Текст книги "Поединок с самим собой"

Автор книги: Борис Раевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

МЕКСИКАНЕЦ

днажды под вечер вышел я во двор и вижу: какой-то длинный парнишка с челкой в синих тренировочных брюках скачет через скакалку.

А невдалеке наши ребята в сквере сидят. И громко всякие ехидные замечания отпускают.

– Нашел работенку! (Это Венька).

– У девчонок подглядел! (Это Макс).

– Дыру в асфальте не протопчи! (Гриша).

– Дыши носом, парень! (Митя Галкин).

– Перебегать улицу перед близко идущим транспортом опасно! (Это Лека. Он всегда какую-нибудь чушь брякнет, но получается почему-то смешно).

А парнишка скачет себе и скачет: то на одной ноге, то на другой, то двумя вместе. Длинный, и руки длинные, и ноги. И будто даже не слышит насмешек. Скачет себе, и челка у него на лбу тоже скачет.

Ну, я-то сразу понял: боксер. У нас в секции тоже ни одно занятие без скакалки не обходится.

– Откуда этот чемпион взялся? – спрашиваю у ребят.

– А он вчера в тридцать седьмую переехал. Вместо Геньки, – говорит Лека.

Вскоре я познакомился с новеньким. Он в наш восьмой «в» стал ходить и в ту же боксерскую секцию при «Зените», где и я.

Мы даже вроде приятелями стали. Ну, не совсем приятели, потому что Женька уж очень молчаливый. Замкнутый какой– то. А я люблю, если друг-товарищ, так чтобы с ним обо всем потолковать: и о боксе, и об аквалангах, и о кино, и о девчонках знакомых.

Вообще, странный он, Женька.

Вот в школе, например, математик им не нахвалится. И физик тоже. И в самом деле, эти предметы он здорово знает. А по литературе – вечно троечки. И по истории.

– А, – говорит Женька. – Кому это нужно?! Так – стихи!

Это его любимое словечко; все ерундовое, никчемушное, все у него – стихи!

Я сперва думал: у Женьки просто мозг так устроен – только точные науки вбирает. А гуманитарные – не способен. Потом гляжу, нет, по географии он – один из первых, и по английскому – тоже…

– Чуд-дак! – сказал мне Женька. – Я ведь кем хочу быть? Капитаном! Капитан дальнего плавания. А капитану без географии да без английского – никак. А литература ему на что? С африканцами об Евтушенко беседовать? Или англичанам декламировать «Мчатся тучи, вьются тучи»?

Ребята наши восхищались Женькой. Вот целеустремленность! Молодец! Выбрал себе дорогу в жизни и прямо, без колебаний идет по ней.

Это верно, конечно. Другие-то наши восьмиклассники, да и сам я, все еще не знаем, куда ткнуться, какую профессию избрать.

Однажды на уроке литературы наша Мария Степановна стала спрашивать, кто кем хочет быть? Ну, Женька, конечно, сказал – капитаном.

– А почему именно капитаном?

Женька стоит, молчит.

Стала учительница других спрашивать. Кто кибернетиком хочет быть, кто – космонавтом, кто – архитектором. А многие, как и Женька, моряками. Ничего удивительного: город у нас портовый, море – прямо из школы видно. С первого этажа, правда, не видно, а с третьего – вся бухта, и длинная песчаная коса, и маяк на острове, и белые пароходы у причальных стенок.

– А ты почему хочешь быть моряком? – спросила учительница у Вовки Шмидта.

Ну, тот стал расписывать: все страны увижу, и тропики, и север, и вообще интересно. Море, всякие там муссоны– пассаты. Со шквалами бороться…

А Женька с места шипит:

– Стихи!

– Странно, – повернулась к нему Мария Степановна. – Ты же сам тоже мечтаешь стать капитаном. И не любишь море?

– Капитаном я непременно буду, – говорит Женька. – А все эти муссоны-пассаты – сплошная лирика. И вообще сейчас океанские лайнеры – такие громадины, что вовсе даже не чувствуют шквала. Волны сами от них отскакивают как от стенки горошины.

…У нас, в боксерской секции, Женька сразу завоевал авторитет. И заслуженно – дрался он, в самом деле, здорово. Ну, еще бы! Оказывается, он уже два года тренируется. Наш тренер вскоре стал через каждые полчаса повторять:

– Вот у кого учитесь настойчивости!

Это у него вроде поговорки стало.

