Текст книги "Дракула"

Автор книги: Брэм Стокер

Соавторы: Фотина Морозова,Владимир Гопман,Михаил Одесский,Раду Флореску
сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 37 страниц)

ДРАКУЛА.

Итак, вот оно, логово короля вампиров, которому столь многие хотели вернуть долг. Пустота гроба говорила сама за себя. Прежде чем заниматься женщинами, я положил в гроб Дракулы облатку и тем самым изгнал его, «живого мертвеца», оттуда навсегда.

Затем приступил к выполнению тяжкого долга. О, если бы речь шла хотя бы об одной, это еще куда ни шло! Но три! Трижды проходить через один и тот же кошмар! Если это было так ужасно в случае с милой мисс Люси, чего же можно ожидать от этих незнакомок, переживших века, окрепших с течением времени, если бы они могли бороться за свои оскверненные жизни…

О, мой друг Джон, это была работа мясника; если бы не мысль о той, умершей, и этой, живой, над которой нависла такая опасность, я бы не смог довести дело до конца. Дрожь не оставляет меня до сих пор, хотя, слава богу, мои нервы выдержали. Если бы я не увидел выражение покоя и последующей радости на лице первой женщины перед ее обращением во прах, то есть миг торжества души, то не смог бы продолжить это кровопролитие и в ужасе бежал…

Но вот и все! Теперь мне жаль эти бедные души, я оплакиваю их, думая о том, что им пришлось пережить, и вспоминая промелькнувшее на их лицах выражение блаженного покоя перед превращением в пригоршню праха. Друг Джон, едва я отсекал им головы, как их тела рассыпались, обращаясь в пыль, будто смерть, которая должна была наступить несколько веков назад, лишь теперь настигла их.

Прежде чем покинуть замок, я так заделал все входы, чтобы граф уже никогда не смог войти в него «живым мертвецом».

Когда я вернулся к мадам Мине, она, увидев меня, закричала:

– Скорее! Покинем это ужасное место! Пойдемте навстречу моему мужу, который, я чувствую, уже близко.

Худая, бледная, слабая, но с ясным взглядом, излучавшим энергию.

Я не расстроился из-за ее бледности и болезненного вида, кошмарные воспоминания о безмятежно спящих румяных вампирах были еще слишком свежи.

Итак, с надеждою, хотя и не без страха, мы идем навстречу друзьям и, как уверяет мадам Мина, ему.

Дневник Мины Гаркер

6 ноября. День уже клонился к вечеру, когда мы с профессором отправились на восток навстречу Джонатану. Мы брели медленно, хотя дорога шла круто под гору, сгибаясь под тяжестью одеял и теплых вещей – без них невозможно было обойтись в такой холод и снег. Пришлось также взять и провизию – мы были в полном одиночестве; в окружавшей нас снежной мгле – никаких признаков жилья.

Пройдя около мили, я устала и села отдохнуть. Оглянувшись, увидела на фоне неба четкий силуэт замка Дракулы, венчающего вершину того утеса, у подножия которого мы находились – отсюда открывался чудесный вид на Карпатские горы, расположенные, как казалось, гораздо ниже. Замок предстал перед нами во всем своем величии, на краю пропасти, отделявшей его со всех сторон от соседней крутой горы. Местность была дикой и таинственной. Вдали слышался вой волков – приглушенный пеленой снегопада, он, несмотря на отдаленность, не мог не вызывать страх. Судя по тому, как профессор Ван Хелсинг осматривал окрестности, я поняла, что он ищет безопасное место, куда мы могли бы укрыться в случае нападения. Каменистая, слегка припорошенная снегом дорога по-прежнему вела вниз.

Вскоре профессор позвал меня. Он нашел замечательное место, нечто вроде естественной пещеры в скале. Ван Хелсинг взял меня за руку и ввел внутрь.

– Здесь вы будете в безопасности, а если нагрянут волки, я разделаюсь с ними по очереди.

Он принес наши меховые одеяла, приготовил уютное ложе для меня и, достав еду, стал уговаривать меня поесть.

Но я не могла проглотить ни кусочка, и, как мне ни хотелось сделать ему приятное, мне не удалось себя пересилить. Профессор расстроился, но ничего не сказал. Вытащив из сумки бинокль, он поднялся на ближайший валун и стал обозревать округу.

