Текст книги "Расколовшаяся Луна (ЛП)"

Автор книги: Беттина Белитц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 35 страниц)

– Эли, ответь мне. Что выходит за рамки твоих возможностей?

– Ах, устный экзамен ... я почти не готовилась и ...

Мама с облегчением вздохнула.

– Если только это ... Даже если ты получишь четыре, то в общей сложности ты все равно будешь одной из лучших. Эли, в этом отношении я от тебя ничего не ожидаю, совсем ничего. Единственное, что я жду от тебя, – это то, что ты не последуешь папиным безумным требованиям. – Ага. Значит, все-таки, как я думала. Почему она сказала это так нерешительно? Я хотя и слышала искреннюю материнскую заботу, но её словам не хватало остроты.

– Я, э-э, нет. Нет, я хочу поступить в университет и ... – Я подошла к окну, чтобы мама не видела моего лица. Я ненавидела, когда приходилось лгать. И я была уверена, что моё выражение лица меня выдаст.

– Значит, всё-таки ты хочешь поступить в университет? – Голос мамы прозвучал далеко не доверчиво. Мне нельзя сейчас ни в коем случае поворачиваться к ней.

– Ну, что же, я ещё точно не знаю, но после экзамена я хочу поехать с Паулем назад в Гамбург и оглядеться в университете. Я хочу, чтобы Тильман сопровождал меня. Я уже спросила господина Шютц, возможно ли это. Паулю нужна помощь в галереи. – Паулю нужна помощь со сном. Нам нужно убить его Мара. Поэтому я должна снова оставить тебя одну и лгать тебе.

– Эли ... сядь-ка ко мне. – Мама похлопала рядом с собой по дивану. – Расскажи мне немного о Пауле. Как его квартира? Ты чувствуешь себя там комфортно?

– Она очень красивая. Со вкусом. – Прежде всего, игровая комната Пауля и крысы, которые карабкаются ночью по стенам дома. Но я была рада, что мы больше не говорили о папином задании. Может быть, мама не приняла его всерьёз, или же она была убеждена, что я его всё равно не выполню.

В принципе, это была правда. Так что я взяла себя в руки, подошла к дивану и села.

– У Пауля есть друзья? Или, может быть, даже девушка? Его мобильный часто звонит.

– Я точно не знаю. Может быть. – Можно ли было Францёза назвать его девушкой? Ведь это был именно он, кто преследовал Пауля по телефону, когда бы ему ни взбрело это в голову. Друзей у Пауля не было. Точно, у него вообще не было друзей. Там были только Францёз и истеричная собака ... и клиенты.

– Он слишком занят, – сказала я уклончиво, хотя это была следующая ложь. Работа Пауля была мечтой. Долго спишь, смастерил рамочку, забил пару гвоздей в стенку, повесил картины, пожал руки, хорошо поел.

– Пауль сказал мне, что ты была сильно больна. – Это простое предложение было полно тайного подтекста. Оно, по меньшей мере, имело двадцать тысяч скрытых сообщений, а я ни одно не хотела слышать.

– Теперь и ты завела ту же шарманку? Я не сумасшедшая!

– Я это знаю! – успокоила меня мама и хотела взять меня за руку. Я быстро засунула её в карман кофты. – Но ты изменилась. А Пауль рассказывал, что ты встречалась с Колином.

– Ах, а Пауль совсем не изменился, да? Ты на него хоть взглянула? – попыталась я отвлечь её.

Мама даже не приняла это во внимание.

– Пауля я не видела в течение многих лет. Тебя же, в последний раз, я видела три недели назад. Итак, ты встретилась с Колином ...

– Я не хочу говорить об этом, – сказала я резко.

– Он что-то сделал с тобой?

– Нет, не сделал! – воскликнула я так бурно, что это удивило меня саму. – Если что-то и было, то это я сама сделала. И как я уже сказала: я не хочу говорить об этом.

– Ты бы доверилась папе, если бы он был здесь? – Хотя холодное оцепенение снова усилилось, от меня не ускользнул подсознательный страх в мамином голосе. Она боялась, что её будет недостаточно. На самом же деле, всё было наоборот. Её было слишком много. Одного её присутствия было уже слишком много.