И впрямь, задаст тренер разучить какой-нибудь прием: нырок, или, скажем, удар левой вразрез, так Женька хоть целый вечер готов повторять. И как только не надоест?!

Мы с ребятами обычно с четверть часа пошлифуем удар, и все. Скучно. А Женька один и тот же прием – пятьдесят, сто, двести раз подряд…

– Хочу стать чемпионом. И стану! – однажды по секрету заявил он мне.

«Конечно, станет! – подумал я. – Такое дьявольское упорство».

Через два месяца должно было состояться школьное первенство города. От нашей секции надо было выставить команду, пять человек.

Все мы, конечно, волновались. Всем хотелось попасть в эту заветную пятерку. Только Женька был спокоен. Ну, ясно. Ему– то место в команде обеспечено.

И вот наконец-то тренер объявил состав команды. Первым, конечно, шел Женька. Я попал в запас. Ну, что ж. Запасной – это тоже неплохо. Ведь ребят-то в секции – тридцать шесть. Попробуй, пробейся в первую пятерку!

– Отныне основному составу и запасным надо особенно поднажать на тренировки. И режим особенно строго соблюдать, – сказал тренер.

И вот стали мы готовиться к первенству города.

На занятиях теперь тренер все внимание – нашей восьмерке (пять основных и трое запасных). Остальных ребят займет чем-нибудь, а сам все вокруг нас ходит. Одному стойку подправит, другому подскажет, как лучше провести крюк слева, с третьим ближний бой отрабатывает.

А Женька – тот прямо себя не щадил. Уже к середине занятия его синяя майка на спине совсем черной становилась. От пота. А по вечерам у нас во дворе он то на перекладине пыхтел, то со скакалкой прыгал. Все мальчишки уже привыкли к его скакалке и больше не подшучивали над ним.

Шли дни. И вот однажды, в самый разгар подготовки, Женька вдруг не пришел на секцию.

«Заболел», – подумал я.

И все ребята, наверно, так решили. И тренер тоже.

Но возвращаясь с секции, я встретил Женьку во дворе. Он шел к «Москвичу» со своим дядей. Дядя – высокий, ноги у него длинные, как у журавля. Даже странно, как они влезают в маленький «Москвичок»? Держится дядя важно и вробще – очень внушительный.

Дядя этот недавно к Женьке приехал. Погостить. А раньше дядя с Женькой вместе жили, в одном городе. Мы как раз на дворе в футбол гоняли, когда въехал запыленный «Москвич». Оказывается, дядя прямо из санатория, целые сутки ехал. Теперь «Москвич» стоит во дворе, и уже не пыльный, а наоборот, сверкает как игрушка. Дядя с Женькой каждый день возятся с ним: протирают, смазывают, моют…

– Ты чего? – приступил я к Женьке. – Чего тренировку прогулял?

Но он лишь мотнул головой. Мол, не приставай.

«Не хочет говорить, не надо, – подумал я. – Женька зря не пропустит. Значит, были причины».

Женька влез за дядей в машину. «Москвич» фыркнул, присел, как конь перед прыжком, и с места ходко рванулся вперед.

«Может, дядя против бокса? – подумал я. – Не пускает Женьку?».

У нас были такие случаи. Стукнут кого-нибудь из ребят покрепче, нос расквасят или бровь, а на следующий день явится мамаша и кричит: «Это не спорт! Это варварство! Пусть пьяные мужики дубасят друг друга, а мой Вовочка из интеллектуальной семьи».

Ну, это ведь мамаша, домашняя хозяйка, ей простительна такая несознательность. А Женька нам про своего дядю рассказывал, что он какой-то специалист по турбинам, исколесил весь свет и даже в Индии и в Африке бывал. И охоту на слонов, и бой быков, и небоскребы, и чего-чего только он ни повидал. Такому дяде стыдно против бокса выступать. Против бокса, которым и Джек Лондон, и лорд Байрон, и даже Пушкин, и многие-многие другие весьма интеллектуальные личности увлекались.

На следующее занятие секции Женька опять не пришел. До начала состязаний оставалось уже меньше месяца, и тренер забеспокоился.

– А в школе Евгений был? – спросил он у меня.

Я кивнул.

– Странно…

Я опять кивнул. А что я мог сказать? В самом деле, странно.

– Поговори с ним, – попросил меня тренер. – Узнай, что и как. Может, у него семейные обстоятельства?…

Я пожал плечами. Все возможно. Хотя, впрочем, какие у Женьки могут быть обстоятельства? Семейные обстоятельства?

