Текст книги "Дракула"

Автор книги: Брэм Стокер

Соавторы: Фотина Морозова,Владимир Гопман,Михаил Одесский,Раду Флореску
сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 37 страниц)

«Мэтолч скоро понял ошибку, которую он допустил, позволив этой паре великанов остаться при своем дворе, – они размножались настолько быстро и вели себя настолько грубо, что не прошло и четырех месяцев, как мы обнаруживаем короля Ирландии в попытках избавиться от них. Для этого он построил огромный железный дом, в котором закрыли великанов и затем обложили дом дровами и подожгли, стараясь таким образом избавиться от нежелательных гостей. Эту же тему можно найти в ирландской сказке, называющейся „Борама“… В сказке снова содержатся упоминания о гигантском котле, в который бросили великана и его жену в надежде, что так удастся избавиться от них. Это явно отзвук определенной алхимической практики… При этой практике алхимические Король и Королева помещались в большую купель, которая затем начинала нагреваться. После этого они выходили из купели обновленными и преображенными. Идея, в сущности, та же самая – войти в Котел Возрождения и выйти оттуда обновленным».^[154]

Так вот в чем состоит скрытая основа данного эпизода «Повести о Дракуле»! Дракула вовсе не желает зла нищим, как, впрочем, и другим своим жертвам, с которыми он расправляется различными способами, чаще всего – сажая на кол; он всего лишь желает избавить их от их жалкого состояния (нищеты, уродства, греховности), пропуская через состояние жестокой смерти, из котла которой они должны появиться на свет заново рожденными и совершенными (совершенными воинами?). Однако бытовой характер древнерусской повести не позволяет в полной мере проявиться этому смыслу, который более внятен у Брэма Стокера, в его романе, где правитель маленького и заурядного княжества Валахии Влад Цепеш становится властелином вампиров Дракулой.

2. Зооморфные проекции: волк, дракон, летучая мышь

«Граф улыбнулся, обнажив при этом десны и крупные, острые, волчьи зубы» (гл. II).

«Откуда он появился – не знаю: я услышал его голос, прозвучавший повелительно, потом увидел на дороге и его самого. Он простер руки вперед, как бы отстраняя невидимое препятствие, и волки начали медленно отступать» (гл. I).

Из всех животных, в облике которых появляется Дракула или тех, которых он заставляет служить себе, образ волка, пожалуй, самый очевидный и наиболее легко поддающийся трактовке. В мифологических представлениях многих народов Евразии и Северной Америки этот образ преимущественно связан с культом предводителя боевой дружины (или бога войны) и родоначальника племени, причем эта связь особенно актуальна для ариев Балкан и Карпато Дунайского региона. Многие античные герои-воины носят имена, производные от слова «волк»: Ликург, Ликаон, Ликос, Харпаликос и Харпалике. Способ действия сближает между собой воина и волка: оба – жестокие, лишенные моральных норм, предпочитают нападать стаей и действовать в ночное время; императив благородного фракийца «Да живешь ты войной и грабежом» есть типично «волчий» девиз. Победа над волком/псом есть основной подвиг божества, в результате чего победитель приобретает свойства, способности и облик побежденного; отсюда происходят ритуальные посвящения в его таинства. Молодые воины, как уже упоминалось выше, живут и действуют, будучи объединены в группы, напоминающие таковые у волчат.^[155]

Почитание волка входило в культ Кандаона у фракийцев. Эмблемой противника на войне соответственно является овца/баран. Волк режет стадо баранов, что символизирует беспощадность победителя. Интересно, что современный писатель Михаил Садовяну, повествуя о бесчинствах Влада Цепеша в Трансильвании, которой он мстил за то, что трансильванцы дали приют претендентам на престол Валахии, использует тот же самый образ:

«Еl însuşi a stat în fruntea pîlcurilor sale de calareţi, hotarîndu-le să calce inai semanaturile Bîrsei, apoi sa le dea foc; poruncînd nu abaterea turmelor de pe plaiuri înspre trecatorile munteneşti cu spircuirea lor desavîrşita, ca şi cum toţi lupii veacurilor s-ar fi adunat să sugrume oile ciofanilor, lasîndu-le apoi să putrezească fără scop».^[156]

(«Он стал во главе конных отрядов и приказал им сперва растоптать засеянные поля Бырсы, а затем предать их огню; стада не гнали в Валахию через перевалы, а посекли на месте, словно собрались тут волки со всего света и, зарезав овец, оставили их гнить без пользы».)