– Нет, – ответила я устало. – С папой я тоже не стала бы говорить об этом. – Внезапный пронзительный звонок телефона был для меня как избавление. Я тут же взяла трубку. На линии был господин Шютц. Но он хотел поговорить не с мамой, а со мной.

– У меня был длинный разговор с моей бывшей женой. – То, как он подчеркнул бывшая жена, показало мне, что этот разговор был не очень ободряющим. – Тильман и я смогли настоять на своём. До летних каникул у него есть время проявить себя у твоего брата в галереи и поразмышлять над тем, что он хочет делать со своей жизнью. Потом посмотрим, что будет дальше.

– Спасибо, большое спасибо, – заикалась я, чтобы потом туже исправить себя. – Я имею в виду, конечно, что Тильман будет вам точно очень благодарен, а мы будем рады позаботиться о нём.

– У него непростой характер, Елизавета, – сказал господин Шютц, предупреждая. Но этим он не сказал мне ничего нового.

– Я знаю, – ответила я спокойно. – Если он не будет вести себя достойно, я отправлю его назад. Для меня, кстати, было бы не плохо, если бы вы смогли снова забрать животных к себе. Саламандру альбиноса и других. – Я хотела избавиться от них, всех вместе взятых. Я испытывала к ним гадливость, как и раньше, а пользы они мне всё равно не приносили. Господин Шютц тяжело вздохнул. Было ли это согласием?

– Как хочешь. Вы можете забрать Тильмана, когда будете готовы ехать. До тех пор он под домашним арестом. Удачи с твоим экзаменом. Ах да, тебе, может быть, было бы лучше знать, что собой представляют Англо-бурские войны.

Ага. Англо-бурские войны. Но следующие полчаса я сначала вела небольшое сражение и пыталась убедить Пауля в моём замысле. После того, как я это с грохотом провалила, мне пришлось снова прибегнуть ко лжи. А эта ложь была моим лучшим аргументом: моя предполагаемая терапия у доктора Занд. Обойдя деревню, Пауль быстро понял, что здесь был пустырь и, скорее всего, медицинский персонал тоже встретишь нечасто.

Устроить меня в папину старую клинику даже в его глазах было неподлежащим обсуждению. То, что я хотела взять Тильмана с собой, вызвало у него ещё раз некоторый протест, и я должна была согласиться взять его в "свою комнату", как с недавнего времени назывался дворец собранных мерзостей Пауля. Но после того как я объяснила, что Тильман будет помогать ему с картинами, Пауль неохотно согласился, хотя я спрашивала себя, что вообще Паулю останется делать, если Тильман будет оказывать ему помощь.

У Пауля было только одно условие:

– Главное, этот жуткий парень не будет у нас появляться. – Нет, он точно не будет. Жуткий парень – здесь имелся в виду, несомненно, Колин – больше не показывался после нашего спора на просёлочной дороге. Я спрашивала себя, чем я заслужила снова быть отвергнутой – скрывался ли за этим всё ещё страх, что мы можем этим навести Тессу на его след? Я надеялась, что это и была причина, но что-то во мне знало с подавляющей безошибочностью, что моя надежда останется напрасной.

Я заставила себя на ужин – картофельная запеканка с ветчиной, любимая еда Пауля – проглотить две порции, хотя ничего на вкус не ощущала, поучила немного об Англо-бурских войнах и потом сделала кое-что, что уже не решалась делать в течение нескольких недель. Нет, в течение нескольких месяцев. Может быть, это привлечёт его, установит между нами связь. Может быть.

Я устроилась на кровати, засунула наушники в уши и хотела доверить себя своим мечтам. Но задолго до того, как прозвучал последний звук, меня охватила тревожная уверенность, что я разучилась мечтать. Образы оставались где-то далеко и были бесцветными. Я их не чувствовала, и они не вызывали во мне никаких эмоций.

Неподвижно я лежала на простыне, пока не настала ночь и не забрала моё сознание.

Глава 23.

