Текст книги "Поединок с самим собой"

Автор книги: Борис Раевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

НОВЫЙ СТОРОЖ

ядя Федя ушел на пенсию.

Всем нам было жаль расставаться со стариком. За многие годы он так сжился с нашим маленьким заводским стадионом, что, казалось, трудно даже представить зеленое футбольное поле и гаревые дорожки без него.

И жил он тут же, в небольшой комнатушке под старыми дощатыми трибунами.

Мы часто забегали к нему: то за футбольным мячом, то за волейбольной сеткой, то за секундомером, гранатами, копьем или диском.

Дядя Федя был сторожем и «смотрителем» нашего заводского стадиона.

Он подготавливал беговые дорожки, весной приводил, как он говорил, «в божеский вид» футбольное поле, подстригал траву, красил известью штанги; разрыхлял и выравнивал песок в яме для прыжков; следил за чистотой и порядком, – вобщем, делал все, что требовалось.

Сам он называл себя «ответственным работником», потому что (тут старик неторопливо загибал узловатые пальцы на руке) рабочий день у него ненормированный, как, скажем, у министра, – это раз; за свой стадион он отвечает головой, как, к примеру, директор за свой завод, – это два; а в-третьих, без него тут был бы полный ералаш. И вот четыре дня стадион без «хозяина». Мячи, сетки, копья, рулетки и секундомеры временно выдавала секретарь– машинистка из заводоуправления. Она деликатно брала гранату самыми кончиками тоненьких пальчиков и клала ее в ящик так осторожно, словно боялась, что граната взорвется.

В каморке, под трибуной, раскаленной отвесными лучами солнца, было душно, как в бане, но машинистка всегда носила платье с длинными рукавами, чулки и туфли на тоненьком высоченном каблучке. Когда она приходила на работу и уходила домой, на земле от этих каблучков оставались два ряда глубоких ямок.

– Осиротел наш стадион, – печально вздохнул Генька, лежа в одних трусиках на горячей, как утюг, скамейке, на самом верху трибуны.

Мы молча согласились с ним.

Генька очень любил загорать и уже к началу лета становился таким неестественно черным, что однажды школьники даже приняли его за члена африканской делегации, гостившей в это время в Ленинграде.

– Говорят, скоро новый сторож прикатит, – переворачиваясь на левый бок, сообщил Генька.

Он всегда узнавал все раньше других.

– Говорят, аж из-под Пскова старикашку выписали, – лениво продолжал Генька и легонько отстранил Бориса, чтобы тот головой не бросал тень ему на ноги. – В Ленинграде, видимо, специалиста не нашлось…

Генька на прошлой неделе получил сразу два повышения: стал токарем пятого разряда и прыгуном третьего. Теперь он очень зазнавался и считал, что токарь четвертого разряда – это не токарь, а на спортсменов-неразрядников вообще не обращал внимания.

Мы знали это и при случае подтрунивали над Генькой, но сейчас воздух был таким теплым и ветерок так чудесно обвевал тело, что все размякли и спорить не хотелось. Да к тому же мы любили дядю Федю, поэтому к его будущему заместителю – кто бы он ни был – заранее относились недоверчиво. Второго такого, как дядя Федя, не найдешь.

Но постепенно нам надоело ворчание Геньки. Даже самый невозмутимый из нашей компании – коренастый Витя Желтков – и тот не вытерпел.

– Что тебе покоя не дает старикан?! – сказал он Гень– ке. – Еще в глаза не видал, а уже прицепился…

Время было раннее. День будний. На стадионе, кроме нас пятерых, никого не было. Только несколько мальчишек на футбольном поле упрямо забивали мяч в одни ворота. Мы работали в вечернюю смену и уже с утра пропадали на стадионе.

Занятия нашей заводской легкоатлетической секции проводились два раза в неделю, но в эти чудесные летние деньки мы пользовались каждым свободным часом для добавочной самостоятельной тренировки.

Наши тоненькие тетрадочки – «дневники самоконтроля», которые мы недавно завели по совету инструктора и аккуратно вписывали в них все свои тренировки, – уже кончились, а Женька залез даже на обложку.

– Приедет какой-нибудь старый глухарь, – ворчал Генька, переворачиваясь на другой бок. – В спорте ни бе, ни ме, ни кукареку. Он в деревне, наверно, гусей пас, а тут ему стадион доверяют…

– Смотрите! – перебил Геньку Борис Кулешов, самый авторитетный в нашей пятерке друзей.

