Текст книги "Гламорама"

Автор книги: Брет Истон Эллис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

1

– У тебя есть способности, – говорит Джейми.

В моем флэшбеке мы сидим в общей комнате в Кэмдене, одна бутылка пива «Molson» на двоих, темные очки на глазах, взгляд тусклый, между нами на столе лежит очищенный, но нетронутый апельсин, и мы уже прочитали наши гороскопы, на мне футболка с надписью «ЕСЛИ ТЫ ЕЩЕ НЕ УДОЛБАН, САМОЕ ВРЕМЯ НАЧАТЬ», и я жду, пока высохнет мое мокрое белье, а она то играет с карандашом, то нюхает таиландскую орхидею, посланную ей каким-то тайным воздыхателем, и какой-то попсовый хеви-метал – то ли Whitesnake, то ли Glass Tiger – доносится непонятно откуда, выводя нас из себя, и ее дилер не приедет до следующего вторника, поэтому мы практически не реагировали ни на что происходившее вокруг, а небо начинало хмуриться прямо у нас на глазах.

Мы сидели в общей комнате и говорили о том, как измельчали все вокруг, обсуждали романы, которые у нас были со всеми этими мелкими людишками, а затем Джейми заметила то ли особо ненавистное лицо, то ли бывшего любовника (как правило, эти две категории полностью совпадали), наклонилась ко мне и поцеловала, даже прежде чем я успел вымолвить: «Что за дела?» Парень – по-моему, его звали Митчелл – прошел мимо. Ей было мало того, что мы уже трахались недели две – ей нужно было, чтобы все кругом знали об этом.

– Ну и умотался я прошлой ночью, – зеваю я и потягиваюсь.

– Ты был просто великолепен, – говорит она.

– Постригись, – бурчу я в сторону какого-то типа с «конским хвостом», прошмыгнувшего мимо, а Джейми заметила за окном садовника, подстригающего куст роз, и кокетливо облизнула губы.

Ее длинные ногти всегда были покрыты белым лаком, и она обычно начинала предложение со слов «Вопреки общераспространенному мнению…». Она презирала мужчин в бейсболках, но сама носила бейсболку, когда ей казалось, что ее волосы плохо выглядят или ей не хотелось их мыть с похмелья. Остальные излюбленные ее пунктики по поводу мужчин были легко предсказуемыми: она терпеть не могла, когда кто-то изображал из себя негра, пятна мочи или спермы на трусах в обтяжку (разновидность мужского нижнего белья, которую она ненавидела), плохо выбритые щеки, когда оставляют засос, когда ходят повсюду с книгами под мышкой («Это Кэмден, черт побери, а не Йейль», – возмущалась она). Она не питала ни малейшего почтения к презервативам, но твердо знала, у кого из парней в колледже есть герпес, а у кого – нет (эту информацию она получала от влюбленной в нее медсестры-лесбиянки в студенческой поликлинике), так что все это была одна сплошная показуха. Шекспир «раздражал» ее.

Когда я сказал ей, что не ищу серьезных отношений, она посмотрела на меня как на сумасшедшего, поскольку я, по ее мнению, был в первую очередь к таким отношениям просто не способен. Я мог сказать ей, что ее соседка по комнате – просто прелесть, а затем пуститься в долгий монолог на тему своих бывших подруг, с упоминанием каждой капитанши болельщиков, которую я когда-либо трахал, кузины, которой я засунул палец во влагалище во время вечеринки в Вирджиния-Бич, или же хвастался тем, как богата моя семья, причем я всегда привирал, потому что очень часто никакого другого повода привлечь к себе ее внимание у меня не имелось, хотя она прекрасно знала, кто мой отец, и видела его не раз по CNN. Она прощала мне кучу недостатков, потому что я был, по ее мнению, «просто чересчур хорош собой».