Встреча в ночи

Лето. Да, это было снова лето ... Я почувствовала его прежде, чем открыла глаза. И я услышала его. Все эти тихие звук снаружи звучали яснее, лучше, теплее. Пропитанные солнцем. И всё-таки я различила в них тёмную, тяжёлую меланхолию. Дрозд перед моим окном пел с тоской и пронзительно, а шум в деревьях был смешан с тем хрупким, сухим треском, который предвещает смерть первых падающих листьев. В запахе ветра чувствовалась сладкая пряность начинающегося гниения.

Что же случилось? Как я могла быть такой слепой? Я пропустила лето. Оно уже увядало, возможно, ещё будут один или два последних жарких дня, но ночи уже начнут рассказывать об осени. А лета я не видела. Не наслаждалась им. Я даже ни разу не почувствовала солнца на своей коже. Оно прошло мимо, и я не могла вернуть его.

Я подошла к окну и посмотрела на улицу, чтобы увидеть то, что подозревала: листья изменили цвет на своих концах, тонкие коричневые следы, трава была сухой и опалённой, а пение дрозда звучало всё более отчаянно.

Я не смогу вынести ещё одну зиму. Не сейчас. У меня не было сил для второй зимы. Я впитала слишком мало тепла – этого не должно было быть!

– Нет, – сказала я и начала кричать, и пока я кричала, деревья сбросили свои листья, а небо потемнело. Поздно ... было слишком поздно ... Я проснулась и первое, что заметила, что действительно кричу. Мои голосовые связки измученно хрипели, но потребовалось несколько секунд, пока я смогла приказать им замолчать. Меня никто не услышал. Такой крик другие не слышали. Он был предназначен только для меня.

– Сейчас март, – прошептала я. – Середина марта, Эли. Лето ещё только наступит. Ты ничего не пропустила. – Теперь и мой внутренний крик умолк. Я смогу всё это пережить, первые бутоны, мягкую траву под моими босыми ногами, пение сверчков. Постепенно. Мне нужно только немного терпения и бодрствовать.

На мне всё ещё были надеты мои джинсы и вязаная кофта, но я дополнительно к этому подняла ещё серую флисовую куртку с капюшоном с пола, которую купила осенью во внезапном приступе ностальгии по Колину. Она мне понадобиться, так как ночь была очень холодной. Я открыла окно и взглянула на дорогу. Моё дыхание остановилось, когда я различила длинную, худую фигуру, которая облокотилась на стену заброшенного дома напротив.

Моё тело в одну долю секунды отреагировало чистым страхом. Страхом перед этой фигурой внизу, чьи глаза я не могла видеть, а только чувствовать. Мой желудок судорожно сжался, а кровь бросилась мне в руки и ноги. Я была готова бежать.

Я скользнула в мои ботинки и спустилась в темноте по лестнице, прокралась через зимний сад на улицу и на пустынную дорогу. Да, на ней не было ни одного человека. Так как эта фигура не была человеком.

Молча, мы прошли вдоль просёлочной дороги в гору, мимо дуба, чьи голые ветки блестели от воды. Наверху, на возвышенности, Колин открыл ворота пастбища, где с осени проводили свою старость три старых пони, и направились к открытой деревянной повозке, чей кузов использовался как хранилище для сена. Пони, фыркая, отступили, но тихое бархатистое жужжание из горла Колина забрало их страх.

Я позволила ему вести себя, не задумываясь. Любая мысль была бы потрачена впустую – она всё равно не смогла бы меня спасти. Мой самый злейший враг подстерегал меня в моём сердце.

Я села с другой стороны повозки. Достаточно близко, чтобы поговорить с Колином, не повышая при этом голоса, но достаточно далеко, чтобы нечаянно не коснуться его, когда буду двигаться.

– Значит, мы не в опасности? – прервала я наше молчание.

– Тесса может быть и глупая, но у неё очень хороший инстинкт в отношении любви. Нет, мы не в опасности.

Я знала, что он хотел сказать мне этим. Каждое дополнительное слово об этом было бы уже слишком много. Я облокотилась на сено у меня за спиной и посмотрела в звёздное небо. Его красота не тронула меня. Проходили минуты, в которые никто из нас ничего не говорил. Как и я, Колин смотрел вверх на луну, которая казалась мне не любимым далёким спутником, а всего лишь тусклым осколком, который кто-то приклеил на чёрную твердь. И внезапно я вспомнила, о чём могла с ним поговорить.

