Текст книги "Сойтись с герцогом (ЛП)"
Автор книги: Белла Джеймс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
38
Рори
– Ах, Рори.
Благотворительный вечер Брайса Ааронсона – последнее место на земле, где я хочу находиться. Он ровно такой невыносимый, как я и ожидал: хрустальные люстры, технологические миллиардеры вперемешку со старой аристократией, шампанское льется рекой.
– Брайс. – Я протягиваю руку и натягиваю подобие улыбки. – Еще раз спасибо за вертолет. – Лучше сразу сказать самому, чем ждать, пока это сделает он.
Брайс сверкает неестественно белыми зубами, пожимая мне руку, и окидывает взглядом толпу сильных и не очень, слетающихся на такие вечера в надежде урвать крошку его миллиардов.
– Пришлось выручить Рори в экстренной ситуации. Для соседей ведь это нормально, правда?
Я коротко киваю. Если бы мне не пришлось к нему обращаться, ни за что на свете я бы не оказался на этом сборище. А так я считаю минуты, пока смогу откланяться и вернуться в Лох-Морвен. Даже таблицы Тео были бы предпочтительнее этого бреда.
– Она эффектно упала в обморок, когда ты прилетел? – Высокая костлявая женщина с лошадиной физиономией наклоняется ко мне и гогочет, обнажая десны. – Очень по-хайлендски, как у лорда. Ты куда больше похож на отца, чем признаешь, верно?
– Говорят, спасение было весьма драматичным, – замечает Джордж Манро, потягивая шампанское.
– Все было совсем не так, – отрезаю я.
– Та писательница, да? – Джордж приподнимает брови. – Забавная, по словам Фенеллы. Хотя на балу она явно была от тебя без ума.
Я сжимаю губы и очень медленно дышу через нос. Не успеваю придумать ответ, как кто-то касается моего плеча. Я оборачиваюсь и вижу саму Фенеллу, укутанную в изумрудное шелковое творение, которое наверняка стоит дороже небольшого автомобиля.
– Рори, дорогой, – мурлычет она, прикасаясь губами к моим щекам. – Я как раз говорила папе, как мы все обеспокоены этими твоими проектами общественного жилья. Такие… пригородные.
– Пригородные? – Я поднимаю бровь и смотрю на нее в упор.
Она кладет руку мне на предплечье и смотрит снизу вверх из-под опущенных ресниц.
– Ты понимаешь, о чем я.
– Боюсь, нет.
– Да брось, – продолжает она, небрежно прислоняясь к колонне. – Наши родители всегда думали, что мы когда-нибудь объединим усилия. Представь, сколько можно было бы сделать, если соединить оба поместья…
– Этого не будет, – перебиваю я.
– Ну конечно, – смеется она. – Только не говори, что ты все еще зациклен на той пухлой писательнице. Я думала, ты уже выбросил ее из головы, просто переспав с ней.
Я делаю шаг назад и смотрю на нее, по-настоящему смотрю, впервые.
– Знаешь, что я понял? Мой отец всю жизнь собирал влияние, будто это игра. И ради чего? Он умер в одиночестве. – Я ставлю нетронутый бокал шампанского. – Мне не нужна власть ради самой власти. Я хочу оставить после себя что-то лучшее.
Я выхожу из зала, не оглядываясь. Уже в машине я пишу Пиппе.
У меня есть план. Действовать придется быстро.
Что бы это ни было, по времени понятно, что это безумие.
Мне нужно, чтобы ты задействовала все наши связи. И мне нужно поговорить с Джонни из Telegraph.
Пока машина петляет по дороге обратно к Лох-Морвену, я понимаю: даже если Эди никогда меня не простит, я все равно все исправлю. Я должен это ей, поместью и самому себе.
Я не помню, чтобы дом когда-нибудь был таким тихим. Даже в разгар зимы, когда стонут трубы отопления и ветер воет вокруг башен. Сейчас в нем пусто, будто из него что-то вырезали.
Я в библиотеке. Один. Снаружи небо разрывают розовые и оранжевые полосы, но дует холодный летний ветер, а огонь в камине почти погас. Рядом стоит бокал виски, нетронутый.