Поначалу сама она была такой неразговорчивой и безразличной, что мне захотелось узнать о ней больше. Я завидовал этому ее безразличию – оно было полной противоположностью беспомощности, озлобленности, алчности, страданию или стыду других. Но она никогда не была счастлива по-настоящему, и не прошло нескольких дней, как в наших отношениях уже наступила та фаза, когда ее перестали полностью интересовать как я, так и любые мои мысли и мнения. Я изо всех сил старался в постели, пытаясь через секс пробудить в ней остатки совести, отчаянно доводя ее до оргазма, я трахал ее до тех пор, пока пот не начинал ручьями течь с ее раскрасневшегося лица, и она не начинала кричать от боли, и мы занимались этим на матраце, который лежал на полу рядом со стопками книг, украденных Джейми из библиотеки, и парой порнографических журналов, купленных мною для вдохновения, и все время звонил то ее бухгалтер, то ее психоаналитик, то ее двоюродный брат, заблудившийся на Ибице, и мы вели грустные разговоры о том, как она сильно ненавидит свою мать и хочет, чтобы та умерла так же, как и моя, но я слушал ее «внимательно» и старался не придавать этому особого значения, потому что я знал, что ее первый бойфренд погиб в автокатастрофе, возвращаясь к ней из лыжного домика в Браттлборо, где он занимался тем, что изменял ей. «Но он был такой урод, что я об этом даже говорить не хочу», – заключала она порою через час, порою через семьдесят, а порою через восемьдесят минут бесед на эти темы.

Лимузин подкатил к двери одного из общежитий, и группа первокурсников с матрацем, собравшихся понежиться под последними лучами солнца в темнеющем небе, вышла из Бут-Хауса, стоящего на самом краю кампуса. Кто-то открыл бочонок пива, люди начали собираться вокруг него, а ветер, разносивший листья по лужайке, заставил нас с Джейми поднять глаза и заметить, какими голыми стали уже деревья. На экране большого телевизора, висевшего над камином, шло MTV, и какой-то виджей представлял новый клип, но звук был отключен, только шумело в динамиках статическое электричество, и люди болтались по общей комнате в ожидании обеда или начала лекции. Иногда кто-нибудь садился рядом с нами и начинал подслушивать, о чем это мы болтаем, а кто-то еще объяснял у меня за спиной кому-то принципы работы видеомагнитофона. Джейми тупо смотрела на гигантскую надпись «НЕ ФОТОГРАФИРОВАТЬ!», прикрепленную к бессмысленно стоявшей посередине комнаты одинокой колонне, около которой я заметил обнаженный манекен с вывороченными членами, который кто-то сбросил с лестницы, ведущей в столовую.

– У тебя наличные есть? – спросил я ее.

– Не перегибай палку, зайка, – предупредила она, слегка опустив темные очки и обозревая комнату.

Тогда я снял свои очки и изучил свое отражение в стеклах. Она щелкнула пальцами у меня под носом.

– Почему бы тебе не начать жевать с открытым ртом? Или облизывать пальцы после еды?

– Я никогда не рискну взять тебя с собой в приличное место, – парирую я.

– Ну ты задница, – бормочет она, глядя с вожделением на паренька из Бразилии, которого она еще не оттрахала, но через неделю обязательно оттрахает; паренек проходит мимо, подбрасывая коленом футбольный мяч и жуя на ходу багель, – джинсы его очень стильно порваны, на нем – майка с символикой какого-то тренажерного зала.

Я в шутку соглашаюсь с ее утверждением.

– Ты педрила, – зевает она, расправляясь с остатками «Molson».

– Он надевает носки под сандалии, – возмущаюсь я. – И все еще носит кольцо, подаренное ему в память об окончании средней школы.

– Ты тоже еще не тянешь на зрелого мужчину, дружок.

– Все же я не ношу клубные пиджаки.

– Вопреки общераспространенному мнению, этого еще мало, чтобы быть неотразимым.

– Неотразимым? – задыхаюсь я от деланного возмущения. – Плакаты, светящиеся в ультрафиолете, – вот это круто. И бонги – это тоже очень круто.

– Ты – извращенец, – заявляет она восторженно. – Но у тебя есть способности.

Шон Бейтман, с которым она тоже спала, присоединяется к нам, изобразив на лице рассеянную улыбку и кивая нам, хотя никто ему не сказал ничего такого, на что следовало бы ответить кивком. Он громко вопрошает, нет ли у нас травы, попутно сообщая, что Руперта арестовали в Олбани то ли вчера вечером, то ли сегодня рано утром. Я отмечаю про себя, какие у Бейтмана красивые запястья, а кто-то играет на гитаре печальную песню из репертуара Led Zeppelin – по-моему, это была «Thank You», и последние лучи света, проникавшие в комнату через окно, у которого мы все сидели, угасли, и тогда Шон прошептал мне на ухо:

– Все парни думают, что она – шпионка…

Я кивнул в знак согласия и даже выдавил из себя улыбку. Джейми пристально посмотрела на меня.