Отличный револьверщик, чемпион завода по прыжкам, он был, в противоположность Геньке, застенчивым, как девушка, и то и дело в самые неподходящие моменты густо краснел, что очень огорчало его.

Все приподняли головы со скамеек.

По футбольному полю неторопливо шел маленький, щупленький старичок, с лицом буро-красным, как кирпич, и длинными, вислыми усами: Он был, несмотря на жару, в черном, наглухо застегнутом пиджаке, в картузе и сапогах. За стариком плелся высокий парень, неся в одной руке огромный деревянный не то чемодан, не то сундук, а в другой узел, из которого выглядывала полосатая перина.

– Похоже, дядя Федя номер два прибыл, – сказал Борис.

Старик, никого не спрашивая, уверенно направился к трибуне, словно хорошо знал, куда надо идти, и вошел в комнатушку. Парень остался у дверей и сел на свой сундук– чемодан.

Он молчал и не глядел на нас.

Мы тоже не заговаривали с ним.

Так прошло с полчаса. Потом со склада вдруг радостно выпорхнула секретарь-машинистка и быстро-быстро засеменила к выходу со стадиона. Ее каблучки-гвоздики так мелькали, что ямок на этот раз почти не оставляли.

Старичок что-то крикнул парню, и тот втащил багаж под трибуну.

Вскоре мы спустились на поле, посидели в тени и стали разминаться.

Никто из нас не заметил, как старик вышел из своей комнатки.

Он ходил по футбольному полю, внимательно оглядывая его, потом перешел на волейбольную площадку, взял лопату и стал копошиться возле столба. Мы еще позавчера обнаружили, что этот столб качается.

– Хозяйственный старец! – сказал Борис.

Генька сделал вид, будто не слышал его слов, и перешел с беговой дорожки к яме для прыжков. Прыжки шли у Геньки лучше бега, поэтому он всегда старался побыстрее перебраться к планке.

Мы поставили для начала метр сорок.

Прыгнули по разу и подняли планку на пять сантиметров.

Все снова прыгнули.

Планку еще подняли. Приземистый, коренастый Витя Желтков трижды пытался взять новую высоту – и все три раза неудачно.

– Слабоват, Белок, – сказал Генька. – Не дорос!

– Разбег слишком длинный, – раздался вдруг чей-то спокойный голос.

Мы оглянулись. На траве, недалеко от нас, сидел, подвернув ноги по– турецки, тот парень, который недавно нес багаж деда, и неторопливо щелкал семечки. На нем была белая косоворотка, вышитая «крестиком», и широкие брюки-клеш.

Разбег у Желткова и впрямь длинноват. Но с какой стати этот парень вмешивается не в свое дело? Генька насмешливо оглядел его и небрежно заметил:

– Между прочим, гражданин, на стадионе семечки не лузгают. Мусорить запрещено. Это у вас, в Пскове, вероятно, такие порядочки.

– А я и не мусорю, – спокойно ответил парень.

Действительно, шелухи около него не валялось. Парень складывал ее в карман.

Генька не нашелся, что возразить, и со злости потребовал, чтобы поставили сразу метр шестьдесят. Прыгнул, но сбил планку.

– Разбег короткий, – спокойно сообщил парень, продолжая громко щелкать семечки.

– Вот мастер! То у него слишком длинный разбег, то слишком короткий, – ядовито сказал Генька.

Наш инструктор уже не раз советовал ему удлинить разбег на четыре шага. Парень был прав, и именно поэтому Генька злился.

– А может, вы сами, маэстро, изволите прыгнуть?! Покажите высокий класс, – усмехнулся Генька, – поучите нас, дураков.

Приезжий парень промолчал. Мне показалось, что он даже покраснел.

«Не умеет прыгать, – догадался я, – а конфузиться не хочет».

Генька торжествующе гмыкнул, мы спустили планку пониже и снова стали тренироваться. Вскоре подошел сторож. Встал возле парня, положил лопату, достал из-за голенища газету, аккуратно оторвал квадратик и, свернув папиросу с палец толщиной, задымил едким, крепким самосадом. Его маленькие живые глазки, окруженные густой сетью морщин, внимательно следили за прыгунами.

