Текст книги "Расколовшаяся Луна (ЛП)"

Автор книги: Беттина Белитц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 35 страниц)

И что теперь? Провести все выходные одной в этом огромном доме? Поехать снова в Гамбург и просидеть одной в пустой квартире Пауля? Нет. Мне срочно нужно немного поспать. Потом я всё ещё могла усесться в Volvo. Но сначала я должна была отнести письмо.

Уже в короткой поездке до Риддорфа меня начала мучить совесть. Я хотела отправить письмо, в котором обманула Колина, чтобы повысить шансы того, что он вступит в схватку. Хотя и так существовал риск, что это будет стоить ему жизни. Но я знала Колина. Иногда он был немного сильно предусмотрительный и рассудительный и всё взвешивал. Что-то подобное могло так же быть и помехой, я слишком хорошо это знала, так как сама была такой. Нет, это не было ложью, это была помощь в мотивации. Уж Колин заставит встать Францёза на колени.

В принципе мне ничего другого не оставалось, как приукрасить число. Я не знала другого Мара, которого смогла бы выставить против Францёза. Колин должен сделать это. У меня, при неудачном стечении обстоятельств, был выбор между быстрой и медленной гибелью, и я хотела быструю.

И всё-таки моя совесть не давала мне покоя, не только из-за Колина, но и из-за господина Шютца. Я обошлась с ним так, будто он покушался на мою жизнь. Что было в письме, я больше не могла изменить. Его нужно забросить в почтовый ящик. Но господин Шютц был всё-таки моим учителем – моим лучшим учителем. И он был отцом Тильмана. Кроме того, мне нужно было срочно поговорить с кем-то благоразумным о той мысли, которую подала мне вчера вечером Джианна, прежде чем мы сказали друг другу спокойной ночи:

– Нам вообще можно убивать Францёза? Организовывать его смерть? Он реальная личность, даже являясь перевёртышем. С подлинными документами, работой и квартирой. И даже если бы это было не так: правильно ли убивать злых?

Я не могла ей дать ответа. Я ведь даже не знала, что вообще Колин планировал сделать во время схватки. Но Мара, вероятно, можно было обезвредить только в том случае, если убьёшь его – по крайней мере, я не могла представить себе другого варианта. И тогда вопрос Джианны был обоснованным. О Колине я при этом не особо беспокоилась. Он смоется быстрее, чем успеешь моргнуть глазом. Он не сделает ещё раз ошибку и позволит запереть себя. Но что было с нами? Мы были бы сообщниками, даже подготовили бы убийство. Мы могли бы попасть на несколько лет в тюрьму. Почему Колин не затронул эту тему? Было ли ему всё равно, попаду я за решётку или нет?

А моральные сомнения Джианны? Да, вчера мы обе были в таком настроении, что могли бы устроить с костями Францёза турнир по боулингу. Но я спрашивала себя, было ли у меня право, принять решение о смерти другого существа, каким бы он не был подлым.

– А и снова ты, – поприветствовал меня господин Шютц смиренно, когда я опять стояла перед его дверью. В этот раз, однако, гораздо более подавленно и покорно, чем до этого.

– Хотела извиниться и всё такое, – промямлила я, и его лицом завладела улыбка, в то время как он щедро чесал свой затылок. Он затянулся сигаретой и отошёл в сторону, чтобы пустить меня. Пусть только не думает, что может курить в нашем доме, подумала я, но тут же приструнила сердитое животное у меня в животе. Оно не может сейчас стать самостоятельным.

– Я должна кое-что спросить у вас, – сказала я решительно, после того как мы сели в его убогой, маленькой кухне с фотографиями Тильмана.

– Я у тебя тоже, Елизавета. Как дела у моего сына?

– О, он ... что же, у Тильмана всё хорошо. Даже очень хорошо. В настоящее время он сопровождает Пауля в круизе, в качестве помощника, так сказать. – Господину Шютц не обязательно знать, что Тильман в первую очередь был моим помощником и забрался на корабль как безбилетный пассажир. – Он познакомился с девушкой.