– Что с тобой? – спросил я, смутившись.

– Тебя очень легко расколоть, – сказала она мне, не смущаясь присутствия Шона.

– Что за дела, зайка? – спросил я, испугавшись так, что даже побледнел.

– У тебя есть способности, – сказала она, улыбнувшись во весь рот. – У тебя определенно есть способности.

Камера показывает панораму моей квартиры под песню Smashing Pumpkins «Stumbleine»: старинный промышленный вентилятор, пустой аквариум, мертвые цветы, канделябр, велосипед, кухня, сделанная на заказ из декоративных камней различных пород, холодильник со стеклянной дверью, кухонный комбайн, давно не мытый и заляпанный смесью пульпы и зерен от биококтейля, набор стаканов для мартини. В ванной плакат кинофильма «Мстители» с Дианой Ригг и свечи Agnиs b., а в спальне – думка, положенная на японский футон ручной работы, а над ними висит премьерный плакат «Сладкой жизни», подаренный мне Хлое на день рождения, а в шкафу все в той же ванной – черный костюм от Paul Smith, черная водолазка, джинсы и белая рубашка, куртки, пуловер ручной вязки, пара спортивных туфель фирмы Hush Puppies яркой расцветки, черные ботинки для трекинга. На столе – талоны на бесплатную выпивку, целая сигара Cohiba, еще не вынутая из пенала, нераспечатанный альбом «Sandinista!» группы Clash на компакте, чек на имя фонда «Спасите тропический лес», возвращенный из-за отсутствия средств на банковском счете, «Светский календарь» за прошлый год, пластиковый мешочек с псилоцибиновыми грибами, полупустая бутылочка «Snapple», упаковка «Mentos», выдранное из журнала фото Тайсона, рекламирующего новую гигиеническую помаду, и на его бицепсе вытатуированы дракон и китайские иероглифы, которые означают «не доверяй никому», а также старый факс-аппарат, из которого в этот самый момент выпадает обрывок бумаги, и я подбираю его и читаю:

ни Марэ, Кристофер Ламберт, Томми Ли, Лорен Хаттон, Клэр Дейнс, Патти Херст, Ришар Греко, Пино Луонго, Штефи Графф, Майкл Джей Фокс, Билли Крадап, Марк Джейкобс, Марк Одибе, Butthole Surfers, Джордж Клинтон, Генри Роллинс, Найк, Ким Дил, Бивис и Баттхед, Анита Хилл, Джефф Кунс, Николь Кидман, Ховард Стерн, Джим Шоу, Марк Романек, Стаси, Уит Стиллман, Изабелла Росселлини, Кристиан Френсис Рот, Ванесса Уильямс, Ларри Кларк, Роб Морроу, Робин Райт, Дженнифер Коннолли, Ру Пол, Челси Клинтон, Пенелопа Сфирис, Глен Клоуз, Мэанди Эриксон, Марк Костаби, Рене Руссо, Йемен, Роберт Родригес, Доктор Дре, Крейг Каллман, Рози Перес, Кэмпион Платт, Джейн Пратт, Наташа Ричардсон, Скотт Вульф, Йоджи Ямамото, Л7, Донна Тартт, Спайк Джонз, Сара Гильберт, Сэм Байер, Маргарет Чоу, Стив Альбини, Кевин Смит, Джим Роум, Рик Рубин, Гари Пантер, Марк Моррис, Бетси Джонсон, Анджела Янклоу, Шеннон Догерти, Молли Рингвальд, О. Дж. Симпсон, Майкл Де Лука, Лора Дерн, Рене Чан, «семейка Брейди», Тони Брекстон, Шабба Рэнкс, сестры Миллер, Джим Кэрри, Робин Гивенс, Бруно Бевилаква ди Сантанджело, Гекльберри Финн, Билл Мур.

Я уже собираюсь перечитать это в четвертый раз, утирая слезы, как вдруг я слышу, что кто-то вставляет ключ в дверной замок, поворачивает его, дверь открывается, и актер, исполняющий роль управляющего домом, – «молодой красавец» – заглядывает внутрь, замечает меня, сидящего в полной прострации на кресле-набивнушке под огромным обрамленным в рамку рекламным плакатом альбома Replacements «Pleased to Meet Me», изумляется, забывает свою реплику, а затем принимается оправдываться.

– Мне показалось, что я слышал голоса, чувак, – говорит он. – Мне показалось, что я слышал голоса.