– Посмотрите! Мадам Мина, скорее! Взгляните!

Я быстро поднялась к нему; он дал мне бинокль и показал, куда смотреть. Неистово кружился густой снег, дул сильный ветер. Однако временами снегопад стихал, и тогда можно было разглядеть окрестности. С высоты даже сквозь снежную пелену угадывалась извивающаяся черная лента реки, а навстречу нам, уже совсем рядом – я удивилась, как это мы не заметили их раньше, – мчалась группа всадников. Они окружали арбу, которая, виляя, как собачий хвост, неслась по неровной дороге. Фигуры всадников четко вырисовывались на снежном фоне, и, судя по одежде, это были крестьяне или цыгане.

На повозке лежал большой прямоугольный ящик. Сердце у меня ёкнуло – я почувствовала приближение развязки. Наступал вечер, и я прекрасно понимала, что существо, находившееся в ящике, на закате обретет свободу и, приняв один из своих многочисленных обликов, вновь ускользнет от нас.

В тревоге я повернулась к профессору – к моему изумлению, его рядом не оказалось. Он был уже внизу – чертил вокруг скалы защитный круг. Вернувшись ко мне, он сказал:

– По крайней мере так вы будете защищены от него!

Ван Хелсинг взял у меня бинокль, тут как раз снегопад на время прекратился, и все стало ясно видно.

– Обратите внимание, как они гонят лошадей, скачут во весь дух. – Помолчав, он глухо добавил: – Хотят успеть до захода солнца. Мы можем опоздать. Да поможет нам Бог!

Снова пошел густой снег и скрыл все из виду. Но скоро прекратился, и Ван Хелсинг опять припал к биноклю.

– Смотрите! Скорее! Скорее! – вдруг закричал он. – С юга скачут два всадника. Это, наверное, Квинси и Джон. Возьмите бинокль! Взгляните, пока не запорошило снегом.

Я посмотрела в бинокль. Всадниками, вероятно, были доктор Сьюворд и мистер Моррис. Во всяком случае, не Джонатан. Оглядевшись, я увидела к северу от них еще двух всадников, мчавшихся во весь опор, и сразу почувствовала, что один из них – Джонатан, а другой, конечно, лорд Годалминг. Они тоже преследовали повозку. Когда я сказала об этом профессору, он от радости по-мальчишески вскрикнул и, внимательно следя за развитием событий, на всякий случай, пока вновь не повалил снег, приладил винчестер при входе в наше убежище.

– Они приближаются, – пояснил он. – Видимо, скоро придется столкнуться с цыганами, а их много.

Я приготовила свой револьвер – вой волков слышался все громче. После очередного снежного заряда, мы вновь приникли к биноклю. Невероятно: у нас тут шел снег, то и дело налетала метель, а там, дальше, ярко сияло солнце, клонившееся все ниже к вершинам дальних гор. Оглядывая окрестности в бинокль, я заметила на снегу движущиеся темные точки: волки – в одиночку, малыми и большими группками они, словно почуяв добычу, сбегались со всех сторон.

Минуты ожидания казались вечностью. Сильные порывы ветра вьюжными вихрями взметали снег, порой ничего не было видно даже в метре от нас, но иногда завывающий ветер разгонял метель, все прояснялось, и мы могли обозревать округу. Последнее время мы так часто наблюдали восход и заход солнца, что уже точно знали, когда и как это произойдет; вот и сейчас было ясно, что скоро оно зайдет. Трудно было поверить в то, что мы провели в нашем скалистом убежище менее часа.

Меж тем всадники значительно приблизились. Подул северный ветер – сильный и устойчивый, он разогнал мрачные тучи, и снег, если и шел, то редкий. Теперь мы могли беспрепятственно обозревать всю панораму. Преследуемые, казалось, не замечали погони или не обращали на нее никакого внимания, однако, когда солнце спустилось еще ниже к вершинам гор, они стали, как бешеные, нахлестывать лошадей.

Расстояние сокращалось. Мы с профессором, держа наготове оружие, затаились за нашим валуном. Я видела, что Ван Хелсинг собран и сосредоточен, полон решимости не пропустить цыган.

Вдруг два голоса прокричали по-немецки:

– Стой!