Вот Генька почти было взял метр шестьдесят, но, уже перейдя планку, сбил ее рукой.

– Эх, – с досадой крякнул старик. – Группировочка [10]^[10]
  В воздухе прыгун группирует, то есть располагает все части своего тела так, что бы придать им наиболее выгодное положение.


[Закрыть], милый, слабовата…

Генька выпучил глаза и развел руками.

– «Группировочка», – передразнил он. – Сперва хлопец надоедал, а теперь и дед туда же…

Генька отвернулся, сел на траву и снял туфли, словно туда попал песок. Но сколько он их не тряс, песок не сыпался.

Вскоре сторож ушел, и Генька снова прицепился к незнакомому парню.

– Тоже мне «теоретики», – ехидно бормотал он. – А самим на метр от земли не оторваться!

Парень молчал.

– Ну, чего пристал к человеку?! – вступились мы. – Ну, не умеет прыгать… А ты вот, например, не умеешь копье бросать… Не задавайся!

Однако парень вдруг перестал щелкать семечки и, ни слова не говоря, начал снимать брюки. Генька продолжал подзадоривать его, пока парень не стянул косоворотку и не остался в одних трусах.

– Поставьте для начала метр сорок, – благородно скомандовал Генька. – Пусть гражданин разомнется.

Мальчишки-футболисты, собравшиеся на шум, быстро спустили рейку. Генька сам первый разбежался и легко взял высоту.

– Пропускаю, – сказал парень, не трогаясь с места.

Мы переглянулись, а мальчишки с радостным визгом подняли планку.

Генька снова перемахнул через нее.

– Пропускаю, – невозмутимо повторил парень.

– Ах, так! Ставьте тогда сразу метр шестьдесят, – приказал Генька.

Ребятишки задрали планку еще выше.

Теперь они уже свободно проходили под нею, не наклоняя головы.

Генька долго, примерялся, приседал, подпрыгивал на месте, потом наконец разбежался и взял высоту.

– Чистая работа! – спокойно сказал парень. Помолчал и прибавил: – Я пропускаю!

Тут уже Генька не выдержал. Пропускает метр шестьдесят?! Подумаешь, мастер спорта выискался! Знаем мы таких: будет бахвалиться, пропускать да пропускать, а потом не возьмет высоты и так и не узнаешь, может ли он хотя бы метр сорок прыгнуть.

Ребятишки быстро поставили метр шестьдесят два. Мы удивленно переглядывались.

Генька снова разбежался, но сбил рейку.

Он хотел попытаться еще раз, но потом плюнул и сел на траву. Генька знал, что метр шестьдесят два ему все равно не взять.

Настал черед незнакомца.

Он несколько раз подпрыгнул на месте и стал поочередно вскидывать вверх то правую, то левую ногу, задирая их к самой голове.

Мы с любопытством следили за ним.

Закончив разминку, парень подошел к планке, которая висела в воздухе на уровне его лба, молча поднял ее еще на три сантиметра, аккуратно отсчитал одиннадцать шагов и провел босой ногой черту на земле.

Он встал на черту, опустил голову на грудь, сосредоточиваясь перед прыжком, потом вдруг выпрямился и рванулся вперед.

Парень стремительно взмыл в воздух, поравнялся с планкой, на миг замер, – казалось, прыгун не дотянется, не перейдет планку, – но он сделал еще одно движение, словно отталкиваясь от самого воздуха, и распластался над перекладиной. Мгновение висел над рейкой и мягко приземлился в яме с песком.

Мы чуть не ахнули: не ожидали от него такой прыти.

Даже Генька покрутил головой от восхищения, а мальчишки прямо глаз не сводили с парня. Мы окружили его, расспрашивали, кто он и откуда. Оказалось, Генька не наврал: парень действительно пскович. Приехал вместе с дедом: тот будет работать на стадионе, а парень поступает в Технологический. Правда, Генька, как всегда, немного преувеличил: ни деда, ни парня никто не «выписывал», приехали они сами.

– Чего тут у вас стряслося? – услышали мы встревоженный голос сторожа.

Очевидно, его привлек шум.

– Ничего, дедушка, не случилось, – успокоил старика Борис. – Ну и внук у вас! Отличный прыгун! Метр шестьдесят пять взял…

– Как? – нахмурился старик. – Метр шестьдесят пять?