2

16

Наш корабль окружен бескрайней серо-синей равниной, смотреть практически не на что, только пару раз в день далеко на горизонте появляется тонкая белая полоска, но до нее так страшно далеко, что сразу и не поймешь, земля это или продолжение неба. С трудом верится, что под этим плоским, свинцово-серым куполом или в глубинах обширного и безразличного ко всему океана может существовать жизнь, что в этом аду кромешном может теплиться чье-то дыхание – ведь любое движение в пучине вод столь ничтожно, столь пренебрежимо мало, столь случайно в сравнении с величием океана; в небе же – ни малейших признаков солнца, и воздух кажется полупрозрачным и одноразовым, словно бумажный носовой платок, хотя он все же, в определенном смысле, наполнен светом, и ветер, дующий навстречу нам, летящим в невесомости, все не стихает и не стихает, и за кораблем остается след, голубой, как вода в джакузи, но не проходит и нескольких минут, как след этот вновь растворяется в унылых серых водных просторах. Однажды на небе появляется вполне обычно выглядящая радуга, но ты даже не замечаешь ее, поглощенный размышлениями об огромной сумме денег, которые заработали Kiss этим летом во время своего объединительного турне, или вдруг кит проплывает с правого борта, взмахнув при этом хвастливо хвостом. Когда все вокруг на тебя смотрят, а ты занят мыслями о чем-нибудь постороннем, легче верить в то, что тебе ничего не грозит. Но со всех сторон тебя окружает унылая безбрежность, и не попасть под ее влияние за долгих пять дней почти невозможно.

15

Когда я взошел на борт «Королевы Елизаветы II», на мне по-прежнему был смокинг Comme des Garcons, кроме того к моменту, когда водитель, присланный за мной Палаконом, доставил меня к пассажирскому терминалу на Западной Пятидесятой улице, я чувствовал себя настолько удолбанным, что сама процедура посадки на корабль слилась в моей памяти в какой-то нелепо смонтированный калейдоскоп образов: красные, белые и голубые воздушные шары, парящие в воздухе; толпы фотографов, ошибочно принятых мною поначалу за папарацци; носильщик, заверяющий меня, что мой багаж – выцветшие сумки Gucci, небрежно и наспех собранные, – будет ждать меня в моей каюте, когда («и если» – прибавил он) я туда доберусь; оркестр, игравший «The Lambeth Walk».[103]103
  Модный в 1930-ые годы танец.


[Закрыть] В моем нынешнем сумеречном состоянии я даже не заметил, что о моих «вещах» уже позаботились, поскольку прошел все формальности, связанные с посадкой, – служба безопасности, паспорт, получение золотой судовой VIP-карточки, – без сучка и задоринки. Но я по-прежнему был настолько удолбан, что с трудом поднялся на борт по трапу – да и то при помощи двух ассистентов режиссера, переодетых статистами, которые вели меня под руки с обеих сторон, и насильственно влитой в меня чашечки тройного эспрессо из Starbucks, и как только я оказался на палубе, оркестр принялся разухабисто играть «Anything Goes».

Очутившись в каюте, я открываю бесплатную бутылку «Perrier-Jouet» – подарок от компании – и запиваю шампанским пару раскрошившихся таблеток ксанакс, после чего плюхаюсь в чересчур туго набитое кресло. Мои глазные яблоки опухли и болят, и оглядеть обстановку мне удается, только поворачивая их с трудом то в одну, то в другую сторону: телефон, миниатюрный холодильник, первоклассная кровать, наглухо задраенный иллюминатор, помутневший от соленого воздуха, корзина со свежими фруктами и букет цветов, на который я бросаю угрюмый взгляд. Все так же безразлично я отмечаю присутствие телевизора и включаю его с помощью найденного после пятнадцати минут поисков пульта дистанционного управления, лежавшего, как выяснилось («Кто бы мог представить!» – думаю я), на нем сверху. Я пытаюсь сфокусировать взгляд и прочесть буклет, озаглавленный «Добро пожаловать на борт», но тут же начинаю дышать как загнанная лошадь, увидев приглашение выпить коктейль в компании «руководителя круиза». Моя горничная – изящная английская штучка, слегка смахивающая, пожалуй, на миниатюрную Кортни Кокс, – здоровается со мной и, завидев новое ярко-оранжевое пальто-балахон от Versace, которое я только что распаковал и бросил на кровать, гордо улыбается и говорит: «Я вижу, что вы уже успели ознакомиться с вашим спасательным жилетом», а я мямлю в ответ то, что полагается мямлить в подобных случаях, скорее всего я сказал ей в тот раз: «Уважай себя, крошка!», а затем смотрю на нее в упор, пока она не удаляется, и тогда вновь впадаю в ступор.