Один – голос моего Джонатана, крайне взволнованный; другой – мистера Морриса, прозвучавший спокойно и решительно, как приказ. Цыгане, вполне вероятно, не знали немецкого, но тон, который они не могли не расслышать, исключал всякие сомнения относительно его смысла. Они невольно притормозили, и тут же их нагнали с одной стороны лорд Годалминг и Джонатан, с другой – доктор Сьюворд и мистер Моррис.

Вожак цыган, смуглый красавец, сидевший в седле как влитой – настоящий кентавр! – резким голосом приказал своим товарищам не останавливаться. Они хлестнули лошадей, и те рванулись вперед; тогда наши мужчины вскинули винчестеры. В то же мгновение профессор Ван Хелсинг и я поднялись из-за камня, направив на бродяг свое оружие. Видя, что они окружены, цыгане натянули поводья и остановились. Вожак сказал им что-то, и они, вынув ножи и пистолеты, приготовились к нападению.

Вперед выехал вожак и, указав сначала на заходящее солнце, потом – на замок, что-то сказал, я не разобрала, что именно. Тогда четверо наших мужчин, быстро спешившись, бросились к повозке. Наверное, мне следовало бы испугаться, ведь Джонатан подвергался такой опасности, но азарт схватки, видимо, подействовал и на меня, так как я испытывала не страх, а лишь неистовое, непреодолимое желание что-то сделать.

Цыганский вожак отдал какое-то приказание, которое его люди с необычайным усердием бросились, толкая друг друга, исполнять, – мгновенно окружили арбу. Я видела, что Джонатан с одной стороны, а Квинси – с другой пытаются прорваться сквозь живое кольцо; они явно стремились закончить дело до захода солнца. Казалось, ничто не могло остановить их – ни наведенные на них пистолеты, ни сверкающие ножи, ни вой волков позади, как будто рассчитанный на то, чтобы отвлечь их внимание. Стремительность и безоглядная решимость Джонатана, похоже, вызвали благоговейный страх у цыган, они невольно пропустили его.

Он тут же вскочил на арбу и с невероятной, неведомо откуда взявшейся силой поднял огромный ящик и швырнул его на землю. Тем временем мистеру Моррису пришлось силой пробиваться сквозь кольцо цыган. Я, затаив дыхание, следила за Джонатаном, не упуская из виду и мистера Морриса, который отчаянно рвался вперед, пока кто-то из цыган не нанес ему ножевой удар. Продолжая ловко отбиваться своим длинным охотничьим ножом – мне даже показалось, что он вышел из схватки целым и невредимым, – мистер Моррис приблизился к Джонатану, который уже соскочил с арбы, и тут только я увидела, что он прижимает левую руку к боку и кровь струится у него между пальцев. Однако, несмотря на рану, он бросился на помощь Джонатану. Тот отчаянно пытался своим гуркхским кинжалом приподнять крышку ящика с одной стороны, а мистер Моррис охотничьим ножом делал то же самое с другой. Наконец гвозди со скрипом поддались, и крышка была сорвана…

К этому моменту цыгане под прицелом винчестеров лорда Годалминга и доктора Сьюворда прекратили сопротивление. Солнце уже почти касалось горных вершин, тени людей четко вырисовывались на снегу. Я увидела полуприсыпанного землей графа, лежавшего в треснувшем при падении с арбы ящике. На его восковом, мертвенно-бледном лице выделялись зловеще красные глаза, в которых тлело хорошо мне знакомое выражение ненависти; они были прикованы к заходящему солнцу, в них уже сверкнуло торжество…

Но в тот же миг кинжал Джонатана настиг его. Я вскрикнула – кривое лезвие рассекло вампиру горло; и почти одновременно охотничий нож мистера Морриса пронзил ему сердце.

На наших глазах произошло чудо: в одно мгновение тело графа превратилось в прах. Но перед этим на его лице появилось выражение несказанного покоя – в течение всей своей последующей жизни я буду радоваться этому, ибо и представить себе не могла такое благостное выражение на этом страшном лице.

Замок Дракулы четко вырисовывался на фоне багряного неба, и в последних солнечных лучах был ясно виден каждый камень полуразрушенных зубчатых стен.