На следующий день, после уроков, говорю я Женьке:

– Мне поручено с тобой побеседовать.

– А если мне неохота беседовать?

– Нет, – говорю. – Все равно побеседуем.

Отошли мы к окну в коридоре, я и спрашиваю:

– Почему ты вот уже две тренировки промотал? Ведь скоро первенство города?

А Женька говорит, спокойно так:

– А я решил бросить бокс. Глупое занятие. Мордобой.

Я прямо рот раскрыл от удивления.

– Мордобой? А чего же ты раньше этим «мордобоем» так увлекался? Первым у нас был. Чемпионом стать хотел.

– По глупости, – говорит Женька. – По молодости лет…

– Нет, – говорю. – Не финти. Объясни толком, что стряслось. Может, дядя?…

– При чем тут дядя?

– Тогда в чем же дело?

Молчит.

– Ну, в чем же дело? – настаиваю.

– Вот вцепился, как репей собаке в хвост, – говорит Женька. – Не хочу и все тут. Бокс – дело добровольное? Так? А я не желаю добровольно, чтобы меня по роже лупили.

– А раньше желал? Почему?

– Сказано же: по молодости…

Опять мы к началу разговора вернулись. Я уже стал злиться.

Чувствую, Женька тоже сердится.

«Вот сейчас нам бокс и пригодится, – думаю. – Женька, правда, покрепче меня. Ну, да ничего…».

– Значит, ты изменник! Разлюбил бокс?! – нарочно подначиваю я. – Наверно, никогда и не любил…

Женька презрительно фыркнул. Глянул на меня исподлобья.

– Это я-то не любил? Да я, если хочешь знать, и сейчас его страстно люблю. Я его уже три года, как люблю. С того самого дня, как прочитал Джека Лондона «Мексиканец». Помнишь?

Я кивнул. Еще бы! У нас в секции все мальчишки не раз читали этот замечательный рассказ о маленьком молчаливом мексиканце Ривере. Полунищий парнишка, он, чтобы, заработать деньги и купить винтовки для революции, вышел на ринг на неравный бой с могучим чемпионом. Тот был сильнее худощавого, нетренированного Риверы, но Ривера знал, что должен победить, обязательно победить и получить приз, иначе не на что будет купить винтовки. И он выстоял. Выстоял под бурей ударов. Победил!

Я читал «Мексиканца» раз пять и каждый раз прямо– таки преклонялся перед железной волей этого угрюмого мексиканского оборвыша, настоящего солдата революции. Каждый раз, дочитав до той страницы, где несмотря на подкупленных судей, несмотря на враждебность зрителей, мексиканец стремительным ударом валит на брезент самодовольного могучего чемпиона, я хотел скакать и кричать от радости.

– А сколько денег получил мексиканец? Помнишь? – спросил Женька.

«Денег? – я пожал плечами. – При чем тут деньги? Ах, да, приз…» Я напряг память. Сколько? Много. А точно – не запомнил.

– Пять тысяч долларов! – восторженно выкрикнул Женька. – Неплохо, а?!

Я пожал плечами. Женькин азарт был мне непонятен.

– Пять тысяч за полчаса! – сверкая глазами, продолжал Женька. – Я тогда спросил у дяди, сколько это – пять тысяч долларов? Там, за границей. Он сказал – можно автомашину купить. Понял? За полчаса – машину!

Никогда не видел я Женьку таким. Обычно он был спокоен, неречист. А сейчас глаза его пылали, весь он как-то дергался, суетился.

– Ну, и что? – спросил я.

Женька сразу как-то скис. Глаза его потухли.

– А ничего! – вдруг сердито крикнул он. – Прицепился тоже! Гуд бай! Аривидерчик! – и, не глядя на меня, быстро зашагал к лестнице.

Дома я долго обдумывал наш разговор. Все-таки странно! Почему Женька решил бросить бокс? Боится синяков? Ерунда! Женька не из пугливых. И раньше-то ведь не боялся, чего же сейчас вдруг струсил.

И зачем он про «Мексиканца»? И про пять тысяч долларов?

Я опять и опять вспоминал его горящие глаза, его суетливость, когда он говорил об этом огромном призе. Странно, очень странно!..