– Эта ночь, когда я так чётко видела тебя во сне, ночь, перед нашей встречей ... ты ... ты спрашивал меня, чувствовала ли я тебя.

Действительно ли я пережила этот сон? И он мне понравился? Да, так и было. Колин не отрывал своего взгляда от луны, но его внимание было направлено на меня. Это побудило меня продолжить говорить.

– Я чувствовала тебя. Я имею в виду – я понимаю, что это был сон, но что мне снится, это ведь часть меня, не так ли?

Я подтянула ноги к себе и положила свою щёку на колени. Эта ночь была холодной, такой ужасно холодной. Но холод работал на меня. Он подходил мне.

– Значит, я не могла себя обмануть. Мои чувства были настоящими, и я была уверена, что хотела чувствовать тебя, не было даже секунды, которую я не хотела бы этого или сомневалась бы в этом или даже боялась ...

А теперь я издалека видела саму себя: одну, сидящую на поле, тонкая, опустошённая тень. Да, кто-то был рядом со мной, но я не чувствовала его, так же как и саму себя. Во время сна мы были едины, хотя бесчисленное количество километров разделяло нас.

– Я знаю, – тихо успокоил меня Колин. – Я это знаю, Эли. А также я знаю, что теперь все не так. Близость, которая у нас была на Тришине, вечером, после твоего сна ... – Я вздрогнула, когда он упомянул Тришину, и он на мгновение замолчал, как будто хотел дать мне время, чтобы я взяла себя в руки.

– Эта близость и моё хищение – это случилось почти в одно и то же время. Твоя душа переплела их вместе. Ты вообще осознаёшь, что после этого с твоим телом происходит только насилие? И ты ничего другого не допускаешь?

Горечь в его голосе парализовала меня. Мне пришлось ждать, пока мороз не заставил меня дрожать, и я снова могла говорить. Теперь я начала чувствовать холод этой ночи.

– Это не только с тобой так, Колин. Это относится ко всем. К Паулю, маме, Тильману, господину Шютц. Любое рукопожатие для меня как покушение! Моя кожа начинает гореть и покалывать, и внутри при этом у меня поднимается такое чувство ярости! Как только люди могут сметь касаться меня!

Мой голос становился всё громче. Одна из пони нервно заржала, и тут же другая ответила ей успокаивающим фырканьем.

Дрожа, я подняла свой подбородок, чтобы посмотреть на Колина. Он медленно повернул свою голову ко мне. Он по-прежнему выглядел отдохнувшим и сытым, но в левом уголке его рта образовалась знакомая небольшая складка. Раньше я подняла бы свою руку, чтобы разгладить её.

– Колин, что-то внутри меня забыло, что я люблю тебя.

Он молчал. Лошади стояли вместе, как каменные статуи, и не шевелились. Колин опустил веки. Что он чувствовал? Чувствовал ли он вообще что-нибудь? Если он теперь тоже ничего не чувствовал, как я, что мы тогда ещё здесь делали? Почему он ничего не предпринимал, чтобы приблизиться ко мне? Он ведь не пережил ничего ужасного.

– Я не знаю, как мне вспомнить, а ты делаешь всё только сложнее, так как отталкиваешь меня от себя! – воскликнула я обвинительно.

– Помнишь ли ты то, что я рассказал тебе о моей кровной матери? Что я отказался от её молока?

Я обеспокоенно кивнула. Как я могла это забыть?

– Она заставляла себя кормить меня грудью, несмотря на свой страх, но я отверг это. Потому что чувствовал, что она этого не хотела. Я не могу и не хочу тебя принуждать, Эли, потому что я точно знаю, что ты не можешь выносить прикосновение.

– Но ... – Мой голос прозвучал почти панически, и я с трудом сглотнула, чтобы не всхлипнуть. Любой другой парень уже давно попытался бы притянуть меня к себе и восстановить то, что было раньше. Колин же, казалось, принял внезапный разрыв между нами без борьбы и протестов. Он оставил меня быть такой, как я была, разбитой и окружившей себя бронёй. Это было самое худшее, что он мог мне сделать. – Если ты ничего не сделаешь, это будет длиться вечно, останется навсегда! Всё становится хуже, день ото дня!

