Текст книги "Поединок с самим собой"

Автор книги: Борис Раевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава III. ХРОНОМЕТРАЖ

сли бы Юлу вдруг разбудили среди ночи и спросили: «Ну, говори, чего тебе больше всего не хватает?», он, не задумываясь, даже не разлепив глаза, выпалил бы: «Времени!».

И в самом деле, времени катастрофически не хватало. Зарядка, школа, уроки, тренировки, прогулки – все впритык, без всяких щелей. А почитать книги тоже охота! А в кино сходить – имеет он право или нет?

Юла часто даже завидовал своим одноклассникам. Хорошо им! Захотел – вышел во двор, посидел с ребятами, потрепался о том, о сем. Хоть час, хоть два. Захотел в кинуху – пожалуйста. Желаешь магнитофон покрутить – ну, и крути на здоровье.

А ты – как в тисках. С утра до ночи. Все у тебя – без передыху. Одно на другое налезает.

Однажды Игнат Васильевич выстроил ребят. Стоят мальчишки в шеренге, у каждого – дневник в руке. Это тренер всегда по тридцатым числам устраивал. Проверочка. Нет ли двоек?

Если схватил двойку – все, на месяц забудь про борцовский зал. Тут Игнат Васильевич беспощаден. Как ни канючь, хоть в три ручья реви – месяц не появляйся.

И вот стоит Юла в шеренге, а настроение кисленькое. Двоек, правда, нет. Но тройки красуются.

Вообще-то Юла учился неплохо. А тут вот не повезло. Англичанка неожиданно вызвала. Трояк. Физик контрольную устроил. Опять трояк. Не мудрено. Накануне были тренировочные схватки. Ну, и не успел повторить формулы.

Раздавая работы, физик сказал Юлию:

– После уроков зайди ко мне, в учительскую.

Юлий пришел. Но в учительской было людно. А Илья Николаевич, видимо, хотел поговорить наедине.

– Пойдем домой. Немного проводишь меня, – предложил он Юле.

И они пошли. Огромный Илья Николаевич был в свободном широком пальто и от этого казался еще огромней.

– Ты усвой, – сказал он. – Я не против борьбы. Вовсе нет. Но и без физики – никак, ты же сам понимаешь…

Юла кивнул.

– Жизнь – очень сложная штука, – продолжал Илья Николаевич. – И с каждым годом она становится все сложней. Как сочетать науку и мускулы? Трудно. Очень трудно. Но одно скажу тебе: быть ученым хлюпиком – плохо. Но быть тупоголовым борцом, ничего не знающим, кроме ковра и тренировки, – тоже не лучше.

И Юле сразу вспомнился Венька. Его рассказ насчет древних мудрецов и гармонии.

И вот сейчас, стоя в шеренге, в борцовском зале, Юла вновь переживал разговор с физиком. Да, гармония! Но как добиться ее?

Шагает Игнат Васильевич вдоль шеренги. Неторопливо так, спокойненько. Дневники проглядывает. Кого похвалит. С кем – пошутит. А кому и скомандует: «Два шага вперед! Покинуть зал». Значит, двойка.

Дошел черед и до Юлы.

– Так, – говорит Игнат Васильевич. – Значит, на тройках ползешь? С бубенцами? Устарелый способ передвижения!

В шеренге прошелестел смешок.

Юла молчит, насупился.

– Ну? – говорит Игнат Васильевич. – Так и будешь? С ямщиком?…

– А что?! – весело воскликнул кто-то. – Гей, ты, тройка удалая, снег летит из под копыт! На тройке, наверно, очень даже неплохо!

Юла по голосу узнает: Рагзай. Ну конечно, чего ему не острить?! У него сплошь пятерки да четверки. А по-английски он шпарит почти как по-русски. Еще бы! С шести лет с настоящей англичанкой занимался.

– Времени не хватает, – угрюмо говорит Юла тренеру. – Хоть разорвись…

Игнат Васильевич враз становится серьезным.