Рукопись Эди у меня в руках. Углы страниц стали мягкими. Я перечитал ее столько раз – ее пометки на полях, вопросы, отмеченные карандашом. Она не пыталась меня разоблачить. Она пыталась меня защитить. А я выгнал ее.
Я перелистываю к одному из отмеченных фрагментов. Желтый стикер слетает на пол. Здесь есть что-то, написала она.
Здесь и правда есть что-то. Оно было всегда. Но я был чертовски занят – охранял призраков и цеплялся за прошлое, чтобы это заметить.
Я поднимаю голову на скрип двери. Джейми заходит, упирается бедром в край дивана и смотрит на меня прищурившись.
– Что ты все еще здесь делаешь?
Он улыбается вполсилы.
– Просто решил проверить, как ты.
Я хмурюсь и кладу бумаги на стол перед собой.
– Ты не спишь, – говорит он.
– Нет.
Он кивает, не давит. Подходит к камину, берет кочергу и шевелит угли – так же, как делал с детства. Искры поднимаются и исчезают в дымоходе. Он смотрит на это задумчиво.
– Пиппа сказала, что Анна выходила на связь.
Я качаю головой, все еще поражаясь носорожьей шкуре этой женщины.
– Да. Она, оказывается, в «стратегических коммуникациях». Хотела «выйти на контакт и предложить поддержку».
Джейми поднимает руку.
– Знаю, знаю. Не верится, что я на это купился.
– И на алкоголь не спишешь, – я смотрю на него в упор. – В любом случае Пиппа объяснила ей, куда засунуть свой кризисный менеджмент.
– Ну, если тебе вдруг понадобится кто-то, кто профессионально перекручивает правду, ты знаешь, кому звонить.
Я морщусь и тянусь к виски.
– У меня есть вариант получше. Она говорит все как есть. Ну…
– Ты сам это сделал, – заканчивает за меня Джейми. После паузы он добавляет: – Она не вернется только потому, что тебе плохо.
– Я знаю.
– Она не такая, как они. Никогда не была.
– Я это тоже знаю. – Я тру переносицу, уже жалея о резкости в голосе.
Он опускается в кожаное кресло напротив, вытягивает ноги и на мгновение сцепляет руки за головой, разглядывая меня.
– Так что ты собираешься делать?
Я смотрю на рукопись на столе.
– Я все исправлю.
Джейми приподнимает бровь и берет бутылку виски Финна, разглядывая этикетку с недоумением.
– Что именно? – спрашивает он спустя время.
– Все.
Он ставит бутылку обратно и идет к шкафу, достает стакан. Наливает немного виски, подносит к носу, на мгновение вдыхает аромат и только потом пьет.
– Хорошо, – наконец говорит он.
Я больше ничего не говорю. Мы сидим в тишине. Камин тихо потрескивает и вздыхает, когда последнее полено оседает в решетке.
Он допивает, ставит стакан на стол с негромким звуком и направляется к двери.
– Знаешь, – говорит он, не оборачиваясь, – тебе, наверное, стоит сказать ей это. Пока не стало слишком поздно.
Он уходит. Я остаюсь сидеть, пока гаснет свет и огонь выдыхает себя в бледный пепел. С портретов на стенах на меня смотрят призраки предков. Интересно, сколько из них облажались так же по-королевски, как я.
39
Эди
Это самый понедельничный понедельник из всех возможных. Кофемашина издает звук, будто душат робота, и пар валит не из того отверстия. Я отступаю, пока Мораг угрожает ей лопаткой.
– Если эта чертова штука сейчас меня бросит, клянусь богом, я…
В углу за столом сидит компания мам с выводком малышей. Школьные каникулы, и кафе уже забито под завязку. День обещает быть долгим. И, судя по всему, долгим без кофе, что для кофейни совсем не вариант.
– Ради всего святого, – шипит Мораг и с размаху бьет по крышке машины.
Одна из матерей поднимает взгляд и демонстративно прочищает горло. Белокурый ребенок с пронзительно синими глазами смотрит в нашу сторону, потом дергает ее за рукав и что-то шепчет на ухо.