Связь Аполлона с волком общеизвестна. Не будем останавливаться специально на культе Аполлона Ликейского, где бог приобретал полностью волчий облик; укажем только, что ликоморфность является связующим звеном между Аполлоном и Аресом (учитывая и роль, которая отводилась волку в культе Марса в Риме), так что противопоставление этих двух античных божеств представляется еще менее правомерным. Эти образы не идентичны, однако, вполне вероятно, растут из одного и того же корня, в качестве которого способно выступать реконструируемое нами божество.^[157]

Необходимо обратить внимание на то, что «для всех мифов о волке характерно сближение его с мифологическим псом», что указывает на связь мифологического символа волка с нижним миром, с миром мертвых. До сих пор все, что относилось к нашему гипотетическому богу Карпато-Дунайского региона, могло характеризовать его как типичное божество «средней зоны», по Дюмезилю; однако могучий образ, вырисовывающийся перед нами, одновременно и воинствен, и хтоничен; он связывает между собою мир земной и мир подземный. В этом мнении нас еще более утверждает рассмотрение таких символов, как змей (дракон) и летучая мышь.

Черты змееподобия свойственны Кандаону и Аполлону – первому более явно. У греческого бога оно сохранилось в виде подвига змееборчества (убийство Пифона), что убедительно свидетельствует о предшествующей хтонической природе змееборца, еще со времен Проппа, который сделал следующее заключение: «Не потому ли герой убивает змея, что исторически он сам есть змей?» Подвиг змееборчества, очевидно, был свойствен и Кандаону, чье змееподобие выражается в том, что его ноги покрыты чешуей; ему свойственна асимметрия тела, в частности, он одноног, а одноногость или хромота указывает на происхождение персонажа от хтонического змея. Это воспоминание, совмещающее черты нижней и средней зон в одном лице героя-воина, сохранилось в героическом (войницком) эпосе румынского народа; так, ср. в описании сбруи коня змееборца Йована Йоргована:

…А седло у него —

Голова змеиная,

А уздечка —

Два змеечка:

Зубами впились,

Хвостами сплелись,

А подпруги —

Две гадюки:

Он словил их

Да скрутил их.

(«Йован Йоргован, река Черна и змей», пер. В. Тихомирова^[158])

См. также по этому вопросу мнение В. М. Гацака, сближающего образ Йована Йоргована с образом нартского богатыря Батрадз,^[159] грозного воина и в бою, и вне боя,^[160] который соотносится с Индрой примерно так же, как реконструируемое нами божество соотносится с Кандаоном.

Дракула открыто хтоничен и уподоблен змею. Это выражается как в его имени, означающем «сын дракона», так и в его modus operandi и многочисленных описаниях Стокера, подобных нижеприведенному (гл. III):

«Но мое любопытство быстро перешло в чувство отвращения и страха – я увидел, как он медленно вылез из окна и пополз по стене над ужасной пропастью, его плащ развевался, подобно огромным крылам.

Я не поверил своим глазам, подумал было, может, это игра лунного света или причудливое отражение теней, вгляделся внимательнее – и сомнения исчезли. Я ясно видел, как его пальцы и носки ботинок нащупывали зазоры между камнями, из которых с течением времени выветрилась штукатурка; карабкаясь по выступам и неровностям, граф, как ящерица, быстро спускался по стене».

Обозначение соединения средней и нижней зон путем соединения мифологических символов волка и змея может расцениваться как древнейшая тайна Карпато-Дунайского региона. Чудовище, представляющее собою дракона с головой волка, по всей вероятности, изначально олицетворяло того, чьим повторением спустя века стал граф Дракула – истинный змееволк, в одном лице – воин и властитель нижнего мира.