– Правда? – Улыбка господина Шютц засветилась от гордости. Как будто это представление дало ему прилив энергии, он встал и обратил внимание на свои террариумы. – Ты поможешь мне покормить их?

Я повиновалась, фыркнув с безошибочным протестом, и протянула ему с ещё одним пыхтением пинцет, вместе с дрыгающимся сверчком для Генриетты, которая неподвижно ждала.

– Значит, Тильман влюбился ..., – размышлял господин Шютц счастливо. Раз, и Генриетта за секундную атаку сорвала сверчка с пинцета. Что же, с искренней любовью новая связь Тильмана, скорее всего, имела не слишком много общего, но я одобрительно кивнула.

– И в галереи он тоже отлично справляется. Он снял очень интересный фильм на камеру супер 8 ... и сам проявил его! Мы были удивлены результатом.

– Хорошо. Действительно хорошо. – Господин Шютц поглаживал задумчиво свой маленький животик. Удовлетворённо он наблюдал за тем, как Генриетта, грызя, взломала экзоскелет сверчка. – А что беспокоит тебя, Елизавета?

Я опустила глаза вниз и попыталась составить из слов предложения. Но как бы я не сортировала их – они всё время звучали драматично.

– Можно уничтожить зло, чтобы спасти любимого человека? – Господин Шютц озадаченно молчал. Генриетта, напротив, продолжала неустрашимо хрустеть дальше. Для перепадов настроения, казалось, у неё нет такта.

– Это основа для теоретического обсуждения или ... или ты говоришь о конкретной ситуации?

– И то и другое, я думаю. – Я снова села на кухонную скамейку и дёргала за покрытую пятнами скатерть, в то время как Россини тяжело облокотится на мои ноги.

– Мой сын что-то натворил? – Господин Шютц закрыл террариум и подошёл ко мне.

– Нет, нет! Нет, он ничего не сделал. Я не могу сказать вам, о чём идёт речь. Я, правда, не могу.

– Елизавета, так не пойдёт. – Господин Шютц взял меня за руки, но я рывком вырвала их у него. Действие рычага. Ничего лучшего не было.

Господин Шютц не смутился.

– Ты не хочешь рассказывать мне, что вы оба пережили летом – ладно, это я принимаю. Но теперь ты приходишь и говоришь о зле и можно ли его уничтожить. Я должен знать, о чём идёт речь.

– Нет, я так не думаю. И даже если я расскажу обо всём, вы всё равно не поверите мне. Об этом тоже я уже один раз говорила вам. Представьте себе просто следующую ситуацию: существует человек, которого я очень люблю, и он находится в большой опасности, из которой не сможет выбраться самостоятельно, потому что даже не видит её. Не может видеть! Если я ничего не предприму, то он умрёт. Он уже болен. Я смогу спасти его только в том случае, если уничтожу зло. Но может случиться так, что что-то пойдёт не так, и как я, так и он, мы оба погибнем при этом. – И может быть, и ваш сын, закончила я про себя.

– Тебя что, подцепила какая-то секта, Елизавета? – спросил господин Шютц с явной тревогой. – Что именно это за зло?

– Это то, чего я не могу вам сказать. Жаль, но не могу. Я только хочу знать, можно ли мне планировать его смерть, если бы у меня была такая возможность. – Если бы у меня была такая возможность. Это предложение принесло перемену. Господин Шютц облегчённо вздохнул. И всё-таки я не лгала, потому что я одна действительно не могла этого сделать.

– Что же, ты задаёшься вопросом, можно ли тебе это делать или нет? Или может, скорее, сможешь ли ты вынести, если не сделаешь этого? С какими последствиями ты сможешь лучше всего жить? Закон, во всяком случае, здесь совершенно ясен и библия тоже. Не убивай. Я со своей стороны пытаюсь держаться этого.

– Сверчки, которые каждый день дохнут в этих четырёх стенах, к этому не относятся, – дополнила я, взглянув на террариум, в котором насытившаяся Генриетта со сложенными вместе щупальцами изображала благочестие.