– Я сижу здесь, рядом с тобой, Лесси. Если ты хочешь что-то предпринять против этого, сделай же это, во имя Бога.

– Пожалуйста, помоги мне. Пожалуйста. – У меня просто не было сил пошевелиться, потому что моё тело запрещало мне делать это. – Это моё решение. Помоги мне.

Кошачьим движением Колин скользнул мне за спину, так что я могла облокотиться на него. Все мышцы моей верхней части тела напряглись, когда я это сделала, и ярость взревела во мне, но я стиснула зубы и оставалась неподвижной. Через некоторое время Колин осмелился обхватить меня рукой вокруг живота, совсем свободно, так свободно, чтобы невозможно было чувствовать его через наши куртки, и всё-таки я вздрогнула, как будто он ударил меня.

Я позволила щеке опустится на его шею и слушала рокот в его венах, пока не стала дышать немного спокойнее, и напряжение не начало уходить из моих плеч. Да, стало лучше, и ярость тоже уменьшилась, но это ничего общего не имело с жаром, вспыхнувшим между нами, который я чувствовала на Тришине, когда мы целовались. Сожаления о том, что такая прекрасная ночь должна была кончиться так ужасно, привело к тому, что я заплакала. По крайней мере, я могла об этом горевать, если уж не чувствовала никакой скорби за нас. Ещё пока нет.

Нет, мне действительно не нужно было беспокоиться о Тессе. Она была далеко-далеко. Колин держал меня рядом с собой, но он делал это как друг, безопасно и спокойно. И всё же я предпочитала сидеть с ним в дружбе, чем с любым другим в любви. Кем были вообще другие? Бледные, прозрачные тени.

– Как это вообще было – твой первый раз? – спросил Колин, как будто точно знал, о чём я думала. Я вздохнула так драматично, что он рассмеялся, небольшое, полное жизни сотрясение за моей спиной. Что же, мы были друзьями. Какое это имело теперь значение, рассказать ему об этом печальном инциденте? И я была благодарна поговорить о чём-то другом, а не о нас.

– Мне было стыдно.

– Стыдно? – спросил Колин с некоторым удивлением, и его прохладное дыхание коснулось моей шеи. – Я уверен, что ты так же разумно и хорошо подготовлено отнеслась к этому, как к каждой из твоих контрольных работ.

Ха-ха. Да, так и было. Но это никак не помогло.

– И всё же мне было стыдно. Сначала за себя, потом за него, потому что он даже не заметил, что я чувствовала себя при этом не особо хорошо и ... – Я замолчала. Может быть, мы и были теперь хорошими друзьями, но легко этот разговор мне всё равно не давался. Тем не менее, я продолжила. – Он был так растроган этой вещью и самим собой, был в такой эйфории, говорил о том, как это было классно. Он просто не видел, что моя улыбка была не настоящей и что я в сущности ничего в это дело не внесла, кроме как раздеться догола и лечь на его кровать.

– Смотря по обстоятельствам, это может быть даже очень много, – заметил Колин, и я услышала по тону его голоса, что он улыбался.

– Хм, – сказала я и провела игриво по его пальцам. Я наслаждалась тем, что была в состоянии сделать это, даже если в этот момент это мало что для меня значило. Я это делала. По собственной воле. Это удерживало мой гнев в узде. Я могла смотреть на это, как на хороший фильм.

– А каким был твой первый раз? – спросила я и в тот же момент прикусила себе язык. Глупый вопрос, госпожа Штурм, очень, очень глупый вопрос.

– Не такой хороший, – ответил Колин сухо. – Меня изнасиловали.

– О, это хорошо! – вырвалось у меня с ясно слышимым облегчением. Ему было неприятно с Тессой. Большего мне не нужно было знать.

Колин снова рассмеялся.

– Я высоко ценю твоё глубокое сострадание, Эли.

– А потом? – продолжала я расспрашивать дальше. – С обыкновенными человеческими женщинами?