Особенный интерес представляет символ, ставший общераспространенным знаком вампира, – летучая мышь. Чтобы дать ему удовлетворительную трактовку, мы предпочитаем начать с обыкновенной мыши – образ, который поначалу также широко использовался в произведениях жанра ужасов, посвященных этой теме; так, в фильме «Носферату» эти грызуны омерзительно копошатся в ящиках, наполненных землей, которые служат жилищем вампира.^[161] Логическое объяснение в данном случае не замедлит себя ждать: вампир Носферату (граф Орлок) несет с собой чуму, чумные бациллы передают при укусе блохи, паразитирующие на грызунах, в том числе мышах и крысах. Но указанные паразиты обитают также на тушканчиках, сусликах и хомяках – хомяки не фигурируют в произведениях жанра ужасов и не кажутся нам зловещими, следовательно, дело не в блохах. Учитывая вышесказанное, предпочитаем выдвинуть более основательный довод.

В действительности мышь является, несомненно, хтоническим животным. Убедительно показано, что мифологическое сознание идентифицирует антагониста с мышью. Не случайно в «Батрахомиомахии», античной пародии на «Илиаду», лягушки занимают место олимпийцев, а мыши – гигантов. Подобно гигантам, мыши земнородны, т. е. выступают в качестве хтонических воплощений сил хаоса. Семантически и этимологически мышь в древнегреческом языке тождественна земле, может рассматриваться как мифический первичный материал космоса. Кроме того, в реликтовых языках на Балканах основа «arga» (е-) означала «мышь», «мышиная нора» и употреблялась в значении специализированного помещения (баня, ниша в церкви, вход в пещеру и др.), что напоминает нам, с одной стороны, об инициации (учитывая толкование, данное символу пещеры М. Элиаде в работе «Залмоксис: исчезнувший бог»), с другой стороны, о входе в логово хтонического чудовища – дракона. Эта параллель правомерна. Известно, что у фракийцев, обитавших на р. Стримон, роль ритуальной строительной жертвы играла мышь,^[162] что также может объясняться близостью между драконом и мышью: путем победы над антагонистом змееборец создает космос, следовательно, тело антагониста приносится в жертву и ложится в основание при любой постройке.

Таким образом, летучая мышь есть, в некотором смысле, логическое завершение образа обыкновенной мыши. Она более мышь, нежели собственно мышь: она летает во мраке, принадлежа силам нижнего мира, подобно дракону, у нее кожистые крылья, как у дракона.

3. Смерть, чума и вампиры

Указанная связь с нижним миром призвана также обеспечить реконструируемому божеству роль властителя смерти причем как эпизодической, так и (особенно) – массовой: война и эпидемии. Эта роль отчетливо вырисовывается в случае Кандаона, которого принято отождествлять с «дунайским (иначе „фракийским“) всадником» Хэросом, или Хэроном (He'ros); скульптурные изображения этого божества в виде юноши в развевающемся плаще и с копьем верхом на коне обнаруживаются в изобилии в областях, прилегающих к Дунаю, на территории древних Мезии и Дакии, актуализируясь в период Dacia Romana. В настоящее время общепризнанной точкой зрения может считаться взгляд на него как на бога войны и вместе с тем проводника душ в загробное царство, этимологически «Хэрос» близок к греческому Гермесу. Губительные стрелы Аполлона приносят смерть старикам, иногда поражают без всякого повода; вместе с сестрой он убивает детей Ниобы. Ненасытным божеством чумы выступает Носферату в фильме Мурнау,^[163] напоминая Аполлона в «Илиаде», насылающего моровую язву на лагерь ахейцев:

…

Так вопиял он, моляся; и внял Аполлон сребролукий:

…

Быстро с Олимпа вершин устремился, пышущий гневом,

Лук за плечами неся и колчан, отовсюду закрытый;

Громко крылатые стрелы, биясь за плечами, звучали

В шествии гневного бога: он шествовал, ночи подобный,

Сев наконец пред судами, пернатую быструю мечет;

Звон поразительный издал серебряный лук стреловержца.