– Да, конечно, спорт требует времени, – говорит он. – Много времени. И каждый из вас должен решить. Или – или. Или он всерьез занимается спортом, и тогда надо забыть о некоторых соблазнительных развлечениях, о свободных часах приятного безделья, или… – Тренер обвел всех строгим взглядом. – Или надо бросать спорт. И тогда сколько хочешь мотайся по танцулькам, смотри подряд все фильмы, просиживай хоть целые вечера у телевизора. Или – или…

Он замолчал и снова строго, пристально оглядел притихшую шеренгу.

– Вы уже большие, ребята, – продолжал он. – И должны понять. Жизнь – она необъятна. Один человек не может охватить все. Изучать все, заниматься всем. Раньше или позже каждому предстоит сделать выбор. Куда он направит свой ум, свою волю, свои усилия. И лучше этот выбор не очень откладывать. – Он снова помолчал. – Ну, а насчет времени… Надо к тому же уметь хорошенько его использовать. А это нелегко. У кого еще не хватает времени? Шаг вперед!

Кроме Юлы, никто из шеренги не вышел. Вообще-то многим день казался чересчур коротким. Но ребята чувствовали скрытый подвох в словах тренера и предпочитали выжидать.

Потом из шеренги выступил еще Вась-Карась.

– Мне не хватает, – сокрушенно вздыхая, признался он и озорно блеснул быстрыми черными глазами. – Вчера даже кроссворд решить не успел. Так и заснул с «Огоньком». Проснулся, а журнал под спиной. Измят, будто теленок его жевал.

В шеренге засмеялись.

– Эх, было бы в сутках сорок восемь часов! – воскликнул Вась-Карась. – Вот бы жизнь! А то еще ходят слухи, какой-то профессор придумал пилюли. Проглотишь – и спать вовсе не надо. Где бы их раздобыть? Я бы…

– Разговорчики! – оборвал его Игнат Васильевич.

Он достал из глубоких своих карманов два никелированных секундомера с длинными шнурками и вручил их Юле и Васю– Карасю.

– Возьмите домой, – сказал тренер. – Завтра, как встанете, сразу пустите секундомеры. Точно засекайте, сколько минут потратите на зарядку, умывание, ходьбу в школу, занятия, обед и все прочее. Записывайте на листочке. А потом доложите мне. Только секундомеры не поломайте: машинки хрупкие…

Юла и Вась-Карась не очень-то поняли, к чему все это. Но секундомеры взяли.

* * *

На следующее утро Юла, едва вскочив с постели, ощутил беспокойство.

«В чем дело? Ах, да! Секундомер!».

Достал его из стола, нажал кнопку. Мертвые стрелки – короткая и длинная – сразу ожили, торопливо закружились по циферблату, отсчитывая минуты, секунды и даже десятые доли секунд.

Юла выскочил во двор, пустил секундомер и начал зарядку. Григорий Денисович посмотрел на секундомер, но ничего не сказал.

Кончив зарядку, Юла на бумажке записал:

«33 минуты 25,2 секунды».

Потом подумал и вычеркнул секунды.

– Как министр! – усмехнулся Григорий Денисович.

И Юла снова подметил: усмешка у него какая-то невеселая. И опять тревожно мелькнуло у Юлы: не случилось ли чего?

Дома он снова щелкнул секундомером: обе стрелки разом скакнули назад, на прежнее место. Ноль минут, ноль секунд.

– Начинаем водную процедуру, – сказал сам себе Юла и опять пустил секундомер.

– Кончили процедуру, – сказал Юла и записал на листке: «4 минуты».

– Вызываем из гаража персональную машину! – ехидно подсказал сосед.

Но Юла бровью не повел. Пусть острит.

В школе секундомер вызвал шумное любопытство. Ребята то и дело подходили к Юлькиной парте, разглядывая сверкающую машинку.

Сев за парту, Юла щелкнул кнопкой и записал:

«Сборы, одевание и пробежка до школы – 21 минута».

И снова пустил секундомер. Честно говоря, в этом не было никакой нужды. Юла и так прекрасно знал: сегодня пять уроков, значит, занятия продлятся с девяти до без четверти двух. Но разве удержишься?

Дома Юла пообедал (на еду и мытье посуды ушло 37 минут), потом сел за уроки. Закончив их, записал: «2 часа 20 минут».

Так вел он хронометраж весь день.