– Конечно, конечно, – подтвердил господин Шютц сконфуженно.

– Значит, всё было так просто. Я должна была решить, с какими последствиями я смогу лучше жить.

Этот вопрос уже давно был для меня решён. Я не могла, ничего не сделав, смотреть на то, как чахнет Пауль. Никогда. Лучше пусть на моей совести будет смерть другого существа, чем моего брата. И, к сожалению, у меня не было возможности обратиться в полицию, и таким образом не оказаться самой запертой. А именно в психиатрическую больницу.

Я должна буду пройти через это в одиночку, даже если получу пожизненное заключение. Независимо от этого, Францёз всё равно уже давно был бы в могиле, если бы не был превращён. Если Колин убьёт его, то выполнит только то, что мать-природа хотела сделать уже больше чем сто лет назад.

– Ладно. Знать больше я и не хотела. – Встав, я поцеловала Россини в изящную голову и протянула господину Шютц руку. Может быть, в последний раз. – Спасибо за всё.

Он молча смотрел мне в след, в то время как я исчезала через входную дверь и направлялась к Volvo. Внезапно я так устала, что едва могла идти прямо. Когда я из окна машины помахала господину Шютц на прощание, он поднял руку, а его лицо нахмурилось от беспокойства. Сдерживать его дольше я не смогу. Он точно знал, что что-то происходит, что было что-то очень странное. Но хватало и того, что я подвергала опасности жизнь моих друзей. Не должен ещё и господин Шютц быть одним из них. Кроме того, он поспешит рассказать обо всём моей матери.

Дома я как камень упала на кровать. Мой запас адреналина был окончательно исчерпан. У меня даже больше не было энергии поднять вверх руку и взять бутылку с водой, хотя моё горло было пересохшим и шероховатым от жажды.

В одежде и в обуви на ногах, лицо плотно прижато к подушке, я уснула, в то время как снаружи пред окном дрозды жалобно приветствовали первый тёплый весенний вечер.

Глава 49.

Одна-одинёшенька

Выстрел чисто и быстро отделил моё сознание от сна, как будто хотел раз и навсегда уничтожить мои сновидения. Я свернулась калачиком от внезапной боли, прежде чем панический визг раздался в ночи. Не успел раздаться второй выстрел, как я уже стояла возле окна и смотрела наружу.

Моё дыхание булькало, и я думала, что чувствую вкус крови. Потом тишина была ещё раз на секунду прервана, за тем последовал пронзительный вой, который смешался с моим собственным криком. Я держалась за край подоконника, чтобы не упасть, как он, чьё тело, вздыбившись, повернулось вокруг своей оси.

– Вы идиоты, вы проклятые идиоты, – прошептала я. – Это ведь был только волк. Он ничего вам не сделал ...

В то время как он умирал, его мечты объединились ещё раз с моими. Я чувствовала его боль, его испуг и его разгневанное нежелание умирать, как будто пули разорвали мои лёгкие. Я тоже ещё не хотела умирать и была бесконечно разгневана, когда увидела его перед собой на мокрой, холодной листве, тонкая струйка крови на брылях, лапы дёргаются, как будто пытаются убежать от смерти. Я отпустила подоконник, потому что хотела протянуть руки и успокаивающе погладить по густой шерсти его шеи. Рыдая, я упала на пол.

Умерло больше, чем просто волк, я чувствовала это. Это уже больше не было моим домом. Это был лишь только враждебный, тёмный лес, и я боялась людей, которые жили в нём. Всю зиму я надеялась и молилась, что волк спрячется и охотники не найдут его, что ему будет позволено остаться для меня и Колина. Он дал нам время, тем, что разодрал Тессу. Он добровольно вступил в схватку. Хотя Колин похищал его сны, волк всё-время искал его близости и месяцами выл, после того, как тот исчез, как будто хотел призвать его. Никто, кроме меня, не слышал воя, во все эти морозные, снежные ночи. Его пение утешало меня. Я знала его мечты – он был мне знаком.