Он грозно посмотрел на внука, а тот виновато развел руками, пытаясь что-то объяснить.

Но дед не слушал. Подошел к планке, кряхтя, встал на цыпочки и сам поднял ее еще на четыре сантиметра.

– Прыгай! – сурово скомандовал старик.

Мы замерли. Сто шестьдесят девять! Неужели возьмет?!

Парень снова отмерил одиннадцать шагов, снова наклонил голову, сосредоточиваясь, и помчался к планке. Тело его повисло над перекладиной и ловко перекатилось через нее.

– Здорово! – в один голос крикнули мы.

– Вот теперь результат соответствует, – улыбаясь, сказал старик, взял лопату и ушел вместе с внуком.

Через несколько минут мы увидели: парень в одних трусиках лежит на трибуне, читает книгу и что-то аккуратно выписывает в толстую тетрадь с клеенчатым переплетом.

Мы перешли в сектор для метаний. Борис сбегал к старику, принес три диска и три длинных полированных копья с веревочными обмотками.

– А старец, честное слово, неплохой, – радостно сообщил Борис. – Сидит в каморке, волейбольную сетку латает…

Мы стали по очереди метать копье. Я не люблю этого дела. С виду все просто, а метнуть по-настоящему – здорово тяжело. Требуется техника, да еще какая!

Я разбежался и пустил копье. Оно полетело, неуклюже вихляя в воздухе, и воткнулось в землю неподалеку от меня.

– Скрестный шаг [11]^[11]
  Скрестный шаг-последний, стремительный шаг перед броском копья. Ноги при этом перекрещиваются.


[Закрыть]вялый, – тотчас услышал я скрипучий старческий голос. – Разморился на жаре-то, милай…

Я обернулся. Дед, стоя за моей спиной, неодобрительно покачивал головой.

– А вы, дедушка, откуда знаете о скрестном шаге? – удивился я.

– Старики, милай, многое знают… – неопределенно ответил сторож и ушел.

– Ишь, академик, – гмыкнул Генька. – Но, между прочим, все-таки непонятно, откуда старичку известны всякие скрестные шаги и группировки?

Мы переглянулись. В самом деле, странно.

С каждым днем мы все больше убеждались в разносторонних познаниях нашего нового сторожа. То он высказывал футболистам свое мнение о системе «трех защитников» и ее преимуществах по отношению к игре «пять в линию», то, щурясь, следил за бегунами и вдруг заявлял, что у одного слабое дыхание, а у другого не отработан старт. И, что самое поразительное, замечания старика всегда были очень точными и попадали, как говорится, не в бровь, а в глаз.

– Не раз приставали мы к нему с вопросом: откуда он так разбирается в спорте? Дед или отмалчивался, усмехаясь в усы, или отделывался прибаутками: «Чем старее, тем умнее», «Старый ворон даром не каркнет».

Однако вскоре все выяснилось.

Однажды старик заявил Геньке, бросавшему копье, что тот слишком высоко задирает наконечник.

– А ты, дед, хоть раз в жизни метал копье? Это тебе не рюхи палкой вышибать… – ехидно возразил Генька.

Обычно спокойный старик вдруг не на шутку рассердился.

– Не рюхи, мил человек, а городки, – строго поправил он. – Пора знать-то! Игра, между прочим, очень прекрасная. Приехал бы на мой стадион, – узрел бы классных городошников…

– Это на какой такой «твой» стадион? – удивился Гёнь– ка. – В деревне, что ли?

– В райцентре, – сказал старик. – У нас, милай, такой стадион, что ой-ой! Гаревая дорожка получше вашей. И спортсмены – к примеру, прыгуны – не чета тебе… У нас, коли любопытствуешь, сам Ручкин был…

Ручкин? Мы все насторожились. Чемпион СССР?

– Понятно, – усмехнулся Генька. – Видимо, Ручкин у вас там на даче отдыхал…

– Ничего тебе, мил человек, не понятно. На даче отдыхал! Ручкин на нашем стадионе прыгал и, между прочим, планку не сбивал, как некоторые, хотя стояло тогда два метра два сантиметра.

Старик сердито отдувался, и усы его грозно топорщились.

Мы незаметно оттерли Геньку на задний план и стали осторожно расспрашивать деда.

