Текст книги "Поединок с самим собой"

Автор книги: Борис Раевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Глава VI. ОПЯТЬ ВРАЧИ

енька, когда Юла рассказал, что вчера его приняли в спортшколу, заорал:

– Ура! Салют! Виват! Победа!

Потом вдруг притих, задумался и, словно между прочим, спросил:

– А медосмотр? Уже прошел?

Юлу как током хлестнуло. Как же это он?! Вовсе и не подумал… И Григорию Денисовичу ничего не сказал.

Ах, болван! И все эти хлопоты, походы – к тренеру, к директору – все это напрасно. Врач, конечно, не пропустит… Ведь в Суворовское-то не разрешил. Сердце… А в спортшколу – и подавно.

Как же это он? Не сообразил?…

Вечером, гуляя с Квантом, он только и думал:

«Ах, шляпа! Бестолочь. Так тебе и надо!».

И вдобавок, не было рядом Жени. Юла ощущал это так сильно! Без Жени и прогулка с Квантом сразу потеряла интерес.

«А может, я не прав? Ведь Женя хотела, как лучше…».

От этих мыслей становилось совсем скверно.

Квант тоже словно чувствовал: плохо Юле. Пес все время шел рядом и поглядывал на Юлу грустными глазами.

После прогулки Юла привел Кванта и, хотя решил нынче не тревожить Григория Денисовича, не удержался: все рассказал ему.

– Да, брат… – Григорий Денисович поскреб пальцем переносицу.

Он не знал, что Юла когда-то пытался поступать в Суворовское. Это было до его переезда сюда.

– Натворили мы с тобой глупостей, – продолжал он. – Может, тебе и впрямь нельзя? Ни зарядки, ни подтягиваний… – Он опять поскреб пальцем переносицу. – Знаешь… Посиди, подожди. Сейчас придет жена, посоветуемся.

Юла сел. Честно говоря, Марии Степановны он немного побаивался.

Или потому, что она – врач. А Юла с самых малых лет недолюбливал врачей. Это, наверно, осталось еще с войны. Когда его, дистрофика, вывезли в Вологду, там, в детдоме, была очень строгая врачиха. Без конца осматривала ребят, назначала всякие лекарства, и уколы, и прививки, и мерила температуру, и чуть что – в постель, в изолятор. А изолятор – на отшибе, в самом конце коридора, и лежать там было муторно и тоскливо.

Только однажды попал туда Юла, но зато – на целых два месяца!

Два месяца! Он и сейчас без дрожи не может вспомнить эти ужасные два месяца.

И главное, если б у него живот крутило, или ногу сломал, или в ухе бы стреляло – ну, тогда хоть понятно. А тут у Юльки вроде бы ничего почти и не болело, и – здрасте пожалуйста! – два месяца в постели. И как назло – один. Совсем один. Больше в изолятор за все эти два месяца никто не попал.

Однажды, правда, Мишку Заботкина положили – какая– то ядовито-красная сыпь у него появилась, будто крапивой обстрекался. Юла обрадовался гундосому Мишке-зануде, как брату. Но тот полежал четыре дня, и все. Вышел.

А Юлу докторша каждый день выслушивала и головой качала. Назавтра опять сердце слушает и опять головой качает. И какие-то порошки и уколы. А главное – тоска. Такая тоска – хоть удавись…

…Юла вздохнул, оглядел комнату, Григория Денисовича, читающего газету, и мысли Юлы снова вернулись к Марии Степановне.

А может, потому Юла побаивался ее, что она была и впрямь строгой, решительной. Юле казалось: даже муж и тот старается не перечить ей. Будто и Григорий Денисович робеет перед своей ученой женой, кандидатом медицинских наук. Юла не знал точно, что это такое, но понимал – вроде профессора.

А кроме того, Мария Степановна очень любила аккуратность. И порядок. И чистоту. И поэтому всегда ворчала на Кванта. Вот этого Юла никак не мог ей простить. Такая ученая, умная – и не понимает, какой это великолепный пес!

Нет, она его вечно бранила и требовала, чтобы он не хватал туфлю, не грыз и не слюнявил ее, не терся боками о диван и лежал только в углу, на специальном коврике! Но разве может пес весь день лежать на одном месте?! Ему ведь и в окно охота посмотреть, и перед зеркалом покрасоваться, и на автобус полаять.