Боль в моих лёгких утихала медленно, но как только я могла двигаться, то встала, чтобы упаковать вещи. Мне нужно было убраться отсюда. Одно мгновение я ненавидела всю деревню, хотела пройти через несколько имеющихся улиц и громко прокричать моё отвращение, чтобы встряхнуть каждого отдельного жителя из его ханжеского сна. Но это всё равно не оживило бы волка.

Я уже держала прохладную ручку входной двери в руке, когда звонок телефона разорвал тишину дома. Телефон? Сейчас? Было только четыре часа утра – новости, которые меня ожидали, не могли быть хорошими. В такое время нам звонил кто-то уже два раза, и каждый раз объявлял о смерти. О смерти матери мамы и о смерти матери папы. Они оба умерли точно за тринадцать дней до своих семьдесят пятых дней рождений, совпадение, из-за которого у меня всегда пробегали мурашки по спине, когда я об этом думала. Но теперь я вспомнила, что был ещё и третий звонок. Не сообщение о смерти, и всё-таки связан со страхом, чьё эхо снова догнало меня со всей беспощадностью.

Это случилось во время грозы ночью прошлым летом – электричество вырубилось, и всё-таки телефон звонил несколько минут, пока я не взяла трубку и услышала голос, который был ни человеческим, ни животным и звучал ни по-женски и ни по-мужски, но очень древне и так могущественно, что я не могла перебороть себя, чтобы положить трубку. До сегодняшнего дня я точно не знала, кто звонил и что собственно хотел, почему потребовал моего отца. Только одно мне было ясно – это мог снова быть он.

И как в ночь грозы, в которую я в любой момент ожидала свою смерть, я, в эти серо-чёрные утренние часы, стояла как парализованная перед звонящим телефоном и смотрела, как моя рука, бледная и худая, двинулась вперёд и вытащила его из своего зарядного устройства.

Я воздержалась от того, чтобы называть своё имя, это было излишне. Я ещё не прижала ухо к трубке, как мне навстречу уже раздался глубокий, затяжной вздох и вызвал внутреннее оцепенение, от которого я не могла убежать. Я должна была слушать, хотя на линии непрерывно шумело и трещало, существо на другом конце ничего не говорило, только дышало, слишком медленно. Оно должно было задохнуться, но вся его аура была настолько подавляющей, что я втянула голову между плеч и испуганно упала на колени, как будто хотела пасть пред ним ниц и поклониться. Я даже не думала о том, чтобы сказать что-то самой. Для чего? Это существо очаровало, хотя, наверное, находилось в тысяче километров от меня.

Так я сидела, съежившись, в тёмной гостиной, трубка возле уха и ждала. Ждала, пока из его горла вырвался первый звук. Шум моей крови смешался с его голосом, как будто хотел усовершенствоваться.

– Опасность. – Что же, это была очень полезная ссылка. Опасность? Правда? Но мой страх и моё благоговение запретили вставлять любые комментарии. Теперь, казалось, на линии поднялся шторм, он бушевал и гудел, и я поняла ещё только два слова, пока соединение не прервалось с металлическим ударом: "юг" и "глаза".

Хотя всё моё тело мёрзло, моя рука была мокрая от пота, так что трубка телефона выскользнула из пальцев и с грохотом упала на пол. Я всё ещё не могла двигаться, но к моему ужасу присоединилось сердитое животное в животе, которое почувствовало себя потревоженным в своём сне и шипя запрыгнуло на внутреннюю сторону моего желудка.

– Я так устала от всего этого! – воскликнула я и подняла телефон, чтобы со всей силы бросить его о стену. Удовлетворённо я смотрела, как он разлетелся на части, а батарейки покатились по полу. Но этого было не достаточно. Ещё раз я швырнула его, потом третий, четвёртый, сопровождая всё дикими проклятиями, пока не охрипла от крика.

– Опасность, глаза, юг – класс! Я что, могу читать мысли? Нет, не могу! На такие сообщения я плевала, вы меня поняли?

Потом я внезапно поняла, что вообще я тут делала. Телефон был безнадёжно сломан, и обои тоже пострадали. Неспокойной рукой я написала несколько извиняющихся строчек маме:

– Решила навестить тебя спонтанно, тебя не было, споткнулась о телефонный кабель, извини, всего хорошего, Эли.