– У нас в районном центре стадион что надо, – говорил старик, глубоко затягиваясь своим ядовитым самосадом. – Я там шесть лет стадионом заведовал.

– Заведовал? – переспросил Борис и тотчас покраснел.

– Сторожем был, – негромко пояснил внук.

Мы не заметили, как он подошел.

– Ясно, сторожем, – рассердился дед. – Не директором же?!

Он замолчал, а внук, улыбаясь, сказал:

– Дед – заядлый болельщик. И меня к спорту приохотил. Он в молодости, давным-давно, еще до революции, здорово бегал. Техники, конечно, никакой, но вынослив был, прямо, как братья Знаменские!

Пробежит утром от своей деревни до Пскова – а это без малого одиннадцать верст! – день поработает, а вечером обратно несется на своих двоих. Неплохие прогулочки!

И вот как-то летом приехал к помещику Лызлову погостить сын – студент из Петербурга. Сыночек-то считал себя неплохим стайером. Каждый день тренировался. А дед возьми и побеги однажды рядом с ним. Верст через шесть студентик стал сдавать, а потом и вовсе отстал.

Потащил этот студент деда в Петербург, щегольнуть хотел: я, мол, открыл новую «звезду», самородок. Ведь в те годы в России мало кто бегал на длинные дистанции. Уговорил он деда участвовать в каких-то соревнованиях – дед там сразу второе место занял и серебряный жетон получил. Это, учтите, почти без тренировки.

Ну, а потом вернулся дед в деревню, спрятал жетон в сундучок, и все пошло по-прежнему.

Студент в Париж укатил. А тут и война империалистическая… Деду, конечно, уже не до бега. Так и кончилась его карьера.

А в старости стал он сторожем на стадионе. Сперва не очень увлекался спортом, а потом пристрастился. На все тренировки являлся: сядет в стороне и присматривается. Инструктор заметил это и взял его в работу: то попросит махнуть флажком на старте, то щелкнуть секундомером на финише. Постепенно дед и сам вроде инструктора стал.

А наши футболисты ни одного матча без деда не начинали. Специально на самом лучшем месте стул для него ставили. Судья-то у нас оказался не очень опытным. А на поле часто конфликты. Как кончится игра, футболисты сразу к деду. Решай, кто прав.

Ребята разгорячатся, шумят, а дед скажет – и точка. Слушались его беспрекословно, как какого-нибудь судью всесоюзной категории.

– А ты, дедушка, сам-то теперь спортом не занимаешься? – пошутил Генька. – Признавайся, наверно, гоняешь мяч?

Мы засмеялись. Невозможно было даже представить старика в трусах и майке в роли нападающего Или защитника на футбольном поле.

– Угадал! – вдруг неожиданно для нас подтвердил старик. – Я спортсмен!

– Неужели и вправду футболист? – прыснул Генька.

– Нет, не футболист, конечно. Но спортсмен! – старик хитро улыбнулся. – Рыбалку я очень уважаю. Прежде бреднем ловил. А теперь интересуюсь спиннингом…

Дед легко и чисто произнес это трудное слово.

Когда старик ушел, мы еще долго говорили о нем.

– Теперь снова оживет наш стадион, – радовался Борис. – Крепкий хозяин пришел.

– Подходящий старикан, – согласился Генька. – С таким жить можно!

БОРЬКА СО ВТОРОЙ ЛЕСНОЙ

Гигантский, сработанный из металла и бетона, красавец трамплин властвовал над местностью. Гордо вознесся он и над дачными домишками, и над трубой фанерного завода, и над вершинами самых высоких сосен.

Здесь, неподалеку от города, казалось, все стремилось к этому могучему трамплину. К нему сбегался веер дорог, к нему тянулись просеки в лесу, возле него свернулось, покорно легло кольцо трамвая и встала платформа электрички.

В будни зимой здесь тихо, пустынно. Но по воскресеньям, и особенно в дни состязаний, все оживало. Мелькали яркие, костюмы лыжников, гремело радио, подкатывали трамваи, похожие на ежей. Огромного ежа напоминала и платформа электрички, ощетинившаяся остриями палок и лыж.

Нечего и говорить, что все окрестные мальчишки в такие дни теряли покой, а в классных журналах число двоек увеличивалось.