– Это не всегда было плохо. Но в большинстве случаев я в какой-то момент чувствовал, что они этого по-настоящему вовсе не хотели, пугались и всё же продолжали делать дальше, чтобы понравиться мне. Это лишало меня любых близких отношений. Я всегда сбегал от них ещё до завтрака.

Я захихикала. Не всегда плохо. Это прозвучало так, будто было много ночей. Но Колину было почти сто шестьдесят лет. Мне нужно быть к нему снисходительной. Он взял меня за бёдра, столкнул с повозки и повернул к себе, так что я стояла перед ним на лугу и должна была смотреть на него.

– Если ты хочешь преодолеть это, Эли, тебе нужно ещё раз поехать на Тришин. Это должно быть твоё собственное решение. Полностью добровольное, – сказал он серьёзно. Его юмор полностью исчез.

– Но я так сильно боюсь! – прошептала я. Боюсь, что трупы вернуться. Что я коснусь его и почувствую только голые, мёртвые тела. Его лицо размылось из-за моих слёз.

– Я знаю, моя дорогая.

Я хотела поправить непослушную прядь волос, которая упала ему на лоб, но мои мышцы отказались сделать это. Для этого было ещё слишком рано.

– Однажды ты сказала мне что-то очень красивое, хотя посчитала это безвкусицей: кого-то любить, означает отпустить его. Ты помнишь?

Я кивнула.

– На самом деле, у этого изречения есть ещё второе предложение. "Тот, кто любит, всегда возвращается." А теперь я отпускаю тебя, Эли.

Часть Третья – Обжорство

Глава 24.

Новости от К.

"Моя храбрая королева замороженных сердец! Когда Ты будешь читать эти строчки, я уже буду на обратном пути к моему острову, чтобы заняться птицами. (Ха! Благодаря моему возрасту, я уже очень, очень давно знал это изречение, но в Твоих устах он звучит по-другому, у него появляется какая-то изюминка, хотя по отношению к настроению он действительно настоящий уничтожитель. По крайней мере, для людей. Меня ничто не может так быстро уничтожить, когда Ты, полуголая и в одной из моих оборванных рубашек, сидишь у меня на коленях.)

Я знаю о Твоей душевной пустыне, я знаю её боль, и мне так сильно хочется тысячу раз извиниться перед Тобой. Но какую это принесёт пользу? И, прежде всего: я не могу сказать наверняка, что случилось бы, если бы мы не предприняли это хищение. Я боюсь, всё закончилось бы ещё намного хуже.

Независимо от того, что произойдёт в будущем, я больше никогда этого не сделаю. Как только я смогу, как только наберу достаточно энергии, чтобы пережить это без того, чтобы в следующий момент высосать Тебя, я отдам Тебе твоё воспоминание назад. Оно сильное и важное. Оно несколько дней обогревало меня изнутри. Тем не менее, я слишком долго голодал, чтобы можно было обойтись без него. Я хотел быть рядом с Тобой, когда Ты была так больна, а это я мог осуществить только с Твоим воспоминанием. Замкнутый круг. Хотя у меня была возможность похитить мечты в зоопарке Хагенбек, но мечты животных зоопарка такие притуплённые и измученные. Если звери были там рождены, они даже не знают, о чём мечтать. Ах, Эли, почему Ты выбрала именно это воспоминание? Вам, людям, нужны ваши ранние воспоминания о защищённости. Они – Ваши инструменты для выживания и фундамент Вашего элементарного доверия. Для меня хватило бы и воспоминания о радости, о единице по математике – но я уже догадываюсь, Ты никогда им не радовалась, не так ли?

К сожалению, у нас не было возможности поговорить обо всех тех вещах, которые ожидают тебя теперь. Я должен наверстать это в письменной форме.