В то время как животное во мне, рыча, удалилось на своё привычное место между сердцем и диафрагмой, руководство на себя снова взял страх. Но в этот раз не с ужасной паникой, а с тлеющим, тусклым чувством постоянной угрозы. Несколько раз я поднимала голову и прислушивалась, потому что думала, что услышала звук, но намного хуже был голос в голове, который начал вбивать мне, что скоро случиться что-то ужасное.

Мои движения казались мне беспокойными и слишком быстрыми, и в тоже время было так, будто мной управляли, манипулировали, навязав диктатуру, которую я не знала, как будто я больше не была хозяйкой того, что делала. Я функционировала, но над моим телом и душой завладело уже давно что-то другое, намного более жестокое. Я буду только смотреть на его смерть, не будучи в состоянии что-либо сделать против этого.

Даже в машине это чувство угрозы не оставляло меня, и я несколько раз останавливалась, чтобы посмотреть назад, потому что боялась, что кто-то спрятался на или под задним сиденьем, чтобы при следующей возможности затянуть у меня на шеи петлю. Всю дорогу я не решалась сделать паузу и закрыла внутренние замки. Только когда стало светать, я стала немного спокойнее, и как только достигла квартиры Пауля, даже осмелилась кое-что съесть и включить радио. Но моя осторожность осталась, а так же эта абсурдная идея, что меня преследуют, что я подвергаюсь невидимой угрозой. Не могла избавиться от этого впечатления даже тогда, когда думала так рационально, как мне позволяла моя логика о звонке и моей моментальной ситуации.

Да я была в первый раз в моей жизни одна-одинёшенька, без родителей, без брата, без подруг, без моей любимой тюрьмы, школы – не считая моего отказа от отпуска на Ибицу прошлым летом. Но тогда я ещё ничего не знала о напасти по имени Тесса.

Всё-таки одиночества не хватало для того, чтобы прийти в такое замешательство. Это не могло быть единственной причиной.

А позвонивший? Может, это вызвал он? С большой вероятностью это был Мар. Но может он вовсе имел в виду не меня, в прошлом году он ведь хотел поговорить с моим отцом. И в этот раз, хотя я и боялась, но чувствовала, что каким-то непонятным образом испытываю к нему симпатию. У меня не было такого чувства, что он желает мне смерти – нет, его слова показались мне скорее предупреждением. Предупреждением, с которым я, к сожалению, ничего не могла начать.

Может быть, это всё-таки был трюк – за которым скрывалась Тесса? Но у Тессы для этого не было причины. Колин и я не были ни вместе, ни особо счастливы. Я никогда не слышала, чтобы Тесса говорила, только хрюкала и пела, одно кошмарнее другого. Я даже не знала, могла ли она вообще говорить. Когда она во сне – в воспоминаниях Колина о его метаморфозе – говорила, у меня было такое чувство, что её голос звучит у меня в голове. Будто я слышу её мысли. Мне было сложно представить себе, что она была в состоянии использовать телефон. Тесса не использовала разум, она следовала только за своей жадностью и своими инстинктами.

Францёз же был на корабле, а его голос звучал совершенно по-другому, чем позвонившего. Он тоже не мог за этим стоять. Если только он уже давно не заметил подвоха и не натравил на меня других Маров. Но и это тоже было не правдоподобно, потому что Мары, по словам Колина, не любят на охоте объединяться. Перевёртыши же и подавно.

Ни один из этих выводов не смог на долго успокоить меня, потому что к каждому правилу было и исключение. Моя логика отдала свое влияние животу, более высшей власти. И потому что я ничему и никому больше не доверяла, я не позвонила Джианне. Это было не так, что я по отношению к ней питала какое-то подозрение – нет, я просто хотела быть уверенной в том, что не оставляю никаких следов, которые могут быть обнаружены. Мне казалось, было возможно, что Мары имели своего рода радар перед глазами, который рисовал им путь их жертв, как на карте, красными линиями от А до Б и В, и каждый человек, который запутывался в этой сети, будет уничтожен.