Здешние мальчишки знали толк и в прыжках, и в слаломе. Они росли в зоне могучих притягивающих волн громадины трамплина. И такие слова, как «стол отрыва», «воздушная подушка», «гора разгона», вошли в их сознание значительно раньше, чем условия равенства треугольников и закон Архимеда.

В воскресенье утром Борька Филиппов со Второй Лесной вместе с братом шел по улице. Артем – уже студент и старше Борьки на семь лет. У обоих братьев на плечах лыжи. Но у Борьки – обычные, легкие, а у Артема – настоящие прыжковые, широкие, длинные, особо прочные. Весят такие лыжи чуть не полпуда.

Борька на ходу то и дело здоровался с приятелями. Здесь, на улицах, ведущих к Большому трамплину, он знал всех мальчишек. Вместе учились в школе, вместе гоняли на лыжах. Мальчишки кивали Борьке, но глядели больше на Артема. Артема здесь все тоже знали: вырос тут. Но главное, Артем – классный прыгун.

Недаром Борька вышагивал такой важный! И в самом деле он чувствовал себя самым счастливым из мальчишек всей Второй Лесной и даже всего поселка.

Такой брат не шуточки!

Борька с любовью оглядывает рослую фигуру Артема, его развернутые плечи. Даже под свитером чувствуется, какие у него могучие мускулы.

Когда Борька был поменьше, он любил подойти к брату, обхватить двумя руками его мягкий, как резина, бицепс и сдавить.

– Сильней, сильней! – смеясь, командовал Артем.

Потом он вдруг напрягал руку. Эластичный комок внезапно оживал, вздувался, превращался в огромный булыжник и легко разрывал кольцо Борькиных пальцев.

…Братья неторопливо идут по улице. Утро веселое, солнечное. Снег брызжет голубыми и оранжевыми искрами. И тени на снегу тоже голубоватые. И далекий гудок электрички тоже веселый и тоже, кажется, голубой.

Артем, увидев лоточницу, подмигивает брату:

– Умнем?

Борька кивает.

Они подходят к лотку; над сверкающим металлическим ящиком вьется вкусный парок. Продавщица знакомая, она достает из ящика четыре горячих пирожка с капустой: Артем всегда берет четыре, и всегда с капустой.

На морозце пирожки такие вкусные, прямо тают во рту. Но особенно аппетитными кажутся они Борьке потому, что это Артем угощает.

Борька украдкой скашивает глаза: видит ли кто-нибудь? Ага! Трое мальчишек из седьмого «б» смотрят на них, о чем– то шепчутся.

…Артем с Борькой направляются к Большому трамплину.

Борька остается внизу.

А Артем медленно поднимается все выше и выше; вот он уже над холмом, густо поросшим соснами, вот уже и над лесом, выше, выше…

Задрав голову, защитив ладонью глаза, Борька смотрит наверх. Скоро ли мелькнет там сжатая в упругий комок знакомая фигура?

И вот вдали, высоко-высоко, по гладкому, словно накрахмаленному, склону летит лыжник в синем свитере. На таком расстоянии, конечно, не разобрать лица. И синие свитеры у многих прыгунов. Но Борька сердцем чует: это Артем!

Лыжник скользит все стремительней. Вот он делает быстрое движение руками – взмахивает ими, как крыльями. И кажется, у него вдруг и впрямь вырастают крылья! Оторвавшись от трамплина, летит он по воздуху, парит, наклонившись всем телом вперед.

Как свободны, как естественны все его движения!

Не отрывая глаз, следит Борька снизу за братом. Сколько пролетит? Пожалуй, за пятьдесят.

Артем, описав плавную дугу в воздухе, снижается. Вот его лыжи коснулись снега. Так и есть! За пятидесятиметровой отметкой!

Молодец, Артем! Глаза у Борьки сверкают, да не только глаза – весь он сияет!

Рядом толпятся мальчишки. Все они на лыжах. И все с уважением глядят на Борьку. Будто не брат его, а он сам совершил этот отличный прыжок.

Тренируется Артем долго. Еще и еще раз прыгает с трамплина. Выслушивает замечания тренера и опять прыгает.

А Борька стоит внизу и терпеливо ждет. Так он может стоять и час, и два…

Но вот – последний прыжок. Артем приземлился, резко затормозил и неторопливо идет к братишке.

– Пойдем, Щолазик! – говорит Артем.