Я вышел на двор. Женьки не было. Возле «Москвича», крутился его дядя. Он был без пиджака, в трикотажной фуфайке. Дядя то влезал в машину, что-то там делал, то вылезал, поднимал капот и склонялся над двигателем.

Я подошел и стал неподалеку.

Дядя взял какую длинную палочку, утыканную яркими перьями, – она была похожа на огромный, пушистый хвост тропической птицы – и стал ею смахивать пыль с кузова.

Я стоял рядом и смотрел.

– Удобная штука, – сказал дядя и помахал этим птичьим хвостом. – Это я из Японии привез. Не щетка, а прямо пух. Пощупай.

Я пощупал. В самом деле, пух.

– Таким уж краску не поцарапаешь, – продолжал дядя. – Вещь!

Я кивнул. Дядя достал сигарету, щелкнул зажигалкой. Зажигалка была интересная. Как пистолет. Щелкнешь курком – и из дула вылетает пламя.

– Англия, – сказал дядя, погасив огонь. – Ты зажигалки любишь?

Я пожал плечами. Откуда я знаю, люблю или нет, когда я зажигалки никогда даже в руках не держал?!

– О, бывают чудесные! Вот! – из заднего кармана брюк он достал круглую плоскую зажигалку.

Щелкнул, и из нее выскочила балерина. Изо рта у нее, как длинный, красный язычок, вилась струйка огня.

– Французская, – сказал дядя. – Вещь!

Я уже заметил: он то и дело говорил – «вещь»! Это была у него высшая похвала.

«А если… Поговорю-ка я с ним насчет Женьки? – вдруг решил я. – Только как начать?».

Дядя полоской замши протирал никелированные части, а я все не знал, как начать.

– Знаете, – наконец сказал я. – Ваш племянник здорово боксирует. Даже в первенстве города будет участвовать.

Дядя положил замшу в ящичек возле приемника.

– Зачем? – спросил он.

– Как зачем? – я удивился такому странному вопросу.

– Зачем ему бокс? – спокойно повторил дядя.

– Ну, чтобы сильным, и смелым… И вообще… Он даже чемпионом хочет стать…

– Зачем? – опять повторил дядя.

Я внимательно посмотрел на него: шутит, что ли? Нет, лицо у него было вполне серьезное.

Я пожал плечами. Зачем становятся чемпионами?! Ну, становятся и все.

Я вспомнил вдруг наш последний разговор с Женькой. Вспомнил насчет «Мексиканца».

– Ваш Женька хочет быть таким же выносливым, таким же несгибаемым, как мексиканец, – сказал я дяде. – Помните? У Джека Лондона?

Дядя усмехнулся.

– Насчет «Мексиканца» у Женьки неувязочка вышла, – сказал он. – Помнишь, этот Ривера приз получил? Пять тысяч долларов? Помнишь?

Я кивнул. И подумал:

«Заладили. И дядя тоже насчет приза».

– Вот мой Женька по молодости лет и полагал, что у нас чемпионам за победу тоже такие куши отваливают. А я разъяснил ему: это за границей так, а у нас боксеры шиш получают.

– Ну? – воскликнул я. – И что?

– А кому охота, так, задаром, в синяках да ссадинах ходить? Да со сломанным носом? Я ему и посоветовал: лучше плаванием или греблей займись. Все польза. И к морю ближе, и без синяков.

– Превосходно! – крикнул я. – Чудесно!

Повернулся и убежал. Даже не прощаясь, убежал.

Я хотел обязательно, немедленно, тут же разыскать Женьку.

Я обегал все вокруг, и в саду побывал, и в библиотеке, и у ребят. Женьку я нашел возле кино. Он стоял в очереди за билетами.

– Так, – сказал я. – Значит, ты хотел… чемпионом? Чтобы пять тысяч – за полчаса?

Женька молчал.

– А потом передумал? Неувязочка с «Мексиканцем» вышла, да?

Женька молчал.

– Чудесно! – сказал я. – Прекрасно! Просто изумительно! – в груди у меня все ходуном ходило, но я старался говорить спокойно. – А дядя у тебя – прямо мудрец. Ну, прощай, прогоревший чемпион! Далеко тебе до мексиканца! – я повернулся и ушел…

МЫ ЕЩЕ ВСТРЕТИМСЯ…

амолет летел беззвучно. Непривычному это показалось бы удивительным: такая скорость – и ни звука!

Виктор Бантиков сидел, удобно откинувшись на спинку кресла, возле иллюминатора. Но в иллюминатор не смотрел.