В самом начале на месков напал он и псов празднобродных;

После постиг и народ, смертоносными прыща стрелами;

Частые трупов костры непрестанно пылали по стану.

(«Илиада», I, 43–53^[164])

Функция инициации отступает на второй план перед масштабами бедствия. Однако от этого она не перестает существовать. Гипотетическое арийское божество – не только губитель, он еще и целитель. Владение врачебными познаниями присуще Кандаону: все военные герои обыкновенно специалисты по лечению, а сама воинская инициация включала в себя проверку медицинских познаний. Аполлон – врач, защитник от зла и болезней, отец врачевателя Асклепия. Двуединость губителя/целителя есть не что иное, как двусмысленность инициации, которая одновременно и смерть, и оживление, и всегда зиждется на знании о смерти; только тот, кто убивает, способен исцелять, и наоборот.

Посвящение в вампиры имеет изначально отрицательную окраску. Однако в романе Стокера (гл. XXII) содержится намек на иную возможность, пространство другого мифа, в котором Дракула был бы не губителем, а целителем, избавляющим от заразных болезней: «Ведь он может смеяться над смертью, ему нипочем эпидемии, от которых вымирают целые народы. О, если бы он был от Бога, а не от дьявола, каким бы мощным источником добра стал он для нас».

4. Между солнцем и луной

Аполлон – солнечный бог, вампиры, очевидно, избегают солнца, предпочитая действовать под покровом ночи, в особенности озаренной луной. Как нам выбраться из этого противоречия? Противоречие, в действительности, мнимое. Как указывает А. Ф. Лосев, «…ни один древний текст не свидетельствует нам об Аполлоне как о боге Солнце. То, что широкая публика, а в значительной мере также и наука отождествляет Аполлона и Солнце, явилось результатом указаний на это в поздней античной литературе. Классической греческой литературе это отождествление чуждо».^[165]

Но даже если бы солнечность была изначально присуща нашему персонажу, ничто не меняется так легко, как соотносимость какого-либо божества со светилом, солярность инвертируется чаще, нежели половая принадлежность, а на Карпатах всегда любили игры с тем и с другим; отсюда эти их женоподобные красавцы Фэт-Фрумосы и мужественные охотницы Косынзяны, чья очевидная андрогинность уравновешивается только их вступлением в брак. Связь со светилами, очевидно, имела место, в особенности если учесть огненный (солнечный?) взгляд Кандаона, что сближает ею с Индрой, однако этот признак не относится к числу главных.

Как показывает материал археологических исследований Г. Б. Федорова, существует тип изображения фракийского всадника со спутником, которым является иногда его близнец, иногда женщина, что расценивается как изображение солнца и луны,^[166] хотя данная гипотеза не получила достаточного обоснования.

5. Дракула и святой Георгий

Зачастую языческие боги того или иного народа с принятием христианства переводились в разряд нечистой силы. Православные народы оказались более милостивы к побежденным, так, у румын богиня Диана перевоплотилась в любимую героиню сказок Иляну Косынзяну, или Сынзяну (от искаж. лат. Sancta Diana; имя «Ileana» = «Elena» соответствует лунной природе богини); у русских функции некоторых языческих божеств передались православным святым, как это произошло со святым Власием, ставшим покровителем скота вместо Велеса. Есть основания утверждать, что преемственность такого рода можно проследить между реконструируемым арийским божеством и святым Георгием, что имеет непосредственное отношение к нашей теме. Не случайно святого Георгия считал своим небесным покровителем исторический Влад Цепеш, не случайно изображение этого святого красовалось на дверях любимого Цепешем Снаговского монастыря, ставшего местом смерти валашского господаря. Согласно Стокеру (гл. I), в ночь на святого Георгия справляют свой праздник вампиры, главный среди которых – граф Дракула: «Канун святого Георгия. Неужели вам не известно, что сегодня, когда часы пробьют полночь, вся нечисть этого мира получит власть на земле?»