Щолазиком он зовет Борьку. Когда тот был еще совсем карапузом, он, глядя, как Артем прыгает с гор, заливисто смеялся и кричал: «Що лазик!» (Еще разик!).

Братья, сопровождаемые целой ватагой мальчишек, идут лесной просекой? Путь их – к другому трамплину, малому. Он только называется так – «малый», а на самом деле вовсе не такой уж маленький: с целый дом!

Теперь старший брат стоит внизу, а младший – лезет на гору.

Борька набирает скорость… Прыжок!..

– Резче выталкивайся, – говорит Артем, когда Борька подбегает к нему. – И руки посылай вперед…

Борька опять карабкается на гору, снова прыгает, и Артем опять учит его, как добиться, чтобы прыжок получался длинным и красивым.

Слушают Артема и другие ребята. Борька то и дело ловит их завистливые взгляды.

«Нам бы такого тренера! – откровенно говорят эти взгляды. – Уж мы бы, как пить дать, поприжали чемпионов! Везет этому Щолазику!».

И Борька сам себе честно признается: да, повезло. Он радуется, когда кто-нибудь говорит:

– Смотрите, до чего ж они похожи!

И действительно, братья оба широкоскулые, курносые, светловолосые, и вдобавок – у обоих длинные, густые, косматые брови, которые вечно шевелятся, как маленькие зверьки.

Борька подражает брату даже в мелочах. Говорит он тоже медленно и чуть с хрипотцой, как Артем. И тоже, когда читает или думает, теребит мочку уха.

Под вечер Артем с Борькой возвращаются домой. После лыж дома всегда особенно хорошо. Тепло. Приятной тяжестью наполнены мускулы. Хорошо теперь полежать на диване, почитать или послушать радио.

Борька очень любит эти «послетрамплинные» вечера. Обычно Артем, придя домой, сразу подсаживается к приемнику. Долго вертит чуткие эбонитовые ручки. В комнату врываются то звуки оркестра, то далекая чужая речь, то всплески, завывание волн, то какой-то грохот, будто ревет гигантский водопад. Звуки, звуки, воздушный океан весь полон звуками. Борька готов часами вслушиваться в этот непонятный хаос: как огромен, как необъятен мир!

Но сегодня, едва вспыхнул зеленый огонек приемника, в прихожей раздался звонок. Кто бы это?

Артем открыл. Вошел какой-то невысокий, кряжистый парень в смешной вязаной шапочке с длинной, свисающей к уху кисточкой.

– Хо! – обрадовался Артем. – Володя! Какими судьбами?

Они прошли к Артему, в его кабинет. Это звучит важно – «кабинет», а вообще-то – маленькая каморка, отец сам отделил ее тонкой переборкой от большой комнаты, когда Артем поступил в институт.

– Студенту нужен покой, – говорил отец. – Наука не терпит суеты.

Борька остался один. Повертел ручки приемника, но одному неинтересно. Выключил. Взял книгу.

Вдруг слышит, сквозь тонкую дощатую перегородку голос:

– Ну, чего упрямишься? – гудит как шмель парень с кисточкой. – Ну, чего…

Артем молчит.

– И Кавказ поглядишь. Бакуриани – это, знаешь, какая красотища?!

Артем молчит.

– Ну, кто узнает? – вкрадчиво доказывает Володя. – И не за Америку ведь будешь выступать… За свою же советскую команду. Ну, не институтскую, а «Трудовых резервов». Эка важность!

Борька холодеет. Повернувшись лицом к дощатой переборке, настороженно ловит каждое слово. Чего Артем слушает этого ловкача?! Выгнать – и конец! Ишь, какой, – переманивает…

Артем всегда возмущался: как это подло – бросать товарищей, уходить в другую команду. Чего же он нынче молчит?

– И всего ведь на недельку, – опять гудит этот Шмель. – А у тебя как раз каникулы…

«Все учел, – думает Борька. – И каникулы, и что Артем давно насчет Кавказа мечтает. Хитрюга!».

В кабинете становится тихо. Скрипит половица. Борька поспешно отскакивает к столу, хватает книгу. Еще подумают, что он подслушивает! Больно надо!

Но из кабинета никто не выходит. По-прежнему скрипит половица.

«Артем», – догадывается Борька.

Брат всегда вот так – ходит, ходит, когда обдумывает что– нибудь.

«А тут-то чего мыслить? – недоумевает Борька. – Прогнать– и все».