– Да, я знаю, милая, это плохое слово. Но иногда, когда взрослые злятся, они говорят то, чего не должны.
Мораг бросает на меня взгляд, и я в ответ молча округляю глаза.
– Типа как тогда, когда ты сказала «чертов блядь», когда в кухне обвалились кирпичи? – с полной невинностью уточняет ребенок.
Пожилой джентльмен у двери пытается скрыть смешок кашлем, а мать в ужасе зажмуривается, пока ее подруги начинают смеяться.
– Да, Лео. Именно так.
Я оставляю Мораг разбираться с этим и принимаюсь убирать столы, протираю их, складываю чашки и тарелки на поднос. Пожилые дамы в парных кардиганах судачат за чайниками, а у двери топчется группа туристов, словно они не могут решить, заходить им или нет. В деревне больше негде поесть, так что это не вопрос жизни и смерти.
Несмотря на весь этот хаос, мне здесь нравится. Здесь шумно, здесь постоянно что-то происходит, и мне даже не мешают посетители или то, что я обычно вся в остатках варенья или пролитом кофе. Иногда – в том и другом сразу.
Сегодня на мне мука – от утренней поставки из пекарни в городке. Я пытаюсь стряхнуть ее с фартука на кухне и оборачиваюсь, когда над дверью звенит колокольчик. Туристы, значит, все-таки решились. Я натягиваю приветливую улыбку и готовлюсь…
У меня обрывается внутри.
Рори – взъерошенный, в простом свитере вместо привычной безупречной рубашки. Собаки жмутся к его ногам, а Брамбл рвется вперед, натягивая поводок, чтобы добраться до меня, хвост у нее бешено виляет.
Все кафе замирает. Даже Мораг перестает ругаться на кофемашину и косится на меня, приподняв бровь, с выражением «я же говорила».
Его взгляд прикован ко мне. Только ко мне. Я чувствую себя единственным человеком в комнате. Сердце спотыкается, и я сжимаю влажную чайную тряпку, как спасательный круг.
Он идет ко мне, прочищает горло, и…
– Я пришел извиниться, – говорит он. Его голос звучит чуть громче, чем нужно, и все вокруг застывают.
Малыш роняет игрушечного динозавра, и его мать автоматически наклоняется за ним, не отрывая взгляда от происходящего. Одна из старушек толкает локтем подругу.
– Это новый герцог, Этель, – шепчет она театральным полушепотом. – Я же говорила, что стоило ехать из Инвернесса. В кафе Моррисона такого не увидишь. Он, между прочим, в Tatler был.
Я открываю рот и тут же закрываю его.
Рори подходит прямо к стойке, не сводя с меня глаз. В нем что-то изменилось. Исчезла жесткая сдержанность, ее сменило что-то оголенное, незащищенное.
– Мне нужно с тобой поговорить, – говорит он тихо.
– Я работаю. – Я указываю на фартук, перепачканный мукой.
Он глубоко вдыхает.
– Я пришел извиниться. Не только за тот день, хотя это непростительно, но и за каждый момент с нашей первой встречи, когда я тебе не доверял.
В кафе кто-то отчетливо ахает. Я остро чувствую, что на нас смотрят все, но Рори не отводит от меня глаз.
Спаниели тянут поводки, пытаясь собрать крошки под столами, но он продолжает, не обращая внимания.
– Ты пыталась помочь, а я оттолкнул тебя, Эди. – Он подтягивает Тилли к ноге, снова прочищает горло и проводит рукой по спутанным волосам. – Я всю жизнь охранял секреты, которые того не стоили, и из-за этого оттолкнул единственного человека, который видел меня настоящего. Не титул. Не замок. Меня. Прости.
Собаки скулят, чувствуя напряжение. Рори опускается на одно колено, чтобы их удержать, и, когда поднимает на меня взгляд, в его глазах уязвимость, какой я прежде не видела.