Когда часы пробили девять раз, Григорий Денисович поднял палец:

– Внимание! Сейчас…

И действительно: почти в тот же миг вошла Мария Степановна.

Юла чуть не засмеялся, так это получилось здорово. Как фокус.

Мария Степановна сняла пальто, и Григорий Денисович рассказал ей про Юлу. Как его не приняли в Суворовское.

– А почему? – спросил она.

– Сердце… – Юла потыкал пальцем себе в грудь.

– Исчерпывающе точный диагноз! – усмехнулась Мария Степановна. – А ну, снимай рубашку.

Пока Юла раздевался, она достала из портфеля металлический кругляш с двумя длинными резиновыми шнурами.

«Точь-в-точь, как у того усатого… В Суворовском», – подумал Юла.

И действительно, Мария Степановна точно так же, как тот усатый старичок, кончики резиновых шнуров воткнула себе в уши и приложила увесистый кругляш Юльке к груди.

Она передвигала кругляш и слушала Юлькино сердце, а Юлька думал: «Ну? Скажи: все в порядке. Ну? Все в порядке!».

Но Мария Степановна не торопилась.

– Кардиограмму снимал? – спросила она.

Юлька не знал, что это за штука – кардиограмма. И на всякий случай промолчал.

– Ты что – глухой? – строго сказала Мария Степановна. – Кардиограмму делал?

Юла посмотрел на нее, на Григория Денисовича.

– А как… ее делают?

– Прекрасно! – усмехнулась Мария Степановна. – Значит, не делал?! Ну, а боли? Сердце болит?

– Нет, – заторопился Юлька. – Совсем не болит.

– Не колет? Не давит? Не режет?

Юла изо всех сил замотал головой.

Мария Степановна задумалась.

– Понимаешь, Гоэл, – сказала она (так она всегда называла мужа). – Небольшой миокардитик, вероятно, был…

И она произнесла еще какие-то ученые слова, которых Юлька не понял. Миокардит – это он слышал. Это тот усатый тоже говорил. И в детдоме – врачиха.

– А скажи, – снова обратилась Мария Степановна к Юльке. – Ты же целый год вместе с мужем зарядку, пробежки делал. Ну, и как? Хуже? Здоровье? Хуже или лучше?

– Лучше, – поспешно сказал Юлька. – Сильнее стал… И ничего не болит.

– Одевайся, – велела Мария Степановна.

Она снова задумалась.

– Понимаешь, Гоэл… Я бы, лично я, – она голосом подчеркнула последние слова. – Я бы разрешила Юльке заниматься физкультурой. Ну конечно, под регулярным медицинским контролем. Но это – я. А другой врач… – Она пожала плечами. – Особенно, если перестраховщик… Он Юлу не допустит. Зачем врачу рисковать? А вдруг новая вспышка? Тогда кому попадет?

Мария Степановна встала, подошла к окну, несколько минут смотрела на улицу.

– Сделаем так, – наконец сказала она. – Ты, Юлий, завтра приди ко мне в клинику. Снимем кардиограмму. А уж потом окончательно решим.

* * *

Кардиограмма оказалась очень интересной штукой.

В клинике Юлу уложили на кушетку, к обеим его рукам и к обеим ногам присоединили электропровода. А пятый провод с резиновой присоской подключили к груди. Как раз в том месте, где сердце. Теперь от Юлы тянулось столько проводбв, как от небольшой электростанции.

Врачиха командовала:

– Дыши! Не дыши! Дыши!

А сама включала и выключала какой-то моторчик.

Металлический белый ящик мягко гудел. Из него ползла узкая бумажная лента. А на ленте какое-то перо чертило линию. Всю изломанную, с острыми пиками, которые то поднимались высоко, то падали.

Мария Степановна долго разглядывала ленту.

– Это что ж – мое сердце? – не удержался Юла.

– Да, это начертило твое сердце.

Наконец Мария Степановна, очевидно, досконально изучила Юлькину линию.

– Ну что ж. Неплохо. – Она звонко шлепнула Юлу по плечу. – Совсем даже неплохо.

Юла улыбнулся, втянул носом воздух. Пахло от Марии Степановны сразу и йодом, и какой-то стерильностью, и сладковатым эфиром, и духами.