Цыгане, посчитавшие нас виновниками необычного исчезновения покойника, не говоря ни слова, развернулись и уехали, явно опасаясь за собственную жизнь. У кого не было лошадей, вскочили на арбу и крикнули всадникам, чтобы те их подождали. Волки, уже ретировавшиеся на порядочное расстояние, последовали за ними. Мы остались одни…

Мистер Моррис прилег на землю, опираясь на левый локоть и все так же держась за бок; кровь струилась у него сквозь пальцы. К нему бросились оба медика и я, более не удерживаемая священным кругом. Джонатан встал на колени подле раненого, тот положил ему голову на плечо и со вздохом взял меня за руку. Видимо заметив на моем лице тревогу, он улыбнулся мне и прошептал:

– Я более чем счастлив оттого, что смог помочь вам! О господи! – вдруг вскрикнул он, стараясь приподняться и указывая на меня. – Ради этого стоило умереть! Взгляните! Взгляните!

Солнце теперь находилось как раз на вершине горы, и его красноватый отблеск падал мне на лицо. Охваченные единым чувством, мужчины опустились на колени, и проникновенное «Амен» вырвалось у них.

– Слава богу, все было не напрасно! – воскликнул умирающий. – Посмотрите! Ее лоб чище снега!^[120] Проклятие снято!

И, к великому нашему горю, этот благородный человек тихо скончался с улыбкой на устах…

ЭПИЛОГ

Семь лет минуло после тех тяжких испытаний, и я думаю, мы выстрадали свое счастье. Наш сын родился в день смерти Квинси Морриса. Мина видит в этом глубокий смысл, считая его духовным наследником нашего храброго друга. Его полное имя включает в себя имена всех наших друзей, но мы называем его Квинси.

Этим летом мы вновь побывали в Трансильвании и проехали по тем местам, которые по-прежнему вызывают в нас живые и ужасные воспоминания. Теперь очень трудно поверить в реальность того, что мы некогда видели своими глазами и слышали своими ушами. Не сохранилось никаких следов происшедшего. Лишь замок, как и прежде, возвышается над пустынной местностью.

Вернувшись домой, мы вспоминали прошлое, испытывая при этом светлую печаль; лорд Годалминг и доктор Сьюворд женились и счастливы. Я достал дневниковые записи и весь тогдашний архив из сейфа, в котором они хранились с тех пор, как мы вернулись. Поразительно, но среди них едва ли наскребется пара настоящих документов – за исключением дневников Мины, доктора Сьюворда и моего собственного, а также записей профессора Ван Хелсинга, это в основном машинописные странички. Вряд ли кто-нибудь воспримет их – даже если бы у нас возникло такое желание – как неопровержимые доказательства той немыслимой истории, итог которой подвел, посадив нашего сына себе на колени, профессор Ван Хелсинг:

– Не нужно никаких доказательств, мы не требуем, чтобы нам верили! Но когда-нибудь этот мальчик узнает, какая смелая и благородная женщина его мать. Он уже познал ее доброту и любовь, а позднее поймет, за что так любили ее друзья, столь многим рисковавшие ради нее.

Джонатан Гаркер

Михаэль Бехайм

«ДРАКУЛ-ВОЕВОДА»^[121]

О злодее, который звался Дракул и был воеводой Валахии

О самом лютом из владык,

кто подданных своих

привык тиранить повсеместно,

с тех пор как мир был сотворен,

о злейшем звере всех времен,

насколько мне известно,

поведаю стихами,

как Дракул, злобствуя, владел

Валахией и свой удел

упрочить мнил грехами.

Отец его душил народ;

свирепейший из воевод,

он множил непотребство;

нашелся, впрочем, человек,

который голову отсек

тирану за свирепство;

его за норов зверский,

который всех и вся попрал,

Хуньяди Янош покарал,

чей сын – король венгерский.

Родился Дракул весь в отца;

злодейство множил без конца.

Он вырос вместе с братом.

Молились идолам они,

запятнаны в былые дни

языческим развратом;

от своего поганства

для виду братья отреклись

и вечно выступать клялись

в защиту христианства.

Злоумышлением томим,

хвалился Дракул, что над ним

Всевышнего опека,

и добрым людям на беду

он в пятьдесят шестом году

пятнадцатого века

был избран воеводой,

прибрал Валахию к рукам,

хоть был уже известен там

дурной своей породой.

Изведал Дракул торжество,

но в мрачном сердце у него

неистовство не гасло;

казнил он тех, кто именит,

и первый Дракулом убит

был воевода Ласло.

Он прежде правил тоже.