– Я поверил в худшее о тебе, потому что так было проще, чем признать, как много ты для меня значишь. Я боялся. Пустить кого-то внутрь. Оказаться разоблаченным. – Его голос срывается. – Испытать хоть что-то, что сделает меня похожим на моего отца. Но, защищая себя, я стал именно тем, кого боялся, – человеком, который ранит тех, кто о нем заботится.
За стойкой Мораг шумно выдыхает и бормочет себе под нос:
– Давно пора, черт возьми.
Я моргаю. В животе все неприятно переворачивается, и каждая рациональная часть меня кричит: не ведись. Это должна быть какая-то ловушка. Но он выглядит… разбитым. Щетина темнеет на впалых щеках, под красивыми зелеными глазами залегли тени.
– Мне никогда не приходилось умолять, – добавляет Рори с тенью своей привычной сухой иронии. – И, как выяснилось, получается у меня так себе.
– Я бы сказала, что вполне прилично, – доносится голос миссис Хендерсон из-за столика у окна, и по залу прокатывается смешок.
Я скрещиваю руки.
– То есть ты решил явиться с собаками и публичным признанием? Полагаю, рассчитывал, что я тут же растаю?
Он хмурится.
– Нет. Я… – Он оглядывается, словно только сейчас замечает, сколько людей за нами наблюдают. Я почти уверена, что одна из старушек снимает все это на телефон. – Я не собирался устраивать представление.
Я вцепляюсь в край стойки и стараюсь сохранить невозмутимое выражение лица, несмотря на бурю внутри.
– Тогда чего именно ты хочешь?
– Я просто… хотел тебя увидеть. И спросить… – Он снова хмурится и на мгновение замолкает. – Ты не приедешь в замок на выходные? В субботу? Есть кое-что, что я хочу тебе показать. И кое-что, что должен был сделать еще несколько месяцев назад.
Кажется, все кафе наклоняется вперед, ожидая моего ответа.
Я не отвечаю сразу. Я знаю, что должна сказать «нет». Должна заявить, что слишком поздно и что ему не позволено вот так врываться сюда и вмешиваться в ту вполне хорошую жизнь, которую я для себя выстраиваю.
Но сердце уже меня выдало. Я долго смотрю на него, прежде чем заговорить.
– Я подумаю.
Его плечи чуть опускаются, словно он все это время задерживал дыхание с той секунды, как вошел.
Он кивает и оглядывается по сторонам.
– Прошу меня извинить. И простите.
А потом он разворачивается, не сказав больше ни слова. Собаки послушно идут следом. Дверь закрывается, и маленький колокольчик звенит в повисшей тишине.
– Ну что ж, – говорит Мораг, размеренно встряхивая чистую льняную салфетку. – Это было драматично.
Одна из старушек вздыхает.
– Как романтично. Прямо как в «Чужестранке» сегодня.
Настроение меняется, и снова раздаются звон ложек о фарфор и гул голосов. Вдруг кофемашина приходит в себя, и Мораг радостно вскрикивает и хлопает в ладоши.
Я с таким усердием оттираю стойку, будто от этого зависит моя жизнь, жду, когда спадет румянец и люди перестанут коситься на меня поверх тарелок.
– Ну, жест, конечно, был, – говорит Мораг чуть позже, задвигая поднос со свежими сконами в витрину.
Я киваю и неопределенно мычу в ответ.
– В жизни он выше, – задумчиво произносит одна из мам у меня за спиной.
– И горячее, – добавляет другая, и они обе хихикают.
– И извиняется красиво. Напомнил Марка Дарси из «Дневника Бриджит Джонс».
Я закатываю глаза и прячусь за стойкой, делая вид, что перекладываю продукты в холодильнике, чтобы никто не видел, как у меня все еще дрожат руки. И колени, если уж на то пошло.
Я совсем не пережила его. Теперь я это знаю. Чувствую по тому, как до сих пор покалывает кожа там, где он смотрел на меня. В груди ноет от всего, что я удержала внутри, – от слов, которые хотела выкрикнуть. Или сказать. Или, не дай бог… простить.
Телефон вибрирует в кармане фартука. Это Джейми.