«А ничего тетка! – подумал Юла. – Решительная. И толковая. С чего это я ее раньше невзлюбил? А что с Квантом не ладит, ну, так женщина… С женщинами это бывает».

* * *

В спортшколе молодой тренер в синей майке и синих брюках воскликнул:

– А, явился, бесперспективный!

Засмеялся, подмигнул Юле:

– Первым делом – что? Первым делом – медосмотр!

Ну, конечно! Так Юла и знал.

* * *

Медосмотр надо было пройти во вторник или в пятницу.

Григорий Денисович сказал:

– Знаешь, пожалуй, сходим вместе. Так оно будет вернее. Но во вторник я, ну, никак…Значит, в пятницу.

Дни до пятницы тянулись мучительно медленно. Юльке казалось, это как в фантастических романах: время или остановилось, или даже повернуло вспять.

Но всему приходит конец. Пришел конец и ожиданию.

В пятницу Юла с Григорием Денисовичем поехали в поликлинику.

Снова, как в Суворовском, Юле дали медицинскую карту и снова ходил он из кабинета в кабинет. К глазному, ушному, к хирургу, невропатологу.

И, наконец, – к терапевту.

Терапевтом оказался высокий молодой дядька. Юла вздохнул с облегчением: молодой, он не будет придираться. Он смелее старика. Он разрешит.

Всех врачей Юла посещал один, а к терапевту вместе с Юлой зашел и Григорий Денисович. Врач посмотрел на Григория Денисовича вопросительно – а вы, мол, тут зачем? – но ничего не сказал.

– Ну-с, есть жалобы, молодой человек? – бодро спросил он.

– Никак нет! – ответил Юла.

И сам удивился: вспомнил, что точно так же, четко, по-военному, отрапортовал он старичку врачу в Суворовском.

Опять все повторялось!..

– Прекрасно! – сказал врач.

Велел Юльке лечь на кушетку. Прощупал ему живот, постукал согнутым пальцем по груди. Потом взял со стола такой знакомый Юльке металлический кругляш с двумя длинными резиновыми трубочками-шнурами (Юла уже даже знал, что эта штука называется фонендоскоп).

«Начинается!» – Юла вздохнул.

Врач сунул концы резиновых трубочек себе в уши и приложил массивный кругляш к Юлькиной груди.

«Ну! – мысленно взмолился Юлька. – Бог, если ты есть, помоги мне, пожалуйста!».

Врач медленно передвигал кругляш и слушал.

Юлька старался дышать глубоко, вдыхал и выдыхал с шумом и сопением. Авось тогда врач что-нибудь недослышит. Какой-нибудь подозрительный треск или скрип в Юлькином сердце.

Врач передвинул кругляш, и снова передвинул, и опять…

«Ну! Кончай! – взмолился Юлька. – Скажи: все в порядке!».

Но тут кругляш вдруг остановился. И надолго. Врач, прикрыв глаза, внимательно слушал.

Юла засопел еще громче и чаще. Но врач сказал:

– Что у тебя? Одышка?

Юла испуганно мотнул головой:

– Нет, нет…

Этого еще не хватало! Он стал дышать еле слышно.

А врач все не передвигал кругляш. Слушал.

– Да… – наконец сказал он.

И опять Юла вспомнил старичка в Суворовском. Тот тоже сказал «да» и именно вот так же – медленно, с раздумьем. Потом старичок посмотрел в потолок и побарабанил пальцами по столу.

Юле помнилось все удивительно четко, словно это было вчера.

Но молодой врач не смотрел в потолок. И не барабанил пальцами. Он сказал:

– К сожалению… Должен тебя огорчить. Не могу допустить к занятиям. – Развел руками и повторил: – К сожалению…

Юла молчал.

Его бил мелкий, противный озноб. Будто вдруг голого вывели на мороз.

– Простите, – сказал Григорий Денисович. – Да, мы знаем: у Юлия – остатки миокардита. Давнего, еще с блокады. Но в последний год мальчик усердно занимался спортом. И чувствует себя значительно лучше…

– Это мне неизвестно, – перебил врач. – И я не могу взять на себя такую ответственность…

– Но я ведь тоже не враг мальчику. Поверьте мне. Я наблюдаю за ним уже больше года. Он очень окреп…

– Не знаю, – перебил врач. – Повторяю: я не могу взять на себя такую ответственность.