Тем более жесток и скор

был беспощадный приговор

несчастному вельможе.

А Дракул в ярости тогда

стал жечь большие города

и малые селенья.

Былую выслушав молву,

кое-какие назову

из них без промедленья.

Названья их не тайна,

хоть нет им, кажется, числа;

сожжен был Клостерхольц дотла

и Нойдорф, и Хольцмайна.

Был город Бекендорф сожжен,

включая и мужей, и жен,

и маленьких детишек.

Был Вурценланд наказан так,

как будто каждый там был враг

а весь народ – излишек.

Тех, что в живых остались,

велел он в цепи заковать,

и сына, и отца, и мать,

чтоб скрыться не пытались.

Всех в край Валашский он угнал,

в дороге многих доконал,

как бедный люд ни плакал,

но Дракул бедных не жалел,

при этом также повелел

сажать богатых на кол.

Казнил он голодранцев,

купцов и нищих, словом, всех,

и было много, как на грех,

там юных чужестранцев;

они учились языку,

но Дракул грозный начеку,

и по его приказу

сожгли приезжих тех господ,

не менее четырехсот,

в них усмотрев заразу.

«Волков не пустим в стадо, —

сам Дракул говорил про них, —

и соглядатаев чужих

стране моей не надо».

При этом так он был жесток,

что каждый истреблял росток

затравленного рода,

и сыновей, и дочерей,

как и отцов, и матерей,

чтоб не было приплода.

Детей казнил он малых,

изничтожая на корню

всю разветвленную родню

в гоненьях небывалых.

А если целая толпа

зарыта в землю до пупа,

что может быть ужасней?

В людей пускали тучу стрел,

чтобы никто не уцелел.

Негоже просто басней

считать рассказ подобный.

Людишек свежевать живых,

их жарить в топках огневых

велел властитель злобный.

Когда был схвачен рыцарь Дан,

священников позвал тиран,

и пленника отпели.

Был замысел злодейский дик,

но Дракул все-таки достиг

своей преступной цели.

Был рыцарь обесславлен.

Нельзя сказать, что осужден,

к могиле был препровожден

и тут же обезглавлен.

А Дракул принимал послов

из разных стран и городов,

включая Семиградье;

он всех не прочь был задержать

и на кол всех пересажать,

кто знал, что за исчадье

здесь тайно строит ковы;

и видел в ужасе посол

перед своею дверью кол,

проткнуть его готовый.

Такое Дракул затевал,

что худшее подозревал

в заезжих интриганах.

Послов держал он под замком,

чтобы, болтая языком,

в недружественных странах

не выдали секрета,

а сам он в темноте ночной

на Вурценланд пошел войной,

нагрянув до рассвета.

Он по стране грозою шел,

сжег столько городов и сел,

что перечтешь едва ли.

О, беспощадная судьба!

Жилища жгли, сады, хлеба,

а скольких убивали!

Народу нет защиты.

Уже запуганным на страх

и в деревнях, и в городах

все были перебиты.

И Кронштадт был сожжен дотла.

Там церковь Якову была

посвящена святому,

но не страшась церковных свеч

распорядился Дракул сжечь

предместье, как солому.

В угоду господину

хватали выживших войска,

и юношу, и старика,

всех гнали, как скотину.

Потом на утренней заре

устроил Дракул на горе

подобие застолья.

Себя решил он усладить,

велел он пленных насадить

вокруг себя на колья.

Чем колышки теснее,

как убедился супостат,

охочий до таких услад,

тем завтракать вкуснее.

Кровь обожал служитель зла.

Смотрел он жадно, как текла

кровь жаркая людская.

Любуясь кровью вновь и вновь,

он, погружая руки в кровь,

ел, алого алкая.

Вкус Дракула был ведом,

и мог он, мучаясь тоской,

утехой разве что такой

развлечься за обедом.

Когда во власти палача

бедняги корчились, крича,

смотрел на их мученья,

жестокой тешился игрой

и приговаривал порой:

«Нет лучше развлеченья!»

Старались душегубы,

то мастера кровавых сцен

за членом отрубали член,

то вышибали зубы.

Велел выдергивать власы,

рубить приказывал носы,

рубили также уши.

Повесить каждого могли,

тела поруганные жгли,

спасти мешая души.

Так все, что заставляло

людей отчаянно кричать,

испробовал на многих тать,

но все злодею мало.