Вечером погулял с Квантом, потом перед сном полчаса почитал и в одиннадцать лег.

* * *

Перед следующим занятием Игнат Васильевич собрал ребят в «аудитории» (так называли комнату рядом с борцовским залом).

– Ну, – сказал тренер Юле. – Послушаем, что показал твой хронометраж.

Юла торопливо стал читать по бумажке, сколько времени и на что он истратил.

– Постой, постой! – перебил тренер. – Напиши все на доске столбиком.

Юла написал.

– Больше ты ничего в тот день не делал?

– Абсолютно ничего.

– Ну, отлично, – тренер провел мелом жирную черту под Юлькиными записями. – Подсчитай, сколько всего ты израсходовал времени?

Юла взял мел, сложил все числа и написал под чертой: «20 часов 59 минут».

– Так, – сказал Игнат Васильевич. – Для ровного счета – двадцать один час. А в сутках сколько часов?

– Двадцать четыре, – смутился Юла.

– Куда же ты потерял целых три часа?

Юла пожал плечами. Он отлично помнил, что записывал все. Куда же, в самом-то деле, запропастились эти проклятые три часа? Ведь не сидел же он просто так, сложив руки на груди? Странно…

Еще более печальный результат получился у Вася-Карася. Он использовал в сутки на сон, учебу, еду и все прочее только 18 часов 12 минут. А где же остальные 5 часов 48 минут?

У Васька аж глаза округлились от удивления. Кажется, без дела не сидел, а все-таки, выходит, почти шесть часов потерял.

– Поищи под столом! – посоветовал Козлов.

Мальчишки дружно смеялись, глядя на смущенные лица Юлы и Вася-Карася.

– Нет, тут что-то не так, ручаюсь! – запротестовал Вась– Карась.

– А ты вспомни, – усмехнулся Игнат Васильевич. – Все ли ты записал? Вспомни с самого утра все, что делал.

– Ну, что? – Вась-Карась поднял глаза к потолку. – Ну, проснулся, встал…

– Сразу встал? – перебил тренер.

– Конечно, сразу! Ну, то есть не совсем сразу, немножечко, конечно, полежал…

– С часок! – ехидно подсказал Рагзай.

– Вовсе нет! – обиделся Вась-Карась. – Самое большое– минут пятнадцать…

Ребята засмеялись.

– Так! Четверть часа потерял, – сказал тренер и записал на доске «15». – Ну, потом?

– Потом помылся, поел…

– Встал и сразу пошел мыться?

Вась-Карась снова поднял глаза к потолку.

– Кажется, сразу. Впрочем… Немного полистал журналы. Мать вечером принесла два новых журнала мод…

– Совершенно необходимое занятие! – засмеялся тренер. – Сколько же ты изучал моды?

– До недолго… Минут десять…

– Так! – Игнат Васильевич под смех ребят написал на доске «10».

– Ну, дальше?

– Поел. Пошел в школу…

– Сразу? – давясь от смеха, наперебой закричали мальчишки.

– Ну ясно, сразу! – возмутился Вась-Карась. – Что же я, по-вашему, после еды какой-нибудь ерундой занялся или болтал?!

– Ой! – хлопнув себя– по лбу, вскрикнул он. – Забыл! В самом деле разговаривал. По телефону. Димка Пищиков как раз вчера на стадионе был. А я билета не достал. Обидно: последняя встреча в сезоне. Ну, Димка, конечно, не утерпел, перед школой позвонил мне, рассказал…

– И долго рассказывал? – спросил тренер.

– Не очень. Минут пять. На стадионе, понимаете, забавный случай был…

– Про забавный случай – в следующий раз, – перебил тренер. – Итак, еще пять минут долой! Дальше?

– Дальше – в школу пошел…

– Сразу? Повесил телефонную трубку и в школу?

– Ну, не сразу, конечно. Собрал портфель, запер комнату. Тут, честно говоря, я еще немного задержался. Ключ, понимаете, куда-то запропастился. Твердо помню: вчера положил его на подоконник. Стал искать – нету…

– Сколько искал? – крикнул Козлов.

– Да недолго, минут пять. Ключ почему-то торчал в дверях…

Ребята уже прямо покатывались со смеху.