Он встал. Всем своим видом он показывал: говорить больше не о чем.

Юла молчал. Только перевел хмурые глаза с врача на Григория Денисовича.

«Все? Неужели все?».

– Послушайте, доктор, – сказал Григорий Денисович. – Этот мальчик уже долгое время находится под наблюдением в клинике Военно-медицинской академии. Его ведет лично кандидат наук, доцент Верещагина.

Юла в расстройстве только потом сообразил, что доцент Верещагина – это и есть Мария Степановна.

– Что если нам запросить мнение этой клиники?

Врач посмотрел на Григория Денисовича уже сердито.

– Ну что ж, – сказал он. – Пожалуйста. Если такая солидная организация… рекомендует Юлию Богданову заняться спортом… пожалуйста. Тогда я не буду возражать. Только учтите, заключение должно быть письменное, а не какой– нибудь там звонок по телефону. Письменное, с двумя подписями и печатью.

– Чтобы подшить к делу? – чуть усмехнувшись, сказал Григорий Денисович.

– Да. Именно. Подшить к делу. Только сомневаюсь, очень сомневаюсь, что вам дадут подобную бумагу. Никто не захочет ставить свою подпись. Все мы люди…

«Но не все – трусы», – чуть не добавил Григорий Денисович, однако сдержался.

* * *

Через несколько дней сам Григорий Денисович отвез врачу заключение Военно-медицинской академии.

Врач посмотрел на него сердито, сказал:

– Храбрецы-удальцы!

И размашисто написал что-то на Юлькиной медкарте.

– Пожалуйста. Только пусть обязательно каждый месяц показывается мне. Поняли? Непременно – раз в месяц.

Глава VII. ПЕРВОЕ ЗАНЯТИЕ

ла стоял в спортивном зале и с любопытством смотрел по сторонам.

На полу был расстелен борцовский ковер. Пухлый. Огромный. Как десятиспальный матрац.

«Как же его втащили сюда? Такой тяжеленный? И как передвигают?».

Юла не знал, что ковер составлен из нескольких матов. Каждый мат – квадратный, два метра в длину, два в ширину. Квадраты эти – войлочные, мягкие, толстые. Их прочно соединяют вместе. А сверху еще обтягивают мягкой байкой. Чтобы не ушибиться, не поцарапаться, когда падаешь.

А падают борцы то и дело. Да еще как падают! Юла видел: один из юношей вдруг резко схватил другого за руку и за голову, да как швырнет через себя!

«Разобьется!» – ахнул Юла.

Ничуть не бывало!

Тот, как кошка, перевернулся в воздухе, сделал какое– то ловкое движение, такое быстрое, что Юла даже не успел заметить, какое именно. И через секунду он уже был на ногах и сам стремительной подножкой сбил противника на пол.

«Ловко!» – усмехнулся Юла.

Но еще более удивил его другой паренек в синем борцовском трико. Он оперся о ковер головой и ногами. И стоял так, прогнувшись дугой.

Юла пригляделся: паренек опирался лбом и ступнями. Туловище его, как полукруглая арка, изгибалось над ковром.

Но главное – на эту живую арку сел сверху другой парень. Прямо на грудь. И не просто сидел, а еще подпрыгивал, всей тяжестью стараясь прижать, придавить «арку» к земле.

Казалось, у паренька в синем трико сейчас хрустнет шея от такого дьявольского напряжения. А кадык у него так вытянулся – прямо страшно смотреть.

– Это называется «мост», – вдруг услышал Юла.

Он оглянулся. Рядом стоял тренер, как всегда, в синих брюках и синей майке. Юла уже знал: зовут его Игнат Васильевич.

– Очень нужная штука, – продолжал тренер. – «Мост» спасает борца в самых трудных положениях.

– Но шея… – пробормотал Юла. – Не сломается?

Игнат Васильевич засмеялся.

– Сперва всем так кажется! Нет, не сломается. Шея у борца – крепкая. Борец специально тренирует ее, чтоб «мост» был несгибаемым, железным.

Юла подумал: «Как здорово названо – «мост»! Точно – живой «мост». Ему даже на миг показалось, что ноги паренька стоят на одном берегу реки, голова – на другом. А под этой живой дугой течет, бурлит вода. Мост крепкий. Можно смело ходить по нему, не провалишься.