А если крик надоедал,

по-свойски жертвам сострадал

он, так что с плеч любая

могла скатиться голова,

и сабля, думал он, права,

их все подряд срубая.

Душил собственноручно

мужчин, и женщин, и детей;

без этих дьявольских затей

ему бывало скучно.

Он разоренье нес церквам.

Святого в Кронштадте был храм

тогда Варфоломея.

Когда вошел захватчик в раж,

там не осталось даже чаш:

вот подвиги злодея.

Послал он капитана,

с которым воинство пришло,

с приказом сжечь дотла село.

Таков был нрав тирана.

Зайдлингом то село звалось,

но сжечь его не удалось.

Отпор крестьяне дали.

Вернувшись к воеводе в стан,

сказал смущенно капитан:

«Такого мы не ждали.

Я рад бы, сударь, сжечь их,

но так дерутся мужики,

что биться с ними не с руки,

сил выше человечьих».

Был Дракул гневом обуян,

и тут же на кол капитан

без лишних слов посажен.

Утратил мигом жизнь свою

за то, что не был он в бою,

как следует, отважен.

Тем более дурная

постигла там в конце концов

судьба, как слышал я, купцов

на берегу Дуная.

Шестьсот их было человек,

и смерти лютой не избег

никто, как мне сказали.

Недолго Дракул их судил.

Он многих на кол посадил,

а прочих истязали,

конфисковав товары.

Червонцы Дракул предпочел,

и принесли потом котел

для нестерпимой кары.

Велел он, чтобы, как сельдей,

в котел с водой живых людей

под крышку водворили,

в которой дыры для голов,

и в кипятке такой улов

безжалостно сварили.

Хоть быть разнообразней

чудовищный мог произвол,

предпочитал он все же кол

всем прочим видам казней.

Он в Семиградье не дремал.

Людские кости тать ломал

И радовался хрусту;

людей рубил по всей земле,

как рубят где-нибудь в селе

по осени капусту.

Так Дракул-кровопийца

губил и взрослых и ребят;

сажая на кол всех подряд,

торжествовал убийца.

Настолько полюбил он зло,

что наихудшее влекло

жестокого тирана.

Жег Дракул, резал и громил.

Нерона, Ирода затмил

и Диоклетиана.

Кромсал живых вначале,

на раны сыпал соль

потом и в кипятке варил крутом,

а многих жарил в сале.

Свою жестокость он дразнил;

кого хотел, того казнил

на разных эшафотах,

и кожу с жертв своих содрав,

свой кровожадный тешил нрав;

одних он в нечистотах

топил, а неохочих

служить – в цепях гноил стальных;

за волосы вешал иных,

вниз головами – прочих.

Людей приказывал терзать,

носы и уши отрезать,

срамные также части;

злодею сердце веселя,

служили камень и петля

кровопролитной страсти.

Вбивать в глаза и в уши

велел он гвозди, а тела

живые, чтобы кровь текла,

разделывать, как туши.

И жечь, и резать, и колоть

людскую страждущую плоть

дал Дракул полномочья.

Своим псарям он делал знак

и сам науськивал собак,

чтоб разрывали в клочья.

Играл он черепами,

тела гвоздями исколов,

мозг выбивая из голов

дубинами, цепами.

И заставляя лошадей

вдаль по камням тащить людей,

любил свою затею,

и вслед за каждой из телег

в пыли волокся человек,

пока не сломит шею.

С крыш сбрасывал он многих.

Попробуй только в толк возьми!

Стрелял из пушек он людьми,

в жерло вогнав двуногих.

Его повадки таковы:

людей в колодцы и во рвы

бросал с высоких башен.

Он руки-ноги отрубал,

и расчлененный погибал.

Был воевода страшен.

И в злобе сатанинской

казнил он всех его родных,

младенцев отрывал грудных

от нежной материнской

груди, хоть были хороши

младенцы в ласковой тиши,

но маленький ребенок

нередко с матерью страдал

и с нею на кол попадал:

кровь капала с пелунок,

и дьявольской сноровки

порой хватало, чтоб злодей

взамен отрезанных грудей

клал детские головки.

Младенцев жарил он шутя,

чтоб ела мать свое дитя;

он скрашивал досуги

свои, когда, вселяя жуть,

есть заставлял он мужа грудь

еще живой супруги.