– Ну, хватит! – улыбаясь, сказал Игнат Васильевич и постучал мелом по доске. – Надеюсь, всем уже ясно, как Вася потерял шесть часов?

* * *

В тот же вечер Юла рассказал Веньке про хронометраж. А потом говорит:

– Согласен ты мне помочь?

Венька даже и отвечать не стал. Друзья они или нет?

– Понимаешь, – говорит Юла. – Я вот все время думаю: как сделать, чтоб и тренироваться, и книги читать, и в театр?… И я решил. Режим. Железный. Только так.

Венька кивнул.

– Двадцатый век – это знаешь какой век? – сказал Венька. – Это век строжайшей самодисциплины. Без нее в двадцатом веке пропадешь. Такой поток информации – заблудишься, как в тайге.

– Вот именно, – сказал Юла. – И я тебя прошу: помоги. Ты ведь насчет книг – собаку съел. Составь мне список на полгода. Двадцать книг. Отбери только самые лучшие. Понял? Средненькие книжки я читать не могу. Времени – в обрез. Я буду читать только лучшее. Самое лучшее, что создано человечеством.

– Верно! – воскликнул Венька. – Блестящая идея! Кто-то из великих уже так и делал.

– И еще, – сказал Юла. – Ты ведь кино любишь? И часто ходишь…

– А как же! – воскликнул Венька. – Двадцатый век – это знаешь какой век? Это век кино! Важнейшее из всех искусств. Синтетическое искусство. Оно вобрало в себя и литературу, и музыку, и театр. Оно воплотило…

– Согласен. Вобрало. Воплотило, – перебил Юла. – Так вот, ты каждый месяц называй мне один фильм. Понял? Всего один. Но самый-самый лучший! Его я и посмотрю. А остальные… – Он развел руками.

– Правильно! – поддержал Венька. – Именно так! Один лучший фильм. Значит, в год – двенадцать. Вполне достаточно. Больше за год хороших фильмов и не бывает.

Так они и договорились.

Глава IV. ЗИГЗАГ ПЕРВЫЙ

ать Юлы, Нина Трофимовна, любила повторять: «Жизнь идет зигзагами».

Юла думал иначе. Он считал, что у настоящего, целеустремленного человека жизнь должна идти как хорошее шоссе. По прямой.

Но с годами он стал убеждаться: жизнь – это не шоссе.

И вот на днях жизнь снова сделала зигзаг.

Юла пришел домой вечером, после тренировки, усталый. И вдруг оказалось: у них гость. Возле стола, накрытого скатертью с широкой желто-красной каймой (мать стелила эту скатерть только в торжественных случаях), сидел плотный мужчина, лет сорока. Он был в черном пиджаке, не новом, но аккуратно отглаженном. На лице у него выделялись усы: длинные, прямые, они лихо торчали в стороны. А вообще лицо у мужчины было неприметное, глазки маленькие, волосы тщательно зачесаны, чтобы прикрыть лысину. Но она все равно поблескивала сквозь этот редкий заслон.

– Вот, Дмитрий Прокофьевич, знакомьтесь. Это мой единственный, мой дистрофик. – Мать ласково обняла Юлу за плечи.

Юла легонько отстранился: он не любил нежностей, особенно на людях.

Мужчина встал – оказался он невысоким, – протянул руку. Юла сжал ее сильно: пусть сразу убедится, какой он дистрофик.

– О-о! – одобрительно сказал Дмитрий Прокофьевич, тряся ладонью. – Однако!..

Просидел он еще недолго. Из разговоров за столом Юла понял, что работает Дмитрий Прокофьевич на том же «Скороходе», где и мать, но в другом цеху. И говорили, они все о фабрике, о каких-то незнакомых Юле людях. А живет Дмитрий Прокофьевич, как выяснилось, тут, поблизости, тоже на Васильевском. Вообще показался он Юле недалеким, этот Дмитрий Прокофьевич. И людей он оценивал как-то странно.

– Этот – мужик самостоятельный, – говорил он про одного. – Непьющий.

– Этот – стоящий дядька, – говорил он про другого. – Водочкой не балуется.

– А этот – пропащий. Закладывает шибко, – говорил он про третьего.