Он, к слову, репетировал эту речь три дня.
Я фыркаю со смеху. Почти сразу приходит сообщение от Джейни.
Мы увидимся на выходных? Грегор как раз придумывает новые рецепты, тебе понравится хх
И еще одно.
Ну так что, идем выбирать платье на выходные? Дай знать, потому что мне завтра нужно в Инвернесс…
Я смотрю на сообщение Кейт. Потом засовываю телефон обратно в карман и возвращаюсь к стойке. Я не сказала «да». Но и «нет» тоже не сказала. Думаю, мы обе понимаем, что я там буду.
40
Эди
Первый намек на то, что что-то не так, появляется, когда Кейт. та самая Кейт, которая триста шестьдесят пять дней в году носит джинсы и толстовку, окидывает меня взглядом с головы до ног, когда я появляюсь у подножия лестницы.
– Ты в этом пойдешь?
Солнечно, но с моря дует ветер, и на мне старые джинсы, полосатая футболка и мой любимый уютный кардиган. Кейт одета наряднее обычного и, что особенно подозрительно, с помадой. Для субботнего дня это вообще не про нее.
Я пожимаю плечами.
– Не хочу выглядеть так, будто стараюсь.
Она фыркает.
– Ну, с этим ты точно справилась.
Я смотрю на себя.
– Ты хочешь сказать, мне стоит переодеться?
– Я хочу сказать… – Она на секунду замолкает, хмурится и мотает головой. – Да к черту. Ты и так нормальная.
Дорога к замку на удивление оживленная.
– Это самый настоящий дорожный затор для Лох-Морвен, – смеется Кейт, переключая передачу, когда мы притормаживаем на повороте к большому дому.
Я подозрительно щурюсь.
– Там что-то происходит?
Она улыбается с видом человека, который все знает.
– Потерпи.
Я подворачиваю верх бумажного пакета с булочками с кардамоном, которые принесла в качестве мирного подношения. Мы останавливаемся на дополнительной парковке за замком. Я выхожу из машины и оглядываюсь.
– Так. Это странно.
– Пойдем. – Кейт тянет меня за руку, и мы шуршим по гравию к фасаду. В воздухе витает сладкий запах, приторный, как ваниль с сахаром.
На мне нет каблуков, блесток и притворства. И все равно я странно нервничаю, будто все вокруг чего-то ждет. В воздухе ощущается напряженное предвкушение.
А потом мы заворачиваем за угол, и все становится ясно.
Территория замка преобразилась. Между деревьями стоят белые шатры, на ветру трепещут гирлянды флажков. Небольшие деревянные прилавки торгуют домашней помадкой, рядом аппарат с сахарной ватой – вот откуда этот запах. У входа в огороженный сад шкворчат бургеры из оленины. И вокруг – знакомые лица. Люди из деревни, которых я успела узнать за время, проведенное здесь и за работой в кофейне.
Кейли-группа на сцене из тюков соломы настраивает инструменты, дети с тигриными мордочками носятся вокруг майского столба. На лужайке даже есть карусель, и ее музыка разносится по ветру. Старомодная ярмарка. Здесь. В самой глуши Хайленда.
Я замечаю Джейни – она стоит, скрестив руки, с самодовольным видом у огражденного загона, где дети тянут руки к шерстяным коричневым альпакам. Те с любопытством косятся на меня, пока Джейни кричит приветствие.
У Джейми на руках козленок и такая широкая улыбка, что видно издалека. У тисов – надувной замок, полный визжащих детей.
И тут я вижу его.
Рори стоит у эстрады в джинсах и белой рубашке с закатанными рукавами. Собаки терпеливо сидят у его ног. Он разговаривает с… Я прикрываю глаза ладонью и хмурюсь, потому что не сразу верю. Похоже, с репортером и оператором. Рядом женщина из фонда, которую я узнаю, и Пиппа, его помощница, держится поблизости. Челюсть у него напряжена, осанка жесткая. Потом он поднимает голову и окидывает взглядом толпу.
И замечает меня.