Как быстро человек привыкает ко всему!

Если бы лет десять назад, даже не десять, а всего восемь лет назад, ему, тогдашнему шестнадцатилетнему вологодскому пареньку Витьке «Бантику», ученику-газосварщику из ПТУ № 8, сказали, что он будет вот так, запросто, со скоростью девятьсот километров в час мчаться на высоте одиннадцать тысяч метров в Голландию, Швецию или Норвегию, – он бы лишь усмехнулся: «Брось заливать-то!».

Но с тех пор он летал уже не раз, и не десять раз, и по Советскому Союзу, и за границу. Постепенно салон самолета стал для него чем-то привычно-будничным, вроде трамвая.

Полулежа в кресле, Бантиков пытался дремать. Но это не удавалось. А едва он открывал глаза – прямо перед ним торчала круглая голова. Вернее не голова, а черный, крепкий, аккуратно подстриженный затылок.

Он мешал Бантикову, словно наглухо закрывал обзор. Взгляд утыкался в этот крепкий затылок и ничего, кроме него, уже не видел. Стена. Тупик. Если бы он мешал Виктору Бантикову только здесь, в самолете, – можно бы и потерпеть. Но затылок, вернее, его обладатель вот уже несколько лет стоял поперек пути и не давал Виктору ходу.

Это был Николай Ильин – многократный чемпион страны по конькам, владелец всесоюзного рекорда в беге на пять тысяч метров.

«Пятерка» [6]^[6]
  Пятикилометровая дистанция.


[Закрыть]– коронная дистанция Ильина. Но «пятерка» – также любимая дистанция и Бантикова. В этом и была вся штука!

Сколько раз уже пытался Виктор обойти Ильина. И каждая новая попытка кончалась, как и предыдущая. И почти всегда не хватало какой-то ерунды, мелочишки, одной– двух секунд, а иногда – даже долей секунды.

Тренер Карашьянц твердил Виктору: ты сильнее Ильина. Виктор и сам был убежден: обойду! Но шли месяцы и годы, а Ильин оставался недосягаем.

И вот сейчас, готовясь к первенству Европы, Виктор решил: теперь или никогда. Он тренировался как одержимый. Он и вообще-то был упорен. И даже упрям. А тут – превзошел самого себя. Тренировался каждый день, не давая себе ни малейшей поблажки.

Друзья не зря называли Виктора «бычком». И за его крутой лоб с двумя шишками наверху, словно двумя маленькими, только идущими в рост, рожками. Но, главное, – за характер. Настырный, упрямый.

Карашьянц очень ценил упорство Виктора. Ставил его в пример другим бегунам.

Кому из вас и сколько таланта отпущено матушкой– природой, – это мне неведомо, – любил повторять тренер. – А вот у кого сколько трудолюбия, – это я сразу вижу. Люблю упрямых. И не терплю лентяев.

Тренируясь к первенству Европы, Виктор твердо верил: он победит. Он ощущал в себе такую окрыленность, такую легкость, такой запас взрывной энергии!.. И по контрольным прикидкам видел: он как раз достиг той великолепной формы, того «пика», к которому так стремится каждый спортсмен.

«Ну, держись, Коля-Николай!» – подумал он, глядя в круглый затылок.

И загадал: если Ильин сейчас обернется – все будет хорошо. Впился глазами ему в затылок и мысленно приказал: «Ну, обернись! Обернись же! Обернись!».

Эту игру он полюбил давно: задумать что-нибудь и взглядом внушить. Телепатия, что ли? Иногда получалось.

«Ну, Коля-Николай, обернись! Ну! Обернись!».

Но Ильин был недвижим как тумба.

«Ну же! Повернись!».

Виктор сверлил глазами этот крепкий черный затылок.

И Ильин обернулся.

– Как раз полпути, – сказал он, указывая на часы. Потом потянулся и, провожая глазами прошедшую мимо молодую женщину, негромко продекламировал:

 
И ходит, качаясь, и снегом сыпучим Одета, как ризой, она!
 

Виктор усмехнулся. Да, точно подмечено. Женщина была в каком-то необычном, черном, усыпанном серебристыми блестками, платье и шла, плавно покачивая бедрами и плечами.

Виктор прикрыл глаза, откинулся на спинку кресла. Все– таки Ильин – неплохой парень. И умен. Институт кончил. (Это была больная мозоль Виктора: у самого у него только ПТУ – весь ученый багаж).