Поэтому я оставалась день за днём в квартире Пауля, караулила ночью и спала днём, прерывая это только некоторыми необходимыми для выживания покупками и моими тренировками каратэ у Ларса. Они всё больше и больше походили на пытку, в которой речь шла о том, чтобы заткнуть меня и сломить мою волю. При этом Ларс, однако, не взял в расчёт сердитое животное в моём животе.

Хотя Колин никогда не нанял бы тренера, который мог стать для меня серьёзной угрозой, но у меня всё же иногда появлялась потребность облить Ларса бензином и поджечь. Особенно неприятны были его уроки самообороны, при которых он нападал на меня, используя полностью своё тело, мне же было можно обороняться только при помощи видимого метода. А именно: Ларс обхватывал меня мёртвой хваткой, прижимал меня к своей груди, пока мои кости не начинали трещать, и я чувствовала все те его выпуклости, которые никогда не хотела чувствовать, и должна была вырваться, без того, чтобы мне было позволено влепить ему серьёзный удар. Мои удары и пенки я должна была в лучшем случае только показывать.

Если мне везло, то он позволял затем небольшое приложение с валиками, и я могла, по крайней мере, выплеснуть мой гнев на подушку. Но он никогда не заканчивал урок каратэ без того, чтобы в заключительной тренировке для моей формы, до полусмерти не закабалить меня и при этом постоянно орать, пока я обессиленная не падала на пыльный пол спортивного зала. Он не уважал мои пределы. Его даже не интересовало, были ли они у меня вообще.

Я, конечно, иногда спрашивала себя, не боялась ли я втайне Ларса, и чувство угрозы исходило от него. Но как бы он мне ни нравился (и как бы ни нравилась ему я): горилла ничего общего с этим не имела. Было даже так, что часы тренировок приносили облегчение, потому что не оставляли времени взращивать мою паранойю, и в присутствие Ларса я чувствовала себя на удивление защищённой и заслонённой.

После каждой тренировки он ждал, пока я принимала душ и одевалась – одно из его любимых занятий состояло при этом в том, чтобы кричать мне через закрытую дверь женоненавистные шутки и проверять мою реакцию (обычно гнетущая тишина), и постоянно оставался сидеть, хвастаясь в своей уродливой телеге, пока я не заводила Volvo и не уезжала со стоянки. В начале я думала, что он маньяк контроля и поэтому следил за каждым движение, которое я делала, пока мне не стало ясно, что он, на какой-то абсурдный манер, чувствовал себя ответственным за меня. Местность, где находился спортивный зал, была отнюдь не внушающая доверия, а была действительно ощутимо проблемным кварталом.

Вечером я сидела в раздумьях перед тихо включенным телевизором, чтобы можно было слышать любой подозрительный шум, в любимом кресле Пауля. Меня не волновали ни нерешительное наступление весны, ни мамины звонки, которые накапливались на автоответчике моего мобильного. Всё, чего я хотела, чтобы Пауль и Тильман вернулись назад и с ними развеялись мои злые предчувствия, даже если это в тоже время означало, что Мар снова будет вблизи от меня, и нам нужно будет готовиться к схватке.

Последнюю ночь в одиночестве я провела, в виде исключения, лежа в постели, потому что ощущения в моей пояснице, из-за того, что много сидела и тренировалась, было таким, как будто она в ближайшее время поломается пополам. Я должна была вытянуться. И чудесным образом моя усталость дала мне, по крайней мере, поверхностный сон. Настолько поверхностный, что громкая музыка, которая внезапно загремела в коридоре, катапультировала меня назад в реальность, только после пары часов отдыха.

Музыка – почему музыка? Неужели Тильман и Пауль вернулись раньше? Я, испытывая боль и спотыкаясь, выбежала в коридор, но он лежал предо мной пустой и тёмный. Никаких сумок и чемоданов, никакого ключа на полочке. Никаких голосов. Только эта песня, которую я не знала, и которая явно радовалась из гостиной. Равномерный, жёсткий ритм, продолжающийся и неуклюжий и к нему страдальческий, измученный голос – измученный, как и я, когда я приблизилась к нему, к нему и голубому, мерцающему свету телевизора, который сопровождал его страдальческое пение смерти.