Все его тело словно меняется. Напряжение уходит. Он что-то говорит репортеру, тот коротко кивает и направляется к прицепу с бургерами. Я иду по траве к Рори, и он выходит мне навстречу.
– Ты пришла, – говорит он.
– Я здесь только ради альпак.
Уголки его губ трогает улыбка. Он поднимает руку, откидывает волосы со лба. Я замечаю его предплечье и поблекшую татуировку под темными волосками, и в животе болезненно сжимается от желания. Он кивает в сторону эстрады.
– Я жду момента сказать речь. Ты не против…
Я киваю.
– Конечно.
Мы идем вместе. Не касаясь друг друга, но так близко, что мои руки дважды задевают его, и я почти жду, что увижу искры. Он поднимается на помост, и Пиппа протягивает ему микрофон. Вокруг собирается толпа.
Он не смотрит в записи. Наступает долгая тишина. Я вижу, как взрослые прекращают свои дела и инстинктивно обращают к нему внимание, с уважением, почти без слов. На фоне – визг и смех детей в надувном замке и немного фальшивая музыка карусели.
– Мой отец был сложным человеком, – начинает он. Я поворачиваюсь и понимаю, что Джейми стоит справа от меня, руки в карманах, ждет.
– Он верил в наследие. Как и я. И в долг. Но он также считал, что власть должна быть сосредоточена в одних руках. И здесь мы расходимся.
По толпе проходит негромкий ропот.
– Большую часть жизни я пытался соответствовать его представлению о лидерстве. – Рори на мгновение смотрит на меня. – А последние месяцы – разобраться, где в этом правда.
Я прижимаю ладонь ко рту и замираю.
– Я ошибался. Я боялся. Я закрывался от людей – от тех, от кого не следовало. Но однажды мне сказали, что я не вижу магию этого места, потому что слишком занят попытками все контролировать.
Я замечаю, как Джейми шевелится краем глаза, и бросаю на него косой взгляд. Брови у него подняты, на губах играет понимающая усмешка.
– Итак, с сегодняшнего дня мы начинаем возмещение ущерба. Мы возвращаем более четырехсот акров земли в общественную собственность. Создаем общие пространства, строим доступное жилье, а фонд Киннэрд будет работать над тем, чтобы жители Лох-Морвена сами распоряжались своим будущим.
Он делает паузу. Достаточно длинную, чтобы по лицу Рори скользнула тень сомнения. А потом аплодисменты прорываются, как летний дождь – сначала робко, затем все громче и мощнее.
Рори кашляет, и снова воцаряется тишина.
– Это начало. Я хочу, чтобы вы это поняли. Это не прошлое, где обещания раздавали, а потом заворачивали в корпоративную чушь и вычурные слова.
Джейми фыркает.
– Прошу прощения, – спохватывается Рори, вспомнив о камере репортера и бросив в ее сторону взгляд. – Но для меня это действительно важно. Это что-то новое. Что-то лучшее, я надеюсь. И я хочу, чтобы каждый стал частью этого.
Его взгляд находит мой. Он передает микрофон и идет ко мне быстрым шагом, словно вокруг больше никого нет, сокращая расстояние за считанные секунды.
– Я говорил серьезно, в кофейне, – хрипло говорит он. – Но, возможно, выразился не совсем ясно.
Я понимаю, что все еще держу пакет с булочками с кардамоном. На мгновение опускаю на него взгляд, а потом оборачиваюсь, услышав суматоху у палатки с сахарной ватой. Из толпы появляется женщина в шелковом шарфе и огромных солнцезащитных очках, словно именно ее все и ждали.
– Наконец-то, – заявляет Аннабель, широко раскинув руки, подходя к нам. – Вы двое меня измотали.
Рори смотрит на нее в упор.
– Что за…
Аннабель пролетает мимо, по пути подхватывая под руку Грегора. У него выражение одновременно ужаса и восторга. Она сияет, будто вышла на красную дорожку бала Мет, а не на спонтанную деревенскую ярмарку.
– Я так и знала, – провозглашает она, указывая на нас, и запах сахарной ваты тонет в волнах «Шанель». – Знала, что вы все уладите. Эди, у тебя всегда был талант и ноль веры в себя. А Джейни говорит, книга идет на ура.