В другом углу зала на невысоком деревянном помосте лежала штанга. Четверо мальчишек по очереди вскидывали ее над головой.

«Наверно, тяжелая», – подумал Юла, потому что на обоих концах штанги были навешаны сверкающие металлические тарелки – «блины».

Рядом, возле стены, стояли какие-то странные мешки в рост человека, плотно набитые чем-то. К мешкам были приделаны сверху какие-то шары, а с боков свисали, как две колбаски, длинные тугие мешочки.

«Чучело», – сообразил Юла. Вот мальчишка подошел к такому чучелу, схватил его за колбаску-руку и за шар– голову и мгновенно, резко и ловко перекинул через себя.

Бросок был очень похож на тот, который Юла видел вначале. Только там швырнули живого человека, а здесь – чучело.

– Ну, пока походи, погляди, занятие еще не началось, – тренер посмотрел на часы. – Это так, разминочка.

И он отошел от Юлы.

Юла глядел на мальчишек и тревожился. Все они были такие ладные, мускулистые. И могучие, и ловкие сразу. «Я рядом с ними, наверно, как козявка», – хмуро подумал Юла.

Вскоре тренер дал свисток, и ребята выстроились в шеренгу.

– У нас новичок, – сказал тренер. И, повернувшись к Юле, добавил: – Встань в шеренгу, по росту.

Долго искать себе место Юле не пришлось. Он, конечно, оказался самым низким. И пристроился в конце, на левом фланге.

«Начинается», – вздохнул Юла.

Он старался не думать, что будет дальше. Но невольно представлял себе: сейчас тренер разобьет всех на пары и начнется борьба. Вот смеху будет, когда кто-либо из мальчишек швырнет Юлу через себя!

Но, как ни странно, борьбы не было.

– Играем в нашу любимую! – крикнул тренер.

Ребята радостно зашумели. Быстро разбились на две команды. В двух концах ковра положили чучела; это были как бы «ворота». Тренер кинул ненадутую мягкую покрышку от мяча, и игра началась. Надо было покрышкой ударить по «чучелу» противников. Это был «гол». Разрешались все приемы. Можно сбивать противника на пол, тащить его, хватать за руки, за ноги, за голову. То и дело возникала куча мала.

Разгоряченные ребята азартно носились по пухлому, зыбкому ковру. Часто звучал свисток тренера.

– Шесть – четыре, – считал он. – Шесть – пять. Семь – пять.

Юла сперва чувствовал себя неуверенно и не бросался в самую гущу боя. Но вот кто-то из своих кинул ему мяч:

– Быстрей!

Юла рванулся. Был он в сторонке и никто его не «опекал», не стерег. Юла мигом проскочил к чучелу и с маху хлестнул его покрышкой по туловищу. Тотчас прорезал шум свисток.

– Семь – шесть.

Теперь и Юла вошел во вкус этой увлекательной игры, где было все дозволено. Взмокший, радостный, вырывал он мяч и мчался к чучелу. Его хватали за руки, за ноги, сбивали на пол, но и падая, он изо всех сил вцеплялся в покрышку, прижимал ее к груди и старался в сутолоке передать кому– нибудь «своему».

Когда раздался финальный свисток, счет был 14: 13. Команда Юлы выиграла, и хотя, конечно, Юла не так уж много сделал для победы, он был горд и почти счастлив.

– Перерыв! – скомандовал тренер.

Он сел на гимнастическую скамью. Юла примостился рядом.

Скамейка была низкая, тренер сидел согнувшись, упершись локтями в колени. Юла вдруг увидел: из-под майки, на груди у Игната Васильевича, выглядывает какая-то синяя пышнотелая девица. Синяя, толстая, с распущенными волосами и рыбьим хвостом.

– Что это? – не удержался Юла.

– Грехи молодости, – хмуро пояснил Игнат Васильевич. – На флоте я служил. Вот приятель и наколол… Надо бы свести красавицу, да трудно. И времени нет.

И он повыше подтянул вырез майки, чтобы закрыть девицу.

Потом, после передышки, тренер роздал мальчишкам круглые палки. Заложив их за спину, придерживая руками, ребята наклонялись, изгибались, маршировали с палками за спиной по залу.

Занимались они и со штангой. Но немного.