А лучше – был бы Ильин подлецом или бездарью. А то как-то злости настоящей против него не появляется. А злость в борьбе – великое дело.

Ту-104 летел все так же беззвучно. И все так же внизу сверкало ровное белое поле.

Маленький шведский городок последние недели только и жил коньками. Для первенства Европы он отдал всего себя: свои отели, магазины, транспорт, свой отличный, капитально обновленный стадион, свои почтовые отделения, бары и ночные клубы.

Символ первенства – мчащийся в низкой посадке конькобежец, с одной рукой, заложенной за спину, и другой, – вытянутой в резкой отмашке, – эта броская картинка красовалась и в витринах магазинов, баров, парикмахерских, и на ветровых стеклах автомашин, и даже на дверях банка и городской мэрии.

Виктор Бантиков в тот день встал рано, вышел на улицу. Погода была самая «коньковая».

Легкий морозец и небо ясное, чистое, какое-то удивительно прозрачное.

«Повезло!» – подумал Бантиков.

Именно о такой погодке он и мечтал всегда, когда мысленно представлял себе, как обойдет Ильина.

Хорошо бы, конечно, бежать с ним в одной паре, рядом. Вот тогда он наверняка опередил бы чемпиона. Но в одной паре – это, конечно, слишком большая удача. На это рассчитывать нельзя.

Впрочем, и так он обгонит Ильина.

Он это знал, чувствовал каждой клеточкой своего сильного, тренированного тела.

Он верил в себя. Некоторые недруги, завистники, – а у кого из стоящих спортсменов их нет?! – шептались, что, мол, Витька слишком задирает нос, самоуверен больно. До Виктора докатывались эти разговорчики. Но он считал так: если хочешь быть первым, надо, непременно надо, крепко верить в себя. Ну, а где эта вера, необходимая и обязательная, где она превращается в глупую самоуверенность и нахальство, – это пусть другие судят.

Вскоре он вернулся в гостиницу, еще тихую, совсем сонную. В коридоре, неподалеку от своего номера, увидел Ильина. Тот был в тренировочных брюках, с мокрыми волосами.

«Наверно, только что из душа», – подумал Бантиков.

Лицо у Ильина было хмурое, бледноватое.

«Волнуется», – мелькнуло у Бантикова.

– Привет! – сказал он. – Как жизнь чемпионская?

– Порядок! – усмехнулся Ильин. Но глаза не смеялись, оставались холодными и словно повернутыми куда-то внутрь, в себя.

И Бантиков снова подумал: «Волнуется!».

Он понимал: Ильину есть чего тревожиться. Правда, Ильин все еще чемпион, но вот уже четыре года он показывает одни и те же секунды. Может, они и неплохие. Но вперед Ильин уже не движется. А это скверный признак. Кто не идет вперед, обязательно поползет назад. Не нынче, так завтра. В спорте, как и в жизни, стоять на месте невозможно.

Виктор вошел в свой номер. Номер был на двоих. Бантиков поселился там со своим другом Андреем.

Рассказал ему о встрече с Ильиным.

Андрей слушал молча. Он вообще никогда не перебивал.

– Конечно, – сказал Андрей. – Ты обставишь его. Не сомневайся.

– А я и не сомневаюсь! – ответил Виктор.

– И правильно! – снова подтвердил Андрей. – И не сомневайся.

Вскоре спортсмены уже были на стадионе.

Погода понемногу менялась. Солнце скрылось за облаками. Легкий ветерок упрямо тащил их с моря. День стал не таким ярким и звонким. Но лед был по-прежнему хорош. И сулил «быстрые секунды».

Как всегда, многоборье началось с пятисотки. Ни Ильин, ни Бантиков не были спринтерами и на этой, самой короткой, дистанции обычно не блистали. Но сегодня лед был такой, что и у Бантикова, и у Ильина результаты оказались вполне приличными. Не в первой пятерке, правда, но подходящие. Лидером стал финский спринтер Малькерн.

Вскоре начались главные забеги дня: пять тысяч метров. Любимая дистанция Бантикова и Ильина.

Обычно Виктор не смотрел на забеги до своего выступления. Надо было экономить нервную энергию.

За годы состязаний он приучился терпеливо ожидать своей очереди в раздевалке, лишь по радио следя за ходом борьбы.

Но сегодня он изменил привычке.