Традиционная византийская иконография святого Георгия – на коне, в развевающемся за плечами плаще, с копьем – близко напоминает изображение дунайского всадника. Функция змееборчества, несомненно, присуща ему, до такой степени, что тема драконоборчества вытесняет все другие мотивы его иконографии и ложится в основу многочисленных произведений искусства. Он сам воин и покровительствует воинам. Он повелевает волками; иногда называется «волчьим пастухом»: его стадо – это волки. Вот какую пословицу, относящуюся к святому Георгию, приводит В. Скуратовский:

«Що у вовка на зубах, те йому Егорiй дав».^[167]

Кроме того, он сообщает о некоторых обычаях празднования Дня святого Георгия. Согласно гуцульским поверьям, святой Юрий был покровителем не только домашних животных, но и волков. Гуцулы верили, что он ездит по полю верхом на белом коне и принимает под свою опеку животных, которых впервые выгнали пастись. При этом говорили:

«Святий Ягорiй Побiдоносець iхав на Осiянськiй горi на червоному конi звiрив-вовкiв збирати – не ходiть мого стада поiдати».^[168]

Власть над миром мертвых присуща осетинской проекции образа святого Георгия – Уастырджи. Вот эпизод из нартского эпоса: братья Дзерассы погибли, и одна она не в силах похоронить их. «В это время Уастырджи – могучий дух на трехногом коне – с борзой собакой своей опустился с небес на землю». Дзерасса обещает Уастырджи стать его женой, если он поможет похоронить ее братьев, но обещания не сдерживает и уходит от него к владыке вод Донбеттыру. Уастырджи гневается:

«– Подожди же, беда твоему очагу! – сказал Уастырджи. – В этом мире мне тебя не поймать, но куда ты денешься от меня в Стране мертвых?»

Приходит время, и Дзерасса, подчиняясь закону всего живого, умирает. Перед смертью она наказывает сыновьям ночью охранять ее могилу. Нерадивому сыну Хамыцу скоро наскучило нести эту вахту, тем более что он не верит, будто кто-то может покушаться на покойницу.

«Но только отдалился он от могилы, как склеп ярко осветился и вошел туда Уастырджи. Ударил он Дзерассу своей волшебной войлочной плетью. Ожила Дзерасса и стала в семь раз лучше, чем была при жизни. А уходя, Уастырджи снова ударил ее своей волшебной плетью, и жизнь снова покинула тело Дзерассы».^[169]

Этот сюжет интересен тем, что выглядит инвертированной копией ситуации «Граф Дракула и его жертва»: потусторонний насильник не подвергает героиню смерти, пусть даже двусмысленной смерти, служащей превращению в вампира, – напротив, он ее оживляет.^[170]

Вот таков, в своих древних основах, образ предшественника графа Дракулы: соединяющий несоединимое, карающий и защищающий, привлекательный и отталкивающий, абсолютно аморальный… Миф вообще аморален; он отнюдь не призван делать человека лучше и добрее или обосновывать нравственные устои, поскольку понятия «черное – белое», «добро – зло» каждый миф устанавливает сам для себя, истинный же его смысл лежит за пределами сюжета.

IV

Однако для викторианца Брэма Стокера мораль священна. Каковы бы ни были его оккультные увлечения, добро для него есть Добро, и зло есть Зло, и языческие божества, проецирующиеся на образ не-умершего трансильванского аристократа, суть бесы. После Христа инициация, наделяющая человека бессмертием, может быть только негативной. Вампир бежит от креста, освященная облатка выжигает клеймо на лбу запятнанной его нечистым прикосновением женщины, подтверждая: нет общего между Богом и мифом. Стокер, наделивший своим именем (Абрахам) главного вампироборца Ван Хелсинга, хотел выступить на стороне Бога – и, следуя мифотворческому таланту, оказался на стороне мифа: викторианцы-вампироборцы написаны плохо, схематично, Дракула – объемно, подробно, конкретно, так, что стал для миллионов людей реальнее, чем сама книга и ее автор, которому не оставалось ничего иного, как удалиться на покой, ибо озарение, посетившее его, случается только раз в жизни и никогда уже не повторяется…