– Книга? – Рори переводит растерянный взгляд с нее на меня.
– А ты, дорогой, – Аннабель тыкает его в грудь длинным красным ногтем, – обладал колоссальным чувством долга и полным отсутствием любви к этому месту. Совсем. И кто тебя за это осудит.
Грегор все еще стоит, пригвожденный ее рукой, продетой под локоть, с ошеломленным лицом.
– А теперь посмотри на себя, – сияет она. – Я прямо-таки чертова фея-крестная.
У ее локтя появляется Джейни, брови у нее подняты. Она складывает руки на груди.
– Ты не будешь приписывать это себе, – смеясь, говорит она.
Аннабель тут же берет и ее под руку.
– Разумеется, буду, милая. Я ведь привезла Эди сюда, верно?
Грегор фыркает.
– Совпадение.
Губы Аннабель изгибаются в полуулыбке сфинкса, брови поднимаются на долю сантиметра.
– А может… и нет? – Она смотрит с Грегора на Джейни. – Думаю, вы следующие.
И решительно уходит, утаскивая их за собой. Их протесты эхом доносятся следом.
– Мы не…
– Понятия не имею, о чем ты вообще толкуешь!
– Тише-тише, – говорит Аннабель, направляя их к палатке с напитками.
Джейни закатывает мне глаза через плечо, но смеется, а у Грегора уши определенно розовее обычного.
Рори наклоняется ко мне.
– Ты знала, что она приедет?
– На днях у меня было голосовое сообщение. Она сказала, что едет на север возвращать себе сюжет. Ты же знаешь Аннабель, это могло значить что угодно.
Он улыбается и переплетает пальцы с моими.
– Пойдем со мной?
Я оглядываюсь. Кейт разговаривает с Джейми, у которого в одной руке гелиевый шарик, а в другой хот-дог. Даже Мораг выглядит довольной. Скорее всего потому, что у нее выходной, она сидит и ее кормят. Ну и, разумеется, она в самом центре всех деревенских сплетен.
– Все знали об этом, кроме меня?
Рори ухмыляется.
– Признаюсь, я не думал, что Мораг сумеет держать язык за зубами. Но, похоже, оно того стоило. Теперь у нее будет тема для разговоров на месяцы вперед.
– Ярмарка?
Он смотрит на меня, и на губах играет та самая полуулыбка, которую я так старалась не любить.
– Нет, – говорит он, и его рука запутывается в моих волосах. Большой палец приподнимает мой подбородок, когда он наклоняется ко мне. – Вот это, – произносит он почти у самых моих губ.
Я едва заметно киваю, и он целует меня.
Мы ускользаем между деревьями и поднимаемся по тропе за поместьем. Замок остается позади, музыка и голоса уносит ветер, их поглощает буйство птичьего летнего хора и шум сосен. Рори идет впереди, время от времени оглядываясь, словно наполовину ожидая, что я исчезну.
На вершине подъема нас ждет старая каменная ротонда. Тихая, наполовину разрушенная, бледный камень теплый в полусвете. Он распахивает дверь, и я захожу первой, затаив дыхание при виде фонарей, горящих по углам, будто кто-то заранее подготовил это место.
– Здесь невероятно красиво.
Я оборачиваюсь. Рори стоит, опершись рукой о дверной косяк, и смотрит на меня так, словно хочет запомнить этот миг.
– Сколько этому месту лет? Не могу поверить, что не нашла его, когда бродила здесь.
– Пара сотен лет. Его построили для моего прапрадеда и его жены. Она тоже была писательницей. Поэтессой. Это было ее убежище.
Я удивленно оглядываюсь.
– Я этого не знала.
– Все есть в архивах. Но это, пожалуй, уже другая история. Оказывается, когда слова написаны и книги стоят на полках, они просто становятся частью обстановки.
Он подходит ближе. Свет фонарей оттеняет его лицо.
– В этом месте многое не отражено в официальных записях. То, что стоит сохранить, но не запирать.