Теперь я даю Тебе рекомендацию: увези своего брата в какое-нибудь другое место и надейся на то, что Мар не последует за ним. Вероятность успеха большая, так как Гамбург, благодаря большим круизам и всем туристам в Санкт-Паули, питательное местечко для Маров, и, в конце концов, он не последовал за Вами в лес. Кажется, он ленив. Лучше всего: уезжайте в длительный отпуск на юг, но, пожалуйста, не в Италию. Балеарские острова тоже прекрасны. Потом найдите красивый городок, подальше от Гамбурга. Ты используешь свою умную голову и начнёшь учиться в университете. У социологов Ты в нехороших руках, другое дело у биологов. А Твой брат присмотрит немного за тобой. Ладно? Нет. Я обманываю сам себя. Конечно же, это Тебя не устроит.

Значит, Ты хочешь охотиться за Марами. Ты ведь знаешь, что страдаешь острым юношеским высокомерием, правда? Если уж Ты не можешь оставить эту затею, спасти своего брата, а я боюсь, что он не менее упрям, чем Ты и в любом случае не уедет из Гамбурга, послушай меня хотя бы в этом случае: попытайся найти доказательство существования этого Мара, и покажи его Твоему брату. И потом берите ноги в руки и улепётывайте, так быстро, как только можете.

Но если Ты почувствуешь, что Твоя сила мечтать убывает, то Тебе нужно спасать свою шкуру. То, что в тот вечер, перед нашей встречей на пастбище, Ты не могла больше мечтать, было моей работой. Я подавил это, чтобы Ты не смогла сбежать от своей боли. Ты сможешь восстановить свой дар, как только снова попытаешься сделать это. Кстати, я не могу избавиться от этой картины в голове: ты бескомпромиссно раздеваешься догола и ложишься на кровать. И это заканчивается стыдом? Каким же растяпой, должно быть, он был!"

Тильман многозначительно закашлял, но мой строгий взгляд заставил его продолжить. Послушно он начал читать дальше.

"И ещё кое-что: Марам не нравится, когда люди спять бок о бок или даже группой. Некоторые древние утверждают, что Мары появились, когда люди начали чувствовать себя в такой безопасности, что стали спать ночью в одиночку. Построили себе дома с отдельными комнатами. Спальня, сегодня для Вас абсурдный символ безопасности, подготовила для Маров путь. Это было как приглашение.

Когда ваши сны сливаются друг с другом, то кажется, из их силы образуется своего рода вал, и в то же время вы подсознательно воспринимаете звуки других спящих и не впадаете в тот, похожий на смерть, глубокий сон, который ожидают Мары и который они ночь за ночью поддерживают своей гипнотической силой, используют для атаки и, в конце концов, этим разрушают вас. Вполне возможно, что зевота поэтому и имеет такой заразительный эффект. Этот эффект гарантировал, что люди будут спать вместе. (Я никогда не смогу Тебя заразить им, так как не могу зевать. Но мне нравится, когда это делаешь Ты, и я могу видеть все Твои острые зубки.)

Всё то, что я только что описал Тебе, я только слышал; я не могу сказать с уверенностью, что это правда, но когда я ещё питался человеческими снами, я инстинктивно выбирал девушек и женщин, которые спали в одиночку. Так что в этом может быть смысл.

Я прошу Тебя об этом не охотно, потому что представление об этом мне совсем не нравится, но это просто может означать хороший щит: я знаю, что ты хочешь взять Тильмана с собой в Гамбург, и хочу, чтобы вы спали рядом друг с другом. Я надеюсь, Ты выдержишь это. Он кажется мне очень смышлёным и внимательным. Я думаю, от него ничего не ускользает. Ты, однако, измучена и утомлена. Так что ищи его близости и сделай так, чтобы его руки находились на одеяле, когда Ты будешь засыпать."

Тильман опустил письмо. Я была не в состоянии прочитать его сама, поэтому дала его ему и попросила сделать это вслух, чтобы во время прослушивания могла обдумать его. Я не смогла рассказать Тильману своими словами о хищении. Он сможет собрать воедино всё остальное, после того, как ознакомится с письмом полностью.

– Нет, правда. Уж почесать себе яйца ночью я ведь имею право.

Я, ухмыльнувшись, покачала головой.

– Имеешь.

– Кроме того ...

– Да. Я знаю, что не нравлюсь тебе. Давай читай дальше.