И получалось, что всех людей он делил только на две категории: пьющие и непьющие.

А когда Дмитрий Прокофьевич ушел, мать сказала:

– Хороший человек. Хозяйственный. И непьющий.

Юла засмеялся.

– Быстро ты переняла!

На следующий день Юла и думать забыл о случайном знакомом. Но прошло с неделю, и Дмитрий Прокофьевич снова пожаловал в гости. А дня через три – опять. И когда он приходил, мать всегда оживлялась и щебетала таким неестественно-звонким голосом – слушать тошно.

И вдруг… Юлу как шилом кольнуло. Неужели?… Вот этот низенький, усатый, «пьющие-непьющие» – это отец? Его будущий отец?

Это было так невероятно, так ужасно… Враз помрачнев, отложил Юла нож и вилку, встал из-за стола. Он уже гулял нынче вечером с Квантом, но позвонил снова к Григорию Денисовичу. Взял собаку, позвал Женю, и они пошли.

Нет, он не собирался рассказывать Жене. Но разве от нее что-нибудь утаишь? Женя сразу почувствовала: у Юлы какая– то неприятность. И он в конце концов не удержался, все выложил.

– И понимаешь… Матери-то уже тридцать семь. Или даже тридцать восемь… – Он пожал плечами. – Старуха совсем. И вот, здрасте…

Несколько шагов они сделали молча.

– А может, ты преувеличиваешь? – сказала Женя. – Может, она вовсе еще и не собирается замуж?

Юла пожал плечами. Конечно; все это только его предположения. Мать ничего не говорила ему. Но сердцем он чует…

– Вообще ты неправ, – медленно произнесла Женя. – Тридцать восемь – это вовсе не старуха. Моей матери – сорок, и то она еще хоть куда.

Женя задумалась.

– Хотя… Если б она вдруг собралась замуж… – Женя хмуро сдвинула брови. – Не знаю… Я бы, наверно, тоже переживала.

Они снова долго шагали молча.

– Нет, но ты все-таки неправ, – твердо сказала Женя. – Мать – она ведь тоже человек. И ей трудно одной. Всю жизнь одной. Без мужа.

– Да, – сказал Юла. – Конечно. Но, понимаешь, противно. И этот Дмитрий Прокофьич… Такой он… – Юла покрутил головой. – И что мать в нем нашла?!

На улицах было тихо, пустынно. Недавно выпал первый снег. Лопаты дворников соскребли его с панелей, а на мостовых его размесили автомобильные шины. Остался снежок тонким нежным слоем только на выступах окон, да на фонарях, да на невидимых сейчас в высоте крышах.

– Не могу себе представить, – сказал Юла. – Неужели я должен буду говорить этому: «Здравствуй, папочка!», «Спокойной ночи, папочка!».

Он мрачно помотал головой.

Они еще долго гуляли в тот вечер. Возле дома встретился им Башня. Он шел с каким-то парнем, тоже высоким, в кожаной куртке на «молнии».

– А, Цезарь! – сказал Башня. – Не забыл? За тобой должок!

– Ну что ж, получи, – сказал Юла.

– Получили бы, и с процентами, да псина твоя мне несимпатична, – вмешался парень в кожанке.

Квант, видимо, сразу почуял в нем врага. Умный пес не лаял, не кидался на незнакомого парня. Квант только глядел на него тяжело, неотрывно, и в груди у собаки что– то тихо, но грозно урчало, будто там работал мотор. И от этого взгляда и урчания становилось не по себе.

– Ладно, – сказал Башня. – Все впереди. Сочтемся славою, как сказал великий пролетарский поэт В. В. Маяковский.

ГлаваV. ЗИГЗАГ ВТОРОЙ

а, жизнь идет зигзагами. В этом Юла вскоре снова убедился.

Григорий Денисович лег в больницу. Опять оперировать ногу. Уже седьмой раз.

Только теперь Юла понял, почему Григорий Денисович все последние недели был такой сумрачный. Очевидно, размышлял: согласиться на операцию? Или нет? И вот – решился…

Седьмая операция! Юла пытался представить себе, что это такое. Страшно? Конечно! Не хочется? Еще бы! И главное, нет гарантии.