– Козлов! – вызвал тренер. – Покажи новичку жим.

Козлов, белобрысый, крепко сбитый парнишка, подошел к штанге.

– Смотри, – сказал он Юле. – Видишь: ноги чуть расставлены. Руками крепко обхватываю гриф.

Он положил руки на штангу и как бы притер ладони к металлической насечке.

– Сперва беру вес на грудь. – Он выдохнул воздух. Раз! – и тяжелая штанга, взметнувшись, легла ему чуть ниже плеч. – А теперь неторопливо, непрерывно выжимаю штангу вверх, на вытянутые руки, – сказал Козлов.

Он напрягся, и штанга медленно поплыла вверх. Она вздрагивала и, казалось, вот-вот замрет, остановится. Но нет… Когда она достигла высшей точки, тренер хлопнул в ладоши. Это означало – вес взят.

Козлов мягко опустил штангу.

– Хочешь попробовать? – спросил тренер у Юлы.

Ребята заулыбались. Юла неопределенно пожал плечами.

– Ну, давай, – сказал тренер.

Юла шагнул к штанге. Он не знал, сколько она весит. Но решил: постараюсь. Хоть лопну, а подниму.

– Э, нет, нет! – засмеялся тренер. – Козлов! Сними «блины».

Козлов снял металлические тарелки, навешанные на штангу. Теперь она стала, конечно, гораздо легче. Но сколько она весит сейчас, Юла опять-таки не знал.

– Ну, спокойно, – сказал тренер и встал возле Юлы. – Крепко обхвати гриф. Пальцы вот так, в «замок»…

Юла вздохнул, выдохнул и рванул штангу. Оказалось, она все-таки дьявольски тяжелая.

– На грудь! На грудь! – вразнобой закричали мальчишки.

Юла положил штангу на грудь. Сразу стало легче.

«Ну? А дальше?… Как я ее?… На вытянутые руки…».

Юле стало страшно. И сразу ноги – как обмякли…

Тренер словно почувствовал это.

– Все! – крикнул он и хлопнул в ладоши. – Опусти! На первый раз хватит!

И Юла бросил штангу на пол.

Звон металла, гулкий грохот прокатились по залу.

Тренер поморщился.

– Штангу опускают, а не кидают, – негромко сказал он.

Но Юла не слышал. Он едва стоял. Сердце билось неровно, резкими, сильными толчками.

А ноги, мягкие, словно резиновые, казалось, сейчас так и подкосятся, и он сядет, вот прямо посреди зала сядет на пол.

«Наверно, побледнел я… Только бы тренер не заметил», – пронеслось в голове.

Но ни тренер, ни ребята ничего не сказали.

…Долго еще длилось занятие.

Была, конечно, и борьба. Вернее, не настоящая борьба, а, разделившись на пары, мальчишки разучивали прием.

Он назывался – «захват на «ключ» одной рукой».

Один паренек опускался на четвереньки (Юле объяснили, что это называется «партер»). А второй, стоя сверху, правой рукой обхватывал туловище нижнего, а левой – захватывал левую руку защищающегося в сгиб локтя.

Одновременно разучивались защита и контрприем: как освободиться от захвата «на ключ». Нижнему надо переставить левую ногу вперед на колено и, толкнувшись обеими ногами, сделать резкий рывок вперед всем туловищем. Тогда левая рука освободится от захвата.

Это было интересно и, казалось, не так уж трудно. Юла хотел тоже попробовать, но тренер сказал:

– Нет, нет. Тебе еще рановато. – И крикнул: – Козлов! Иди-ка сюда!

Видимо, Козлов у него был вроде помощника.

– Покажи-ка новичку основную стойку. Ну, и объясни главные правила вольной борьбы.

Тренер ушел.

А Козлов стал показывать и объяснять.

…Когда занятие кончилось, ребята с шумом и шутками бросились в душевую.

Они с удовольствием плескались под звонкими тугими струйками. Перекликались, как в лесу: о новом свитере у Игната Васильевича, о каком-то Вовке Краснове, который купил замечательные плавки, о вчерашнем выигрыше «Зенита». Из-за шума воды половины слов было не разобрать, но ребята все равно что-то кричали из одной кафельной клетушки в другую.