– А как же… – в раздумье, медленно, с хрипотцой произносит Артем. – У меня же в паспорте штамп института…

«Что он говорит? – бледнеет Борька. – Что он говорит?!».

– Это уж не твоя забота, – вмиг повеселев, гудит Шмель. – Шлепнут тебе заводскую печатку: «Принят». А пройдут соревнования – еще штемпелек: «Уволен». И концы в воду! – парень густо смеется.

Опять скрипит, скрипит половица.

– И учти, – командировочные, суточные, гостиница и все такое прочее, – небрежно подбрасывает парень, как продавщица – довесок.

У Борьки загораются уши, пылают все ярче и ярче, как лампочки.

Но тут в комнату входит отец. Он только что из города, весело распаковывает покупки, включает радио.

Больше из кабинета ничего не слышно.

Вскоре оттуда выходят Артем со своим гостем. Гость глядит на Борьку, потом на Артема, опять на Борьку…

– Ого! – улыбается. – Кажется, я нынче не пил. А в глазах двоится. Это что же – еще один Артем?

В другое время Борька очень обрадовался бы. Но сейчас…

Он молчит, в глазах его вспыхивают зеленые огоньки.

Гость улыбается, что-то еще говорит. Борька молчит.

– Пойдем, Володя, – хмурится Артем. – Это ж волчонок…

Ночью Борька ворочается с боку на бок. Снится ему: какой-то лыжник в синем костюме хочет прыгнуть с огромного трамплина. Вот он появляется из люка… Разогнался… Вот уже готов оттолкнуться… Но тут трамплин вдруг обрушивается. И прыгун летит в пропасть.

– Ой! – вскрикивает Борька.

Но сидящий на судейской вышке судья-информатор почему– то не волнуется. Наклоняется к микрофону и внятно объявляет: «Прыгун хотел сжульничать, не надо, граждане, его жалеть».

Борька тяжело сопит, натягивает на голову одеяло, что– то бормочет.

И опять снится ему кошмар. Команда выстраивается. Ей должны вручить приз. Главный судья подходит с хрустальным кубком в руке к одному из прыгунов. Протягивает ему приз, но кубок вдруг превращается в стальные наручники, и они с лязгом защелкиваются на запястьях прыгуна.

Утром Борька, невыспавшийся, бледный, наскоро проглатывает завтрак и убегает в школу. Артем еще спит: у студентов каникулы. И хорошо, что спит: у Борьки нет никакого желания разговаривать с братом.

Когда Борька вернулся из школы, Артем сидел за столом и читал. Борька молча положил портфель, разделся. Молча сели обедать.

Младший брат изредка украдкой бросает короткие взгляды на старшего. Тот выглядит, как всегда. Спокоен, нетороплив. Это-то больше всего и возмущает Борьку. Как же так? Собирается сжулить, словчить. А спокоен – будто и не было вчерашнего разговора с тем жуком. И ухо теребит… Дурацкая привычка!..

В корце концов Борька не выдерживает.

– Значит, едешь? – спрашивает он. – Бакуриани. Это такая красотища…

– Значит, подслушиваешь?! – перебивает Артем.

– Вы б орали громче! – злится Борька. – Больно мне надо подслушивать! Слышал, а не подслушивал!

Артем молчит. Умолкает и Борька. Они долго едят в тишине.

– Ведь не за Америку я буду выступать, – негромко произносит Артем. – Своя же команда, советская…

– Только не институтская, а «Трудовых резервов»! – весь кипя, подсказывает Борька.

Надо же! Артем, его замечательный Артем, будто наизусть зазубрил слова того жулика с кисточкой. И теперь кроет ими, как собственными.

– И Кавказ я давно хочу посмотреть, – говорит Артем. – А тут такой случай…

Борька молчит. Много мог бы он сказать брату. Но к чему говорить, когда тебе тринадцать, а брату двадцать?! Разве послушает? Взрослые – они всегда уверены, что во всем правы…

И все-таки Борька попробовал. Когда Артем уходит в свою комнату, он бросается к брату, обнимает за шею и горячо шепчет:

– Ну, не надо! Останься! Это же обман! Не надо…

Артем отстраняет его.

– Мал ты, Щолазик! – спокойно говорит он. – И многого не понимаешь. А жизнь – штука сложная!..