Об этом сказала Мария Степановна. Теперь Юла часто встречался снею. Ведь все заботы о Кванте легли на Юлу. И вот однажды, когда Юла стал расспрашивать о Григории Денисовиче, Мария Степановна сказала:

– Самое печальное: нет гарантии. Врачи честно предупреждают: операция может и не дать желаемого результата.

Да, это, конечно, было особенно скверно.

– А зачем же тогда… – в растерянности спросил Юла. – Может, лучше не делать? Ведь нога у Григория Денисовича вроде бы ничего? Почти в порядке. Ходит. Даже бегает. Ну, и жил бы себе… Без всякой операции…

Мария Степановна вздохнула. Помолчала. Негромко сказала:

– Понимаешь, Юлий… Григорий Денисович, значит, не говорил тебе… Впрочем, он старается от всех это скрыть. Упрямый… – Она задумалась, покачала головой. – Его часто терзают боли. Такие сильные – он почти теряет сознание. А операция избавит от болей!

«Но без гарантии», – подумал Юла. Однако промолчал.

Теперь он вдруг увидел то, чего раньше не замечал. Иногда во время зарядки Григорий Денисович внезапно останавливался, закусив губу. И по лбу у него рассыпались мелкие зернышки пота. А однажды он так побледнел, даже качнулся. Но тотчас оправился и, перехватив тревожный взгляд Юлы, пошутил: вот, мол, нехорошо, еще подумают – выпил с утра пораньше. А утром только самые пропащие алкоголики пьют!

А Юла и поверил! Вот балда-то! Значит, Григорий Денисович бегал с ним, прыгал, а самого мучили боли? И хоть бы слово!.. Да, с характером дядя!

А теперь вот – операция. Седьмая операция!.. И без гарантии…

И кроме того, это была «группа № 2». Когда-то Юла и Венька, размышляя о жизни, решили, что все случаи в жизни можно разбить на две группы: первую – где можно что-то сделать, как-то сопротивляться, бороться, и вторую – где все совершается помимо тебя и ты бессилен повлиять на ход событий.

Вот в эту вторую группу, очень печальную, попадала и операция Григория Денисовича.

Юла теперь часто задумывался: как бы помочь Григорию Денисовичу? И снова и снова убеждался – никак.

И все же… В конце концов Юла придумал. А что?! Он поедет в больницу. И поговорит с хирургом. И расскажет ему, какой он, Григорий Денисович. И тогда-то уж хирург превзойдет себя и сделает операцию блестяще.

Правда, Юла понимал, что хирурга, наверно, преследуют родственники всех больных, которым предстоит операция. Но в том-то и штука: одно дело – родственники, а другое – он, Юла, человек посторонний. Он объективен. Ему хирург должен поверить.

От Марии Степановны Юла знал, что операция назначена на среду, оперирует хирург Алиханянц. Во вторник Юла поехал в больницу. Помещалась она тут же, на Васильевском, в конце Большого проспекта.

В больницах Юла никогда не был. И полагал, что пройти к хирургу нетрудно. Оказалось, он ошибался. В проходной Юлу остановила вахтерша, огромная тетка с мужским голосом.

– Нынче, хлопец, день не впускной.

– Но мне очень нужно! – взмолился Юла. – Очень важное дело.

– Тута у всех важные дела. Тута больница – не танцулька, – философски заметила вахтерша. – А день нынче – не впускной.

Как Юла ни уговаривал – все впустую.

Пришлось прибегнуть к хитрости. Уловка была простенькая, всем мальчишкам известная, совсем наивная. Юла в третьем классе такие штучки практиковал. Но авось и теперь выручит… Он подошел к окну в дежурке, посмотрел на улицу и вдруг испуганно вскрикнул:

– Ой!

– Чего там? – встрепенулась вахтерша и кинулась к окну.

Только это Юле и требовалось. Он метнулся к дверям и, когда вахтерша обернулась, Юла уже мчался по больничному двору.

В хирургическом отделении, на вешалке, Юле выдали халат. Юла надел его, как пиджак, полами вперед, но халат почему-то вздулся огромным пузырем.