Затем мы начинаем спускаться вниз по Гудзону, а я заматываю голову в махровое полотенце и начинаю крайне неправдоподобно рыдать, а затем пытаюсь использовать лосьон из подарочного набора, найденного мной в туалете, для того, чтобы подрочить, но я так удолбан, что мне не удается ни добиться хоть сколько-нибудь убедительной эрекции, ни вызвать в воображении какую-нибудь эротическую фантазию с участием Лорен Хайнд, Хлое Бирнс или, на худой конец, Гвен Стефани. По телевизору показывают линию горизонта, как ее видит камера, установленная на носу корабля, и мы проплываем мимо небоскребов и оказываемся под мостом Веррацано, а затем небо темнеет, и параллельный мир поглощает меня, как это часто случается в подобном состоянии, а затем мне снятся какие-то сны, вспомнить которые потом толком я так и не смог: помню лишь, что я подражал звукам, которые издает Барт Симпсон, что Хизер Локлир работала стюардессой, что я целовал Криса О'Доннелла и забавлялся с ним, и все это происходило под саундтрек, представлявший собой ремикс Toad the Wet Sprocket, а спецэффекты были просто зашибись, и создатели фильма наняли лучшего монтажера, какой только существует, так что весь эпизод сработал как единое целое, а в последних кадрах камера наезжала на черную шляпку, которую дала мне Лорен Хайнд, пока весь кадр не заняла украшавшая ее крохотная алая розочка.

14

Первую пару дней «на море» я находился в каком-то ступоре, все еще отходя от недавних событий. Я даже не знал, какой сегодня день – суббота или вторник. Какая, впрочем, разница? Утешался я тем, что спал сутки напролет, пока однажды поздним утром не завыла корабельная сирена, и я проснулся в панике, окончательно осознав то, что материал обо мне в «Details» так никогда и не появится, и тут же смутно вспомнил об учебной тревоге, намечавшейся на корабле, – памятку, на которую я не обратил особого внимания, мне просунули в щель под дверь каюты за вечер до того, как я вернулся с дрянного ужина из корабельного «Queen's Grill». Едва держась на ногах, я отыскал спасательный жилет в ванной комнате внутри какого-то ящика, с виду похожего на гроб, схватил на ходу мои черные очки и промчался с похмельной головой по доброму десятку пустых коридоров и паре крутых трапов, пытаясь следовать указаниям, содержавшимся на плохо отксерокопированной карте, пока не очутился на палубе, битком набитой старцами, которые, сбившись в кучу, гневно взирали на меня, раздосадованные моей медлительностью, и мне оставалось только пробормотать: «Да отстаньте вы от меня!» «Ты надел его задом наперед, сынок», – сказал мне один из судовых офицеров, который, бормоча что-то себе под нос, пытался снять с меня торопливо напяленный спасательный жилет. А еще он сказал мне, похлопав меня по плечу так, что при каждом хлопке я едва не валился с ног: «Не беспокойся, вряд ли он тебе понадобится», и тогда я предложил ему «Mentos» и сказал, что он – вылитый Курт Лодер, что было откровенной ложью.

Я посмотрел на то, что осталось от моих запасов ксанакса, и не только записался на массаж, но и пришел на сеанс. Затем я немного порепетировал, закрепив пару сцен, но потом вспомнил, что их все равно уже отсняли и в газетах появились даже благожелательные отзывы, так что все это было не более чем пустой тратой времени. Повсюду меня окружали сплошные старики и японцы; они толклись вокруг меня, когда я в гордом одиночестве поедал отвратительную еду, которую подавали на ужин в «Queen's Grill», разглядывая при этом номер журнала «Interview» за прошлый месяц, потому что там были сделанные Юргеном Теллером новые снимки Даниелы Пестовой, созерцающей блюдо с китайскими блинчиками, а также фотографическое эссе Корины Дэй о бокалах для мартини, и вообще номер был полон ушибов, и шрамов, и волосатых подмышек, и безупречных, леноватых красавцев, томящихся в невероятных позах перед витринами безлюдных круглосуточных мини-маркетов где-то в провинциальных сумерках, и я думал, с трудом сдерживая слезы и морщась от боли, что на месте этих парней должен был красоваться я.