Впоследствии Стокер опубликовал и другие свои произведения, художественные (среди них экранизированный роман «Логово Белого червя») и документальные (в частности, «Личные воспоминания о Генри Ирвинге»), но ни одно из них не превзойдет славой «Дракулу». В апреле 1912 года он тихо угас в своем спокойном жилище в центре Лондона, на Сент-Джордж-сквер (объяснить ли совпадением то, что эта улица носит имя святого Георгия?). До немецкого фильма «Носферату», первого из серии вампирских кинохроник, оставалось десять лет. Персонаж, выпущенный на волю, только начинал победоносное шествие по всему миру…

Следующий шаг мифологизации – превращение мифотворца в персонажа созданного им мифа. Стокер разделил участь Влада Цепеша, посмертно выступив в роли персонажа нескольких литературных произведений и фильмов ужасов. В романе Брайана Олдиса «Dracula Unbound» Стокер лично встречается с Дракулой, в фантастическом американском сериале «Пятница, 13-е» он фигурирует в эпизоде под названием: «Невеста барона (история вампира)».

Интересно: встретил ли Брэм Стокер в загробных странствиях героя своего романа? И если да, то что они сказали друг другу? Но взоры смертных туда не досягают… А для нас они и по сей день бродят, то отдаляясь, то сближаясь, по туманным полям литературы ужаса, на которых в избытке произрастают асфодели древнего воображения.

Ф. Морозова

Раду Флореску и Рэймонд Т. Макнелли

«В ПОИСКАХ ДРАКУЛЫ»

(Подлинная история Дракулы и предания о вампирах)^[171]

(фрагменты из книги)

РЕАЛЬНЫЙ ДРАКУЛА

(1430/1431–1462)

ТИРАН ИЗ ТРАНСИЛЬВАНИИ

Брэм Стокер совершенно правомерно сделал местом действия своей книги романтическую Трансильванию, хотя подлинный замок Дракулы находится приблизительно в 140 милях от вымышленного. Дракула, как удалось установить, родился в 1430 или 1431 г. в Трансильвании, в 65 милях к югу от Бистрицы, в старинном немецком городке – крепости Шассбург (по-румынски Сигишоара), – милом средневековом сакском городке. На доме, в котором он родился, установлена мемориальная табличка в честь его отца – Дракула. Это типичный немецкий бюргерский дом – в ряду таких же домов XV–XVI в. Отличаясь друг от друга лишь окраской, они образуют узкую, мощенную булыжником улицу, которая ведет к старой крепости, возвышающейся над городом.

Дракула провел здесь детство и юность, довольно часто совершая поездки в немецкие земли. Вероятно, еще совсем младенцем, в феврале 1431 г., его возили в Нюрнберг, где при дворе императора Священной Римской империи Сигизмунда Люксембургского его отец был посвящен в рыцари полувоенного, монашеско-рыцарского ордена Дракона. Тогда же в присутствии нескольких бояр из своего княжества Дракул был назначен господарем Валахии и трансильванских округов Алмаш и Фэгэраш. Клятва, принесенная в Нюрнберге, определяла будущее всех Дракул. Членство в ордене Дракона обязывало их к борьбе как с турками, так и за ненадежный валашский трон. Тогда его занимал Александру Алдя, приходившийся Дракулу братом по отцу. Началась длительная борьба между конкурирующими членами правящей семьи, ознаменованная многочисленными преступлениями, столь характерными для XV в., особенно в Восточной Европе.