Юла глядел на них – крепких, ловких, мускулистых – и хмуро думал: «Нет, никогда мне не быть таким».

Дома он рассказал про первое занятие Веньке.

– Ерунда! Не унывай! – бодро посоветовал Венька.

И сразу перескочил на задачи Грюнфельда. Он теперь был так увлечен ими – о чем бы ни шел разговор, Венька обязательно переводил его на эти злополучные задачки.

И Юла грустно подумал: «Вот бы Женю сюда… Рассказал бы ей все…».

И снова стало так обидно, так паршиво…

* * *

Юла стоял у окна, в чужом парадном, на третьем этаже.

Напротив, через улицу, тоже на третьем этаже светились окна квартиры, где жила Женя.

Юла давно изучил эти четыре окна: два оранжевых и два голубых. Дома у Жени он ни разу не был. Но с улицы часто поглядывал на них.

Сейчас они были так близко – каждая мелочь видна. Вот буфет, высокий, почти под потолок, старинный, с тяжелыми резными фигурами на дверцах. А вон большие часы, они стоят на полу, и видно даже, как желтый маятник с круглой медной бляхой на конце мерно ходит: туда-сюда, туда-сюда. Даже не верилось, что эти окна – через улицу. Казалось, протяни руку и достанешь.

В парадном мимо Юлы то вверх, то вниз шли люди. Никогда раньше Юла не подумал бы, что так часто ходят по лестнице. Юла стоял спиной к проходящим, но даже затылком ощущал их подозрительные ощупывающие взгляды. Чего, мол, здесь околачивается паренек?

«Хочу, и стою, – утешал себя Юла. – Просто вот стою, и все. Кому какое дело?».

Он старался держаться независимо, и когда кто-либо проходил мимо, даже насвистывал веселый мотивчик, но в общем– то все это было не очень приятно.

Зато когда на лестнице становилось тихо, Юла припадал к стеклу. Напротив, в голубом окне, была Женя. Она неслышно двигалась по комнате, о чем-то говорила с мамой и бабушкой, исчезала за дверью и вскоре снова появлялась. Была она в синем сатиновом халате, в котором раньше Юла никогда ее не видел. А на ногах – тапочки.

Смотреть на Женю было приятно, но почему-то стыдно.

«А что? – то и дело успокаивал себя Юла. – Я ж ничего… Ну, стою и смотрю. Что ж такого?».

И все-таки ощущение неловкости не исчезало.

Уже недели три, наверно, не видел Юла Женю. С того самого вечера, когда, разозлясь, крикнул ей: «Не бабское это дело!».

Раньше хорошо было: каждый день гуляли с Квантом. Хочешь – хоть целый час смотри на Женю. На ее чуть приподнятое правое плечо (оно всегда у нее немного выше левого), на ее каштановые волосы, на ее тонкую длинную шею.

По лестнице мимо Юлы спустился мужчина с детской коляской. Коляска резво прыгала со ступеньки на ступеньку, и казалось, вот-вот вырвется из рук и с радостным грохотом поскачет вниз.

Юла проводил мужчину взглядом, потом вновь стал смотреть на Женю.

Она поговорила о чем-то с бабушкой, кивнула, надела пальто, шапочку, взяла «авоську».

Юла мигом скатился с лестницы и притаился за газетным киоском.

Вскоре из подворотни вышла Женя. Юла обождал немного и, чувствуя, как сильно бьется сердце, направился за ней. Он боялся: а вдруг Женя оглянется, увидит его. И в то же время думал: «А хорошо бы, обернулась и сказала: «Здравствуй, Юлий! Как давно мы не виделись!».

Но Женя не оглядывалась, неторопливо дошла до угла и скрылась в «Гастрономе».

Юла остался на улице.

«Вообще-то могу я и сам. А что? Подойти, будто бы случайно… Так вдруг увидел. «А, Женя! Здравствуй! – Но он тотчас замотал головой: – Нет, нет! Не смогу…».

Вскоре Женя вышла из магазина. Теперь ее сетку распирали кульки и пакеты. Она повернула домой, и Юла опять шагал за ней.

«Ну же, обернись, – молил он. – Ну же… Скажи: «Здравствуй, Юлий!».

Ему показалось, что возле самого дома Женя заметила его. Но, наверно, это ему лишь показалось.

Женя нырнула в подворотню и скрылась.