– Это не похоже на конец истории, – говорю я, встречая его взгляд.
– И не конец. – Он сокращает расстояние между нами. – Это начало.
Его руки ложатся мне на талию. Ладонями я нахожу линию его челюсти, чувствую напряжение под кожей, затылок, плотное тепло плеч. Его поцелуй в этот раз другой – медленный. Он на мгновение лишь касается моих губ, и я втягиваю воздух. Кажется, у нас впереди целая вечность.
Его губы находят изгиб моего плеча, и я произношу его имя, запуская пальцы в темные волосы. Когда мы отстраняемся, он бережно заправляет прядь мне за ухо и проводит большим пальцем по щеке.
– Дашь мне шанс начать заново?
– Мне казалось, я уже дала, – я прижимаю ладонь к его груди, чувствуя, как бьется сердце.
– Во всем. – Он отступает на шаг, но его рука все еще в моей, большой палец медленно скользит по внутренней стороне запястья. – Я облажался бесчисленное количество раз.
Я смеюсь.
– Можно мне это в письменном виде?
Он ухмыляется и качает головой.
– Дай пару дней и это станет эксклюзивом в Telegraph. На случай, если твоя подруга Анна все еще подумывает о громком материале.
Я поднимаю руку.
– Не называй ее подругой. – Я перевезла свои вещи из квартиры, расплатилась с долгами и оборвала все связи.
Оказалось, она упустила карьеру в журналистике из-за слишком вольного обращения с фактами. Узнав, что в Лох-Морвене что-то происходит, она пришла ко мне с задней мыслью. Теперь она занимается управлением репутацией на высоком уровне, раскручивая ложь для миллиардеров, которых якобы презирала.
– Кем бы она ни была, – его челюсть на миг напрягается, – мы прикрыли эту лавочку.
Он произносит это жестко.
– И ты говорил с прессой не только из-за этого?
Он качает головой.
– Я увидел это место твоими глазами. Я перечитывал твою рукопись снова и снова и понял: даже такой талант, как у тебя, не смог бы сделать его лучше, чем он был.
Я улыбаюсь.
– Думаю, это комплимент.
– Так и есть. Но я понял, что это было его время. Кто читает дневники моих предков? – Он пожимает плечами. – Никто. Они пылятся на полке, забытые. А живет то, что мы делаем сейчас. Вот как можно что-то изменить, а не цепляясь за прошлое.
Он берет мое лицо в ладони и осторожно удерживает, долго смотрит, прежде чем заговорить.
– Я хочу, чтобы ты была со мной, Эди.
Я делаю вдох.
Когда-то я бы отстранилась, сказала себе, что мне недостаточно. Я вспоминаю язвительный комментарий Фенеллы на балу и мелкие уколы Анны. Но я стою здесь не с герцогом. Я смотрю на мужчину, а не на титул. Он мог бы быть барменом в Нью-Йорке, и я все равно хотела бы его, потому что я люблю не замок – ладно, люблю, историю, магию, все это, – но прежде всего люблю человека, который наконец увидел это место таким, каким оно может быть, и поверил в него. И в меня.
– У тебя здесь есть дом, если ты захочешь.
Я поднимаю на него задумчивый взгляд.
– Мне не нужен замок, Рори.
– Вот незадача.
– В каком смысле?
– Потому что он у тебя уже есть. И я вместе с ним, если ты меня примешь. – Его взгляд ищет мой. – Я люблю тебя, Эди. Не за то, что ты можешь превратить отцовский хаос в золото, а за то, что ты разглядела сквозь все это, – он указывает на поместье внизу, – то, что действительно важно.
Я пытаюсь вдохнуть, но горло перехватывает. Его слова – те, которых я никогда не ждала, – повисают между нами.
– Ты у меня уже есть, – тихо говорю я. – И не потому, что ты герцог и все это. – Я добавляю, уже своим тоном, и машу рукой вокруг, едва не сбив фонарь. – Ты можешь потерять все это завтра, а я все равно останусь.
Его пальцы крепче сжимаются вокруг моих.
– Я хочу тебя, Рори. И только этого.