Орден Дракона придавал еще большую законность притязаниям Дракула на титул господаря, в связи с чем зимой 1436 1437 гг. Александру Алдя был изгнан из Валахии, центр которой располагался в ту пору близко к трансильванской границе, откуда Дракул в основном и получал поддержку. Трансильвания исторически была всегда связана с Молдавским и Валашским княжествами. После того как римские легионы покинули в 271 г. сравнительно недавно завоеванную ими провинцию Дакию, основная часть романизированного населения, укрываясь от набегов на трансильванское плато с востока, ушла в горы. Таким образом романизированные даки сумели избежать нашествий готов, аваров, гуннов, гепидов, славян, венгров, болгар. Эти племена наверняка губительно воздействовали бы на латинский язык и обычаи даков, если бы те остались на плато. Лишь когда набеги прекратились, они спустились на равнину, сохраняя, однако, на всякий случай свои горные укрытия. Каждое поколение румын начиная с XIII в. постепенно все дальше продвигалось по равнине. Наконец они дошли до Дуная и Черного моря на юге, Прута и Днестра – на северо-востоке, иными словами, до границ современной Румынии, а также, частично, до пределов древней Дакии. Для Валахии обращение за помощью к Трансильвании было обычным явлением, а выбор первых столиц княжества свидетельством осторожности после выхода из горных убежищ. Первая столица в начале XIV в. – Кымпулунг – находилась у подножия Южных Карпат.

Столица Дракулы – Тырговиште – расположена уже ниже на равнине, но из нее легко попасть в горы. Сам выбор местоположения столицы знаменует собою период возрастающего национального самоутверждения. Бухарест, современная столица Румынии, был укреплен Дракулой в 1459 г. как бастион против турок на реке Дымбовице. Перенесение столицы ближе к Дунаю свидетельствовало о том, что, несмотря на турецкое иго, страна набирала силу в процессе покорения восточных земель. Младший брат Дракулы Раду Красивый, наследовавший его трон, предпочитал жить в Бухаресте по иным причинам – он хотел быть поближе к турецким хозяевам. Ходили слухи, что Раду после длительного пребывания в турецкой столице были небезразличны радости турецкого гарема. Сплетничали также, в основном из-за его красоты, и о том, что он был одним из длинноволосых мальчиков султана Мехмеда. Как бы то ни было, правление Раду ознаменовало собою завершение героического этапа в истории Валахии и начало вынужденной капитуляции перед султаном: взаимоотношения между Валахией и Константинополем определялись договором, в котором местные князья объявлялись вассалами султана.

Прочно укрепившись на валашском троне, Дракул, хитрый политик, почуял, что чаша весов зыбкого политического равновесия быстро склоняется в сторону властолюбивого турецкого султана Мурада II.^[172] Турки уже покорили сербов и болгар, султан готовился к разгрому греков. В этой ситуации Дракул начал плести первую из своих многочисленных интриг, вероломно заключив союз с турками против прежнего покровителя – императора Священной Римской империи. В 1438 г. Дракул с сыновьями Мирчей и Дракулой сопровождали султана Мурада II в одном из его частых набегов на Трансильванию и по турецкому обычаю убивали, грабили, сжигали все на своем пути. Впервые Дракулы, называвшие себе «трансильванцами», пришли на родную землю как захватчики. Но трансильванские города, хотя и испытали на себе всю жестокость их набегов и грабежей, все-таки предпочитали земляков, а не турок. Именно Дракулам предпочли сдаться жители Себеша при условии, что им будет гарантирована жизнь и их не угонят в турецкий плен. Некогда поклявшийся защищать христиан Дракул смог по крайней мере в этом случае спасти город от полного уничтожения.

Повторение подобных инцидентов заставило турок усомниться в преданности румынского князя. Поэтому летом 1444 г. султан Мурад хитростью заманил Дракула на встречу. Не подозревая об опасности, Дракул с сыновьями, средним – Дракулой и младшим – Раду, переправился через Дунай, где их сразу схватили, заковали в кандалы и привезли к султану, обвинившему их в предательстве. Ради спасения жизни и сохранения трона Дракул присягнул на верность Мураду и вернулся на родину, оставив сыновей как заложников. Мальчики были высланы в Малую Азию – в Эгригос, где находились под домашним арестом. Дракула был пленником турок до 1448 г., Раду – гораздо дольше и, обладая слабым характером, легче поддался турецкому влиянию. В результате, возможно из-за своей красоты, он стал фаворитом султана, со временем официальным турецким кандидатом на валашский трон, а в конце концов – преемником брата.