– Э-эх! – усмехнулся гардеробщик. – Задом наперед напялил!

Юла быстренько переодел халат, и гардеробщик завязал ему тесемочки на спине.

Теперь надо было разыскать Алиханянца.

Оказалось, это тоже непросто. Алиханянц был прямо– таки неуловим. Куда Юла ни совался, везде отвечали: был, но ушел, или: скоро будет, или: не знаем где.

Юла совсем замотался и растерялся. Когда в очередном кабинете – это была ординаторская – ему сказали «скоро будет», он сел в коридоре у двери и решил: «Все. Хватит бегать. Буду ждать».

Прошло и полчаса, и час. Хирург не появлялся. Юла снова сунул голову в ординаторскую. «Скоро будет», – спокойно сказала сестра. Так же хладнокровно она говорила «скоро будет» и час назад.

Юла сидел и волновался. Ждать всегда тяжело. А Юла к тому же баялся: не прогнали бы. Еще пристанет какой-нибудь врач: «Ты почему здесь?» День-то не впускной.

Хирург Алиханянц наконец появился. Оказалось, это не он, а она. Молоденькая, худенькая, черноволосая. С большими грустными, тоже черными глазами. Совсем не таким представлял себе Юла хирурга.

Алиханянц села, жестом пригласила и Юлу сесть.

– Слушаю, – сказала она.

Юла заторопился. Сбивчиво стал он говорить, что вот завтра она оперирует Григория Денисовича, и какой удивительный человек этот Григорий Денисович, и что он уже перенес шесть операций. А завтра – седьмая.

Хирург слушала не перебивая.

И про Саида рассказал Юла, и про пулю на столе у Григория Денисовича, и про «волшебный совет».

Алиханянц слушала, упершись в Юлу своими огромными грустными глазами. Слушала и изредка кивала.

– Я вас очень прошу, – сказал Юла. – Вы уж постарайтесь. Сделайте операцию получше. Я ему не сын, не брат. Я просто сосед. И вы мне должны верить. Это такой человек!.. Если б вы знали…

Он умолк, и Алиханянц молчала. Словно ждала, что еще скажет Юла.

– Видишь ли, – наконец сказала она. – По-человечески я тебя очень понимаю. Но и ты пойми: хирург – это хирург. У него на столе лежит то хулиган, получивший рану в пьяной драке, то прославленный артист. Хирург любого должен оперировать как можно лучше. Любого! Понял?

Юла кивнул. Да, конечно. Но все же…

– И не волнуйся. Я постараюсь. Все будет хорошо.

Она снова оглядела Юлу своими огромными черными глазами и улыбнулась.

– Но все же… Вы учтите… – сказал Юла.

– Да, да. Учту.

Расставшись с хирургом, Юла не пошел сразу домой. Он направился по больнице искать Григория Денисовича. Вообще-то он и раньше хотел зайти к Григорию Денисовичу, но боялся. День ведь не впускной. Вдруг сестра застанет его там, в палате, рассердится и прогонит из больницы? Как же он тогда поговорит с хирургом?

Теперь, когда встреча с Алиханянц уже состоялась, это не пугало Юлу. Прогонят, так прогонят. И Юла пустился на розыски. Он заглядывал подряд во все палаты. Тихонько отворит дверь, быстро обшарит глазами кровати и так же тихо уйдет.

Григория Денисовича он нашел в самом конце коридора, в угловом холле. Тот сидел возле окна в пижаме и читал книжку.

– А, Юлий! – обрадовался он.

Григорий Денисович почти не изменился, только чуточку похудел.

– Сглупил вот: гантели с собой не захватил, – пожаловался он. – Зажирею совсем без гантелей.

– Не видно, чтоб вы очень-то растолстели, – сказал Юла. – А я, между прочим, с хирургом говорил, с Алиханянц. Очень толковая. И симпатичная. Она сказала: операция несложная. Алиханянц таких операций уже три. сотни отщелкала. Для нее это – семечки. Сказала, все будет в порядке. Безусловно.

– Так и сказала? – усомнился Григорий Денисович.

– Именно так.

Насчет несложной операции и что три сотни – это Юла приврал. Но ведь больному и соврать не грех?! Лишь бы успокоить.