В третьей паре бежал Ильин. И Виктор решил посмотреть этот забег.

Он вышел из раздевалки, зашагал к ледяному полю. Однако в нескольких метрах от дорожек остановился. Подходить ближе, к самому полю, не хотелось.

Виктор даже укрылся за спины суетившихся тут дюжих парней с кинокамерами. Ему почему-то не хотелось, чтоб Ильин видел его. Хотя?… Чего скрывать-то?

«Глупо», – подумал Виктор.

Но все-таки почему-то продолжал словно бы прятаться.

Ильин в паре с японцем Сакемура подкатил, к стартовой черте. Ильин был подчеркнуто медлителен. Перед каждым своим движением он несколько секунд как бы раздумывал, колебался: а стоит ли его совершать, это движение? Но Виктор знал, эта заторможенность нарочитая. С выстрелом стартера она сменится взрывом энергии.

«Да, ничего не скажешь, красивый парень», – подумал Виктор.

Ильин был высокий, ноги – длинные, плотно обтянутые рейтузами. И лицо – с резко очерченным подбородком и плотно сжатыми губами. Точно такой, как на недавней цветной фотографии в «Огоньке».

Негромко, как детская хлопушка, щелкнул выстрел.

Но чуть раньше, на какую-то сотую долю секунды, опередив выстрел, рванулся Ильин.

И тотчас снова щелкнула хлопушка. Спортсменов вернули на старт.

«Волнуется», – подумал Виктор.

Он и сам волновался: какой результат покажет нынче чемпион?

И вот спортсмены побежали. Первый круг Ильин прошел за 37,4 секунды.

«Резво», – отметил Виктор.

Японец сразу отстал.

Это было на руку Виктору. Значит, Ильину не с кем бороться. Нет живого противника, который бежит рядом, рвется вперед, жмет изо всех сил и как бы подхлестывает тебя: еще, еще, скорей!

А теперь остался только один соперник – юркая, неумолимая стрелка секундомера.

А Ильин бежит. Второй круг… И третий… И четвертый…

И каждый круг он укладывается в одни и те же секунды. 37,4.

«Неплохо», – думает Виктор.

Непосвященному показалось бы просто невероятным: как это – каждый круг ровно в одно и то же время?!

Но Виктор-то знает: в этой выверенности каждого отрезка нет никакого чуда. Результат долгих тренировок – вот и все.

После пятого круга скорость чуть снизилась.

А на финише секундомеры засекли: 8 минут, 32,7 секунды.

Результат неплохой, но и не блестящий. По такому льду можно и лучше…

– Можно и лучше! – вдруг негромко сказал кто-то рядом.

Это было неожиданно. Повторили вслух его мысль. И притом – по-русски.

Виктор повернул голову. Рядом стоял Андрей. Когда он подошел? Виктор и не заметил.

Он поглядел в глаза Андрею, но ничего не сказал.

«Конечно, можно!» – подумал Виктор и, чувствуя учащенные, радостные удары сердца, ушел в раздевалку.

Теперь, зная результат Ильина, он еще более уверился: он обойдет чемпиона.

Еще бы! 8 минут, 32,7 секунды! И это при такой чудной погоде! Ну, нет! Виктор не раз показывал и 8 минут, 30 секунд, и даже 29 секунд. И уж сегодня он постарается!

Виктор лег на раскладушку, подложил руки под голову и закрыл глаза.

Он бежал в шестнадцатой паре. Ждать еще долго. Очень долго. Важно – не перегореть до начала забега.

«Надо отвлечься», – велел он себе.

Вспомнилось почему-то ПТУ. Как он однажды резко повернулся и локтем – прямо мастеру в нос. Мастер был пожилой, лысый. И удар пришелся так неудачно. Из носа – сразу кровь.

Девчонки заохали, заахали, уложили мастера на кушетку, к переносице – тряпку с холодной водой. А он, Витька, стоял рядом, безнадежно опустив руки, и чувствовал себя жутким преступником.

…Он повернулся на раскладушке, усмехнулся. Перед закрытыми глазами появилась Танька. Вот по телевидению передают балет.

– Пап, а почему только низенькие тетеньки танцуют?

И все – на цыпочках, все – на цыпочках? Чтобы думали, что они высокие, да?

А вот она пришла из детсада. С гордостью объявляет:

– Сегодня я пятерку заработала. За шею!

Но потом и Танька, и ПТУ – все пропадает. Перед глазами – только лед, гладкий, сверкающий, как намыленный.