В оборудованном «долби» судовом кинотеатре показывают один-единственный фильм, «Парк юрского периода», поэтому я часто заканчиваю свой день в казино, где бессмысленно просаживаю деньги, которые дал мне Палакон; я упорно ставлю раз за разом на «двадцать одно» на тысячу долларов фишек и проигрываю их в считанные минуты. В «Королевском салоне» повсюду на длинных диванчиках сидят стареющие пары, увлеченные сборкой невероятных размеров паззлов, которые у них никак не хотят собираться, а я все время теряю ориентацию и оказываюсь неведомо где, пока наконец не забредаю в один из многочисленных баров, не сажусь за стойку и не опрокидываю один «май-тай», а то и четыре, и не выкуриваю пачку сигарет, чтобы набраться сил, необходимых для того, чтобы добрести обратно до своей каюты. В одном из этих баров на меня нападает такая тоска, что я даже начинаю флиртовать с каким-то молодым немчиком, а он тут же полушепотом начинает уговаривать меня посетить с ним завтра вместе тренажерный зал, но мне приходится вежливо отклонить приглашение, сославшись на недавно пережитый сердечный приступ. Он участливо переспрашивает: « Ja?»

В следующий раз этого немчика я увидел, когда в гидротермальном центре барахтался возле края ванны с искусственным течением, из которой я затем лениво переполз в бассейн с морской водой, и там немчик снова попался мне на глаза, идущий вразвалочку мимо и как-то уж чересчур самоуверенно демонстрирующий всем свой серебряный пояс, и тогда я забился в одноместную кабинку для ингаляций, где сидел и мечтал о том, что сделаю с теми 300.000$, которые Ф. Фред Палакон даст мне, если я найду Джейми Филдс. Оказалось, что мне столько всего нужно, что я чуть не упал в обморок от ужаса, так что меня пришлось возвращать к жизни с помощью косметической маски и сеанса ароматерапии, который проводило некое существо, сильно смахивавшее на персонаж комикса, в то время как из динамиков гидротермального центра приглушенно доносилась «Hooked on a Feeling» в дурацкой аранжировке для легкого слушания.

Внезапно вся съемочная группа собирается вокруг, а камера следует за мной на благоразумном расстоянии; в кадре в основном Виктор – он стоит у правого борта на верхней палубе, пытаясь раскурить косяк, замаскированный под сигарету, глаза скрыты темными очками, на плечи накинута просторная кожаная куртка Armani. Мне велено изображать тоску по Лорен Хайнд и сожаление о том, как я обошелся с Хлое, – в общем, делать вид, что весь мир, в котором я жил, рухнул. Меня подстрекали отправиться и найти Лорен в Майами, где она отдыхает с Дамьеном, и даже сообщили мне название знаменитого отеля, в котором они остановились, но я поспешно симулировал морскую болезнь, и отснятые сцены пришлось поэтому выкинуть в корзину – к тому же они все равно выпадали из общего настроя картины.

Всю склейку сопровождает «Crash into Me» в исполнении группы Дэйва Мэттьюса – не из-за слов, которые никак не соотносятся с картинкой, а из-за того, что эта композиция «западает в память», «передает атмосферу», «позволяет сделать обобщение», сообщает всему отснятому материалу тот «эмоциональный резонанс», который, как я понимаю, нам никак не удается схватить на пленке. Поначалу мне было на это как-то наплевать, но затем я предложил другую музыку: «Hurt» Nine Inch Nails, но мне сказали, что авторские права безумно дороги, и к тому же песня звучит чересчур «зловеще» для этого эпизода, a «Popular» Нада Серф показалась им «слишком минорной», не соответствующей «духу произведения» и опять-таки «чересчур зловещей». Когда же я сказал им, что эта гребаная история вряд ли может стать еще более зловещей, чем она уже есть, они мне ответили: «Она станет гораздо более зловещей, Виктор», а затем покинули меня.

– Но я… привык жить среди толпы, – пробормотал я в пустоту.

Мимо меня по бесконечным коридорам ковыляют бесчисленные старцы, медленно карабкаются по десяткам широких трапов, бродят по палубам, заблудившись, но при этом притворяясь, что все в порядке, а корабль все плывет и плывет.