– Но .. этого не может быть ..., – прошептала я. Я выключала телевизор, прежде чем пошла спать. Я это совершенно точно знала. Я взяла пульт, нажала на кнопку режима ожидания и положила его рядом экраном. Где он ещё и покоился. Никто его не касался. И всё-таки телевизор был включён. Не Pro7, который я перед этим смотрела, а иностранный музыкальный канал.

– Пауль? Тильман? Вы здесь? – крикнула я дрожащим голосом, не ожидая всерьёз получить ответ. Их не было. Мои глаза снова остановились на видео, которое я в другой исходной ситуации посчитала бы даже возможно забавным, теперь же мне было совершенно противно. Потому что слишком сильно накрашенный рот певца напоминал мне Тессу и отвратительно влажные крошки, прилипшие к её губам. Его кожа была такая же одутловатая и бледная, как её ... и ... Действительно ли я это видела? Везде паутина? Даже на его лице? Он лежал в кровати и его поглощал ... паук?

Он смотрел на меня, так же уверен, как и я, что случится что-то ужасное, что побег был бесполезен, и оставался лежать апатично, пока туловище паука не насладилось его безвольным телом. Я, покачиваясь, шагнула к телевизору, чтобы взять пульт и выключить его, но прежде чем я смогла нажать на кнопку, изображение ярко вспыхнуло и потухло. Ещё раз экран затрещал, и я почувствовала, как пульт в моей руке завибрировал. Потом наступила тишина.

Тишина, которая позволила мне услышать все шаги, которые прошмыгнули по крыше, быстро и уверенно и так громко, что любое воображение было бы невозможным. Всё это время кто-то был на крыше, непосредственно над моей головой, в то время как я, в нижнем белье, стояла перед включённым телевизором и не понимала, что здесь собственно происходило.

Всхлипывая, я включила все лампы и люстры, которые можно было найти в квартире, взяла тяжёлую кувалду из мастерской Пауля, села, съёжившись, с ней в руках пред входной дверью, под всеми этими странными картинами и умоляла солнце поскорее встать, чтобы освободиться от паники.

Глава 50.

Проблемы с ритмом

Когда дверь открылась, я всё ещё сидела перед порогом и поздно поняла, что только что случилось, так что не смогла вовремя уползти, и дверь ударилась мне в спину. Но боль означала, что Тильман и Пауль вернулись! Вздыхая, я подтянулась вверх с помощью рамы.

– Пауль! Тильман, где Пауль? Он ещё внизу? Ругается с...? – Тильман медленно покачал головой. Глубокое, серьёзное беспокойство в глазах – выражение, которое я ещё никогда у него не видела, удвоило моё сердцебиение и заставило хватать воздух ртом. Что-то было не в порядке. И если уж Тильман беспокоился, тогда ...

– Где мой брат? Где Пауль? – Я схватила его за шиворот и притянула к себе. Он не сопротивлялся, но пнул небрежно серый чемодан в коридор, в то время как я тянула его за воротник. Чемодан Пауля.

– Попытайся оставаться спокойной Эли, ладно? И отпусти меня. – Он взял меня за руки и решительно оторвал от своего пуловера. – Пауль ... он упал. Это произошло очень быстро, я сам даже не видел ...

– Когда? Где? И что это значит, упал?

– Если ты перестанешь кричать, то я смогу тебе всё объяснить. Мы только что сошли с корабля и я ... прощался.

Прощался. Ну, конечно.

– Ты обжимался с девкой, в то время как моему брату стало плохо?

– Эли, – сказал Тильман угрожающе. Его глаза сузились. – Не перебивай меня постоянно и послушай. Ясно? Во всяком случае, я этого не видел. При выписке он вдруг оказался на полу и был без сознания. Францёз хотел оттащить его, но к счастью пара человек вызволи скорую помощь, а потом – что же, потом его забрали. Он больше не пришёл в себя. Но он дышал, Эли, это я точно видел. Он жив. Не смотри на меня так!