И он, Виктор, на этом льду.

Сколько их было, этих очередных, ничем не примечательных тренировок?!

И Карашьянц тут же. С секундомером, как всегда. И как всегда, серьезный, безулыбчивый. Виктору иногда кажется – он вовсе никогда не улыбается, этот Карашьянц. Просто не умеет улыбаться. Но мужик он стоящий, твердый. И все понимает, без слов.

Жаль, сегодня его здесь нет. А впрочем – и без него все будет ол-райт.

Недаром же они набегали шесть тысяч километров. Шесть тысяч! Шуточки!

Это на катке. А летом на роликах сколько?! И не сосчитать!

Он вспомнил, как визжала от восторга Танька, когда он возле дома гонялся по асфальту на роликовых коньках, и умехнулся.

И к тому же лед нынче!.. Не лед – сказка!

На всяком «классном» катке лед– предмет особой, нежной заботы.

Его заливают не простой водой, а дистиллированной, чтобы был он более «скользкий». В дистиллированной воде нет солей, а их, особенно солей кальция, много в обычной воде, и они тормозят бег. Потом лед «шлифуют» горячей водой. Покрыв лед тонкой пленкой, она растапливает все мельчайшие бугорки, идеально выравнивает беговые дорожки. Вдобавок их еще обрабатывают специальными машинами.

Так ухаживают за льдом на каждом катке высокого класса. Но этот каток в маленьком шведском городке особенно славился во всем мире. Он был как бы специально создан для рекордов…

…Виктор лежит на раскладушке. А в ногах – молоточки. Маленькие такие четкие молоточки. Они стучат, как невидимые часы. Тук-так, тук-так. Они всегда начинают стучать у него в ногах – в икрах, и в голени, – когда старт неумолимо надвигается, когда остается совсем уж немного.

По трансляции объявили: закончила дистанцию седьмая пара. Вот ушла восьмая…

Прикрыв глаза, Виктор видит себя в зале. Он лежит на спине и ногами выжимает штангу. И раз, и два, и пять…

А штанга – не игрушка. Сто сорок килограммов. Он всегда любил работать с большими весами.

И шесть, и семь, и десять…

Сколько же тонн металла он так вот перетаскал? Наверно, не один железнодорожный состав…

Дверь раздевалки открылась. Вошел Андрей. Молча стоял у входа. Лицо у него было какое-то странное: то ли торжественное, то ли огорченное.

– Ты чего? – спросил Виктор.

Андрей промолчал. Потом сказал:

– Давно лежишь?

Виктор неопределенно качнул головой.

– А ну, встань…

Было в голосе Андрея что-то такое, что заставило Виктора вскочить.

– Что? – спросил он. – Что стряслось?

Андрей молча вышел из раздевалки. Вслед за ним заторопился и Виктор.

Сперва он даже не понял – что такое?

Ясный, звонкий денек – где он? Неужели каких-нибудь полчаса назад, всего полчаса назад, было глубокое, прозрачное, сине-зеленое небо и зеркальный лед? Теперь небо опустилось, провисло низко, и было оно серое, словно затянутое тусклой мешковиной.

И с него, с этого безрадостного неба, сыпались мелкие, почти неощутимые капельки, скорее, даже не капельки, а пыль, мельчайшая водяная пыль.

Это было так дико, так невообразимо нелепо! Первенство Европы по конькам, зима – и вдруг, невесть откуда, дождь?!

– Такие пироги… – сказал Андрей.

Виктор глянул на трибуны. Зрители сидели нахохлившись, прикрывшись газетами, подняв воротники. Зонтов вот только не было. А то б совсем весенняя картинка.

– Все равно, – хрипло пробормотал Виктор. – Все равно… Я обгоню Ильина.

Андрей махнул рукой:

– Брось! Ты ведь не ребенок.

– Все равно! – с яростью повторил Виктор.

…А еще через полчаса он стартовал: шестнадцатая пара. К тому времени дождь усилился. Лед теперь был уже сплошь покрыт тонким слоем воды.

С выстрелом стартера Виктор яростно рванулся вперед. Он бежал с таким ожесточением, словно хотел доказать и себе, и погоде, и судьям, и вообще всем, всем – ничто не может помешать ему. Ничто!

Он бежал, как будто призом была жизнь, его собственная жизнь.

Острые лезвия его коньков резали лед и разбрасывали сверкающую воду.