Чем кровь лилась обильней,

тем пуще упивался злом,

одних приканчивал колом,

других крушил давильней.

И был при этом Дракул рад.

На кольях прыгал стар и млад,

как прыгают лягушки,

заметив аиста вблизи.

А Дракул: «Дело на мази.

Прелестные резвушки!

Как пляшут грациозно!

Ну просто радуется взгляд!»

И снова всех велел подряд

проткнуть, пока не поздно.

Он жителей различных стран,

язычников и христиан,

русинов и валахов,

цыган, евреев истреблял,

во многих ужас он вселял,

рассказывают страхов

о воеводе много.

Велел цыгана одного

повесить он за воровство,

но поднялась тревога

среди цыган, и говорят

они владыке: «Наш он брат,

нам выдайте вы брата!»

Ответил Дракул: «Что за вздор!

Достоин виселицы вор.

Где грех, там и расплата». —

«Такого приговора

не допускает наш закон, —

цыгане лезли на рожон, —

нельзя повесить вора

поскольку, сударь, вешать нас

монарший запретил указ,

и чтите вы корону».

К преступнику, однако, строг,

коварный Дракул превозмог

подобную препону;

велел своим клевретам

сварить виновного в котле,

и живших на его земле

цыган созвал при этом.

Как соучастники вины,

цыгане были все должны

есть варево с костями.

Другой послушайте рассказ.

Почтенный гость в недобрый час

был странными вестями,

ходившими в народе,

в злосчастный город привлечен,

и, видом кольев удручен,

пошел он к воеводе.

На кольях частых, словно лес,

висело множество телес,

отравленных распадом.

Не устрашившись никого,

сказал он честно, каково

дышать подобным смрадом.

Задет его словами

был Дракул, говорят, всерьез

и гостя выше всех вознес

над всеми головами.

И на колу своем смельчак

не мог почувствовать никак

отвратного зловонья.

Священник среди бела дня

явился, Дракула виня

в разврате беззаконья.

Он, дескать, слишком злобен,

избрал дурной, преступный путь,

и то, что отнял он, вернуть

он людям не способен.

Увещеванье за хулу приняв,

позвал злодей к столу

священника радушно.

Был с виду Дракул не свиреп,

крошил ему в тарелку хлеб,

ел крошки тот послушно,

ловил за крошкой крошку,

казалось, даже на лету,

прилежно поднося ко рту

обеденную ложку.

А Дракул говорит: «Ответь!

Тот, значит, не спасется впредь,

кто на чужое льстится,

и не уйдет он от суда?»

Ответствовал священник: «Да!

Такое не простится». —

«Ешь не мои ли крохи, —

заметил Дракул, – ты со мной?

Ты обличен своей виной.

Твои делишки плохи».

Так, приглашен сперва к столу,

поп оказался на колу

по воле негодяя,

а Дракул повелел созвать

на пир отборнейшую знать,

ответить заставляя

всех на вопрос опасный,

который, в сущности, таков,

чтобы сорваться с языков

мог помысел негласный;

спросил он избранных господ,

кто помнит, сколько воевод

Валахией владело;

и каждый называл, как мог,

число властителей и срок

земного их удела.

Так воевод немало

припомнили наверняка;

у юноши и старика

число не совпадало;

кому что в голову пришло,

однако точное число —

по-прежнему загадка;

попробуй всех перебери!

Один сказал, десятка три,

другой, что два десятка.

Не находя ответа,

свел их число юнец к семи

перед знатнейшими людьми;

была их песня спета.

Рек Дракул: «А по чьей вине

сменилось в бедной сей стране

властителей так много,

как это было до сих пор?

За этот гибельный позор

судить вас нужно строго».

Старейших и юнейших,

всех без изъятья осудил;

на колья Дракул посадил

пятьсот мужей знатнейших.

Бабенка с Дракулом жила

и оказалась тяжела.

Велел другой бабенке

он в дело вникнуть, а потом,

к симптому приобщив симптом,

о будущем ребенке

по всем статьям подробный

отчет представить, но живот

он первой взрезал, чтобы плод

узреть, ему подобный,

в чем он увериться готов,

срамную часть ей распоров;

как лес для дровосека,

для Дракула был весь народ.

Пошел шестидесятый год

пятнадцатого века.