Тильман сдвинулся на своей квадратной гостевой кровати к стене, чтобы облокотиться на неё и продолжил: "Не беспокойся о своей матери. Я знаю, что тебя мучает нечистая совесть. Но ваша семья Штурм сильная. Она будет благодарна тому, что Ты будешь находиться рядом с братом. Ты ничего не рассказала ей, не так ли? В противном случае, она никогда не позволит Тебе уехать. Но так она думает, что Ты в безопасности. Не предпринимай ничего в одиночку, слышишь? И попытайся не разочаровать её. Она Тебе доверяет.

Не забудь о том, что я Тебе сказал. Я не хочу заставлять Тебя делать что-то, и, тем более, я не ожидаю от Тебя ничего. Я не утверждаю, что Ты победишь свой страх, когда предстанешь пред ним. Но, по крайней мере, Ты можешь посмотреть ему в глаза.

С самой любящей дружбой, Колин."

Тильман отдал мне письмо назад, которое, на мой вкус, содержало слишком много инструкций и команд, и посмотрел на меня с любопытством.

– Так вы разошлись?

– Разошлись! С кем-то, как Колин, не расходишься – с ним такого не бывает, а со мной тем более. Кто вообще придумал это высказывание? Разойтись. – Я презрительно фыркнула. – Как будто это можно решить так мимоходом. О, сегодня я разойдусь. Что за мутная параша!

– Ладно, вы разошлись. Или это было твоей инициативой? Ну, не обязательно, чтобы это было навсегда. Правда я на твоём месте поторопился бы, чтобы снова помириться, потому что ты, в отличие от Колина, становишься старше, и самое позднее, когда тебе исполниться тридцать ...

– Тильман, достаточно, – остановила я его радующие душу выводы. – Сначала я ввиду тебя в актуальное положение дел, прежде чем мы начнём обсуждать мою личную жизнь. – И я сделала это, хотя была уставшей из-за нашей обратной поездки в Гамбург и первую очередь от заключительных экзаменов в школе и хотела бы сначала отдохнуть. Но я кратко рассказала ему о немногих вещах, которые я знала о папином исчезновении, о моей встрече с доктором Занд и то, что папа вбил себе в голову эту возмутительную идею, что его дочь должна стать его преемницей. Идея, которую моя мать, удивительно быстро и почти не протестуя, заклеймила как "безумие".

– Значит, ты новая Баффи – истребительница вампиров, или как? А я твой помощник? – Тильман дерзко посмотрел на меня.

– Да, конечно, так оно и есть. – Я даже не могла терпеть трейлер этой серии, без того чтобы не рвать на себе волосы. А женское имя хуже, чем Баффи, нужно было ещё придумать. – У меня нет никакого интереса, чтобы стать преемницей папы. Я хочу

освободить Пауля.

– Но, Эли, подумай ... – взгляд Тильмана стал настойчивым. – Если мы сможем как-нибудь найти Тессу и что-нибудь придумаем, как нам с ней ... – Тильман сделал жест рукой, который показывал что-то между удушением и обезглавливанием. – Это именно та причина, по которой я приехал в Гамбург. Эта история ещё не закончена, по крайней мере, не для меня.

– Тесса не проблема. По крайней мере, на данный момент. Колин и я, мы не счастливы, и мы не любим друг друга.

– Я же говорю, разошлись. Тем не менее, насчет Тессы. Я не отступлю, Эли. Я хочу знать, что она со мной сделала, я хочу припереть её к стенке. Здесь речь идёт так же и обо мне! Вы втянули меня в это дело.

– Тильман ... – Я тихо вздохнула. – Мы тебя не втягивали. Ты сам последовал за мной. Кроме того, ты уверен в том, что только из-за этого хочешь найти её? Не может ли это быть еще и тем, что она тебя манит? А ты это только неправильно толкуешь?

– Да, может быть, она меня манит, – признался Тильман спокойно. – Ну и что? Что в этом такого плохого? Тогда нам будет легче найти её.

– Было бы весьма хорошо, если бы ты мог немного подождать. Для меня жизнь моего брата немного важнее, чем твое личное желание мести.

– Перестань, Эли, не играй мне здесь мать Терезу, – взорвался Тильман. – Ты ведь точно так же с удовольствием распяла бы Тессу на кресте, не так ли?