Текст книги "Кровь ками (ЛП)"

Автор книги: Баптист Пинсон Ву

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

– Он говорит, – удивленно повторила Сузуме, когда Рен пригласил ее последовать за их хозяином.

Лес действительно приветствовал их – чириканьем и чавканьем грызунов. Двое людей не беспокоили жителей леса – те знали, что они гости его хранителя. Мало кто из людей когда-либо сталкивался с настоящей жизнью леса, и Сузуме разинула рот от этих звуков. Тануки шел немного впереди, потягивая вино через каждые несколько шагов, прежде чем запрыгать на одной ноге или сделать пируэт. Вскоре он начал напевать песенку. Он был счастлив.

– Он ёкай? – спросила девушка.

– Я это слышал, – сказал енот, прерывая ритм своей песни.

– Не совсем, – ответил Рен. – Он такой же тануки, как и любой другой, но он прожил достаточно долго, чтобы развить в себе новый уровень сознания. Некоторые животные способны на это, в основном кошки и лисы. Но в то время, как эти двое, как правило, становятся опасными, когда развиваются, тануки более… озорные, чем кто-либо другой. Они украдут вашу еду, саке, а также ваши деньги, если смогут, хотя только ками знают, что они с ними делают. Они также немного извращенцы. И, – сказал Рен, подняв указательный палец, – они безумно гордятся своими яйцами.

– Яйцами? – спросила Сузуме, гадая, хорошо ли она расслышала.

– Послушай, – сказал охотник, и в этот момент жужжание превратилось в слова песни.

Яйца Тан-Тан-Тануки,

Даже без ветра,

Они качаются, качаются, качаются.

– О, небеса, – хихикнула Сузуме, когда Рен в ужасе покачал головой.

– Им нравится притворяться, что они могут менять облик, – объяснил Рен, когда лес стал гуще. – Но всякий раз, когда я прошу его сделать это, он находит отговорку, так что на самом деле они просто хорошо умеют прятаться.

– Конечно, мы можем менять облик, – гордо сказал Пон-Пон, останавливаясь и ожидая, пока они его не догнали.

– Тогда давай, сделай это, – поддразнил его Рен.

– Хм, ты должен был попросить, прежде чем я начал пить. Мы меняем облик только трезвыми.

– Видишь? – сказал Рен Сузуме.

Тануки продолжил свою песню и сделал еще несколько глотков саке.

– А как насчет имен? – спросила она охотника.

– О, это сбивает с толку. На человеческом языке все они либо Пон, либо Пом, либо Поко. Это как-то связано со звуком, который они издают, ударяя по животу, и который, по-видимому, уникален для каждого из них. Нужно просто запомнить звуки, и будешь говорить правильно.

– Пон-Пон! – крикнул тануки, дважды хлопнув себя по животу.

– Пон-Пон! – ответил другой голос, женский. Она тоже ударила себя по животу, и за этим последовали еще три барабанных боя, поменьше и повыше.

– Я привел гостей! – продолжал тануки. – Рен и его подруга, э-э-э…

– Сузуме, – сказала девушка.

– Сузуме! – крикнул енот.

– Тогда входите, – ответил женский голос. – Чувствуйте себя как дома.

Пон-Пон махнул им рукой, приглашая войти, и перелез через торчащий корень. На другой стороне упавшее дерево проделало дыру в земле. Яма находилась между тремя большими дубами, была покрыта опавшими листьями и простиралась достаточно широко, чтобы человек мог лечь, не опасаясь, что его потревожат.

Самка Пон-Пон вышла из-под дерева и повернулась к ним лицом, стряхивая муку с рук. С точки зрения человека, она была точной копией своего мужа – животное размером с собаку, нечто среднее между барсуком и лисой, с пушистым светло-коричневым мехом и глазами, обведенными черным кружком. Она улыбнулась Рену и Сузуме, когда они спустились к норе.

– Рен, – с любовью позвала она, раскрывая руки для объятий, на которые Рен с радостью ответил. – А кто твоя милая подруга? Любовница, может быть?

– Как будто он мог привести с собой такую милую сестру, – усмехнулся Пон-Пон. Он добрался до корня, из-за которого появилась его жена, и, опираясь на него, опустил голову, чтобы заглянуть внутрь.

– Меня зовут Сузуме, – сказала девушка с поклоном. – Приятно познакомиться, Пон-Пон.

Самка енота наклонила голову в сторону Рена, вероятно спрашивая себя, знает ли Сузуме, что неправильно произнесла ее имя.

– И мне, – ответила Пон-Пон, решив, что девушка этого не заметила. – Вы пришли пообедать?

– Если это не чрезмерная просьба, – ответил Рен.

– Никогда, – подмигнув, сказала самка енота. – Садитесь, устраивайтесь поудобнее, а я приготовлю вам миски.