Теперь и Тильман кричал. Он отодвинулся от меня немного.

– Во всяком случае, я в этом не виноват! Всё произошло так быстро ...

– Не мог бы ты, наконец, ответить мне на мой вопрос: где он? – зашипела я на него. Он ещё отступил от меня на пару сантиметров, но не выглядел так, будто боится. А скорее так, как будто хочет защитить своё лицо от того, что я его поцарапаю.

– В больнице, где же ещё? – Не сказав ни слова, я побежала в нашу комнату и оделась. Мои спутанные волосы я импровизированно связала на затылке. Три минуты спустя я снова стояла перед Тильманом.

– Вези меня туда. Немедленно. – Я сунула ему ключ от машины в руку.

– Разве ты не говорила, что у меня нет прав? – спросил Тильман подчёркнуто хладнокровно. – Перестань лучше командовать мной и ...

– Ты отвезёшь меня туда сейчас же! Твои права меня не интересуют! Ты также залез на AIDA, являясь безбилетным пассажиром, так что не выкаблучивайся! Или, может, машину поведу я? – С подчёркнуто безумной улыбкой я упёрлась руками в бока.

– Лучше нет, – пробормотал Тильман пренебрежительно, взял ключ и пошёл впереди меня к машине.

– Где Францёз? – пролаяла я, после того, как села в машину. Я всё время смотрела на Тильмана, но он был занят тем, что выгонял Volvo с парковки и делал это примечательно суверенно.

– Эй, я тебя кое-что спросила!

– Опять в дороге к клиентам. Блин, этот тип такой жадный, не поверишь. Он заговаривает людей до смерти, чтобы те купили картину. Они в конце думают, что в этом заключается их спасение, раскошелиться за них. Он продал все картины, за огромные деньги! Паулю было иногда прямо-таки стыдно.

– Ты присутствовал при этом? Тебе ведь нужно было держаться от него подальше, разве я тебе не говорила ...

– Всё-таки официально я был их ассистентом на корабле! Я не мог увиливать. Но не переживай о моих мыслях. Они были в другом месте. – Тильман грязно усмехнулся. Я только фыркнула. Мыслями это вряд ли можно было назвать.

Незадолго до клиники – к сожалению, не Иерусалимской больницы – моя раздражительность превратилась в страх, без всякого предупреждения, но с той же интенсивностью, как это часто случалось в последние дни. Я больше не знала, как это было, чувствовать себя уравновешенной и расслабленной. Я состояла теперь только из крайностей.

Мне казалось, что всё происходит недостаточно быстро и поэтому я отругала не только Тильмана, из-за того, что он совсем не торопился при оплате паковочного билета, но также женщину за справочным столом, потому что та разговаривала по телефону, вместо того, чтобы обратить внимание на нас. Она посмотрела на меня так, как будто я только что отбила у неё мужа и похитила её детей. Этот взгляд был мне очень знаком. Слёзы и агрессивность в одном прогоняли даже лучших друзей далеко-далеко. Но я не собиралась пить с ней кофе. Я хотела увидеть моего брата.

После докучливой дискуссии, при которой Тильман – именно он! – не знал куда деваться от стыда, нам, наконец, было позволено идти к Паулю.

– Пауль! – Внезапно мой гнев улетучился, и я припала, как рыдающее несчастье, к его широкой груди. Он был в сознании, не спал и сидел прямо, хотя под капельницей, но явно живой, и он мог даже улыбаться.

– Мне так тебя не хватало, блин, что ты делаешь, ты, идиот ...

– Всё ведь не так плохо, Люпочка. – Его голос был хриплым, а сердцебиение медленным и тяжёлым. Мне нельзя беспокоить его. И цепляться за него, как будто он был единственным оставшимся обломком корабля после крушения Титаника. Нет, я должна его развеселить, заставить рассмеяться. Его смех был мне нужен как доказательство того, что всё будет хорошо.