Дракула в эти опасные годы, когда на карту была поставлена его жизнь, зависевшая от политики родного отца, держался совершенно по-иному. Годы турецкого плена, по сути, заложили основу его извращенного характера. Помимо всего прочего, в эти годы Дракула в совершенстве изучил турецкий язык, познал радости гарема (условия домашнего ареста были не слишком строгими) и превосходно усвоил уроки византийской изворотливости, унаследованной турками от греков.

С тех пор Дракула невысоко ценил человеческую жизнь. В конце концов, его собственной жизни тоже постоянно грозила опасность. А мораль в государственной политике, как он понял и без Макиавелли, вообще несущественна.

По рассказам турецких надсмотрщиков, Дракула, в отличие от своего необычайно послушного брата, был непокорен, хитер, коварен, груб; турки его побаивались. Столь свойственные ему подозрительность и мстительность также сформировались, видимо, в результате того, что он с отцом и братом попал в западню. Более никогда он не доверится ни друзьям, ни врагам. Дракула не щадил никого, кто когда-либо перечил или вредил ему, независимо от социального положения человека. Посланник султана, в свое время заманивший в ловушку Дракула и его сыновей, в 1462 г. попал в плен к Дракуле и после жестоких пыток был казнен, несмотря на обещание валашского правителя отпустить турка с охранной грамотой.

В декабре 1447 г. Дракул стал жертвой собственных интриг его убили оруженосцы Яноша Хуньяди, рассерженного заигрываниями Дракула с турками. Протурецкая линия Дракула объяснялась необходимостью спасти сыновей от неизбежных репрессий и вероятной смерти. Дракула убили на болотах Балтень, на территории древнего, до сих пор существующего монастыря. Вскоре убили и старшего брата Дракулы – Мирчу, в свое время доблестно участвовавшего в походе Хуньяди против турок. Существовали и другие, более личные причины для инспирированных Хуньяди убийств. Вкратце они сводятся к следующему.

Находясь в плену в Адрианополе,^[173] Дракул поклялся, что никогда не выступит с оружием в руках против турок, тем самым нарушив орденскую клятву, данную при посвящении в рыцари Дракона. Благополучно вернувшись на княжеский трон, Дракул осторожно, нерешительно, возобновив клятву верности Священной Римской империи, включился в антитурецкую борьбу. От турецкой клятвы его освободил Папа Римский, и тогда Дракул смог участвовать в балканских походах против султана Мурада, организуемых Яношем Хуньяди. Нерешительность его была вполне понятна: он рисковал жизнью своих сыновей – Дракулы и Раду. И в самом деле удивительно, что турки не обезглавили их.

Старший сын Дракула, Мирча, принял активное участие в длительном антитурецком походе 1443 г., оказавшемся очень удачным: была взята крепость Джурджу, построенная еще дедом Дракулы и в свое время дорого обошедшаяся Валахии. Однако поход на Варну 1444 г., подготовленный с большим размахом, завершился провалом. Погибли молодой, неопытный король Польши Владислав и папский посол Чезарини, а Хуньяди, говорят, удалось бежать лишь потому, что валахи, хорошо знавшие местность, помогли ему спастись. Дракул и его сын Мирча считали Хуньяди лично виновным в столь сокрушительном разгроме христиан. «Султан, – корил валашский господарь, – даже на охоту выходит с более многочисленной свитой, чем двадцать тысяч воинов, выставленных христианской стороной на войну». Военный совет, состоявшийся где-то в Добрудже, счел Хуньяди виновным в поражении христиан и приговорил его, поддавшись уговорам Мирчи, к смертной казни. Но прошлые заслуги Хуньяди, его слава «белого рыцаря» христианства спасли ему жизнь, и Дракул гарантировал ему безопасность при переезде через Трансильванию.