Миски? одними губами обратилась к Рену Сузуме.

– Угу, – подтвердил Рен.

Самка Пон-Пона исчезла под корнями, где все еще стоял Пон-Пон.

– Мальчики! – крикнул он. – Подойдите, поздоровайтесь с… – Пон-Пон отшатнулся назад под натиском трех своих миниатюрных копий. Дети облепили его со всех сторон, перебираясь с живота на спину и между ног, несмотря на его просьбу успокоиться. Затем все три головы разом поднялись и посмотрели на двух людей без страха, только с любопытством.

Рен опустился на колени и протянул руку. Затем трое детей подбежали к нему и вместе обнюхали его пальцы. Их хвосты внезапно начали раскачиваться, и они радостно запищали.

– Хорошо, – сказал Рен, – вы меня помните. Кто хочет прокатиться? – спросил он, протягивая руку ладонью вверх.

Все трое вскарабкались по его руке и потянулись к его лицу, которое один лизнул, а двое других слегка поцарапали. Рен покатился со смеху, когда их маленькие коготки коснулись его шеи, и вскоре ему пришлось наклониться, чтобы расстегнуть воротник рубашки, в который вцепился самый маленький.

– О, нет, нет, нет, – сказал Рен, смеясь еще сильнее и извиваясь. – Подождите, нет, не здесь.

– Поко! – позвала его мама, снова выходя из дома.

Маленький тануки тут же выбрался из воротника и слез с охотника. Двое его братьев уже перестали играть с Реном и теперь неподвижно стояли перед присевшей на корточки девушкой.

– Привет, – сказала она с теплой улыбкой, медленно протягивая руку. Самый смелый из двоих забрался на ее пальцы и обнюхал их. Запах показался ему приемлемым, и он, закрыв глаза, прижался головой к ее ладони. – Рен, – сказала девушка голосом, похожим на писк зверька. – Они такие милые.

– Я знаю, – согласился Рен. – Пока они не научатся говорить; тогда они будут выражаться как пьяные лесорубы по дороге в бордель.

– Виноваты. – Пон-Пон усмехнулся. – Кстати, об этом, – продолжил он, усаживаясь по-человечески рядом с тем местом, где теперь сидел Рен. Он наклонился ближе к охотнику и прикрыл рот рукой, чтобы скрыть голос от жены. – Ты был в том месте в Нагано, о котором я тебе рассказывал?

– О да, – ответил Рен, подмигнув, прежде чем заметил свирепый взгляд Сузуме и кашлянул в ладонь. – Я имею в виду, я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Брат, эта леди-лиса, – сказал Пон-Пон, почесывая внутреннюю сторону лап, – она что-то, а?

– О чем вы двое говорите? – спросила самка Пон-Пон, выйдя из-за корней с двумя мисками, которые были слишком велики для нее.

– О погоде, – ответил Рен.

– О саке, – одновременно ответил тануки, встряхивая бутылку. – Погода – причина для такого плохого саке, – продолжил он, как будто это все объясняло.

Самка Пон-Пон посмотрела на них обоих, когда сунула первую миску в руки Сузуме, с подозрением, но не смогла их ни в чем обвинить. Рен сглотнул слюну, а Пон-Пон одарил жену ослепительной улыбкой. Она вздохнула и передала вторую миску Рену, а затем направилась обратно, туда, где, как предположил Рен, была их кухня. Пон-Пон вздохнул с облегчением и пожал ему руку, как бы говоря, что это было близко.

Миска, конечно, принадлежала человеку, но уже давно стала собственностью семейства енотов. По ее поверхности тянулись трещины, заделанные листьями и веточками, которые каким-то образом сохраняли суп внутри.

Пон-Пон подавала Рену точно такое же блюдо во время его последнего визита. Слабенький бульон, чуть больше, чем горячая вода, густой от лапши удон, шариков тенкасу, обжаренными в муке и нескольких колечек зеленого лука, сопровождавших пару лягушачьих лапок. Они, будучи тануки, не пользовались палочками для еды, и Рен не думал, что те у них есть.

Сузуме, сидевшая чуть в стороне, скорчила гримасу, когда взяла лягушачью ножку из своей миски. Рен зажал одну из них в зубах, чтобы показать ей, как их есть. Он считал, что они довольно вкусные, хотя и хуже удона.

Один из малышей забрался к Рену на колени и вытянул шею, так что почти смог дотянуться до миски. Охотник помог ему, пододвинув суп поближе, и вскоре лапша с чавканьем потекла из миски в живот ребенка. Один из его братьев вел себя так же с девушкой, которая хихикала, когда маленькие лапки терлись о ее бедро.

– Итак, – сказал Пон-Пон после того, как его жена сунула миску ему между лап. Она осталась рядом с ним, чтобы разделить с ним содержимое миски. – Что привело тебя сюда, брат?

– Мы идем на север, в