И в день Варфоломея

он двинул войско в край лесной.

Шел на валахов он войной

и уводил, зверея,

с собой мужской и женский пол,

творя великий произвол.

Угнал он половину

народа, свой потешив нрав;

что делал он, их всех собрав,

сказать я не премину.

Поддев людей крюками,

всех перевешал, как хотел,

веля рубить капусту тел

ножами и клинками.

А что касается других,

на колья посадил он их,

пронзая плоть живую;

как жгут обычные костры,

он жег деревни, жег дворы,

о чем я повествую.

Сажая на кол пленных,

оставил Дракул по пути

не меньше тысяч тридцати

невинно убиенных.

Прошло не более двух лет,

и вновь спасенья нет от бед.

Скорбям не видно края.

На Шилтерн двинулся тиран,

язычников и христиан

везде уничтожая.

Смерть лучше поруганья.

Убито тысяч двадцать пять.

Подобному подсчету внять

нельзя без содроганья.

Красавиц множество в плену.

Из них избрать себе жену

не прочь иной придворный.

Не убивать просили дев,

чем привели владыку в гнев.

Дух чуя непокорный,

узрел врагов опасных в тех,

кто осмелился любить;

в куски велел он изрубить

капусту тел прекрасных.

Предпочитая миру брань,

платить был должен Дракул дань

турецкому султану.

Напоминал ему посол о том,

что срок платить пришел.

«Тебе платить не стану,

но до скончанья года

султану вашему я сам,

что полагается, воздам», —

ответил воевода.

Послы поверили сперва

в миролюбивые слова,

которые морочат,

но Дракул им нанес урон,

их обточив со всех сторон,

как нож на камне точат.

Без долгих катавасий

велел жестокий кровосос

их писарю отрезать нос

и выгнать восвояси.

Звалась Болгарией страна,

которая вся сожжена

при Дракуле кровавом;

пусть время страшное прошло,

узнать вам следует число

подвергнутых расправам.

Оружием сраженных

там было тысяч двадцать пять,

но как не помянуть опять

всех заживо сожженных!

Пошел на Фуграх супостат,

в походе жег за градом град,

людей уничтожал он.

Был каждый Дракулом гоним.

Рубил он головы одним,

других на кол сажал он.

Послам из Семиградья

Валахия была страшна.

Вся в трупах, вся в крови страна.

Послы, на колья глядя,

их приняли за частый лес,

как будто больше нет небес.

Средь кольев Дракул весел.

Людей варил он, жег, душил,

он многим черепа крушил,

а скольких он повесил!

Вверял свои секреты

советникам он, говорят;

когда явились все подряд

к нему его клевреты,

сам Дракул обезглавил всех,

ужасный совершая грех,

чтобы со всем народом

душа не знала ни одна,

где спрятана его казна,

в земле или под сводом.

Деяния все хуже

он совершал день ото дня,

людские души леденя;

был страх подобен стуже.

Использовать он был готов

приваду из людских голов

в реке для ловли раков.

Его затеи удались.

Друзья казненных собрались,

друзей своих оплакав.

Я пропою о жутком

злодействе: тешился тиран

на ужас жителям всех стран,

своим привержен шуткам.

Надумал Дракул-хлебосол

тех самых раков им на стол

подать, спросив лукаво,

каков на вкус для друга друг,

и тут же все на кольях вдруг.

Забава так забава!

Ища, кто виноватый,

увидев, что у мужика

рубаха слишком коротка,

спросил он: «Ты женатый?»

Мужик ответил: «Сударь, да!»

«Веди свою жену сюда!

И в чем твоя работа?» —

спросил он мужнюю жену.

«Я стряпаю, и шью, и жну,

лениться неохота!»

Не уловив подвоха,

надеялась на похвалу

и оказалась на колу

за то, что шила плохо.

Стыд все-таки для мужика,

когда рубашка коротка

и весь живот наружу.

А Дракул отыскал жену

для мужика еще одну,

сказав: «Служи ты мужу!

Лень хуже злодеянья!

Когда ты мужу повредишь,

ты тоже на кол угодишь,

умрешь без покаянья».

Еще одна быль такова:

при Дракуле монаха два

из ордена святого

Бернарда начали гнусить

и подаяния просить.

«Вам худо, право слово», —

нахмурился властитель.

Они в ответ: «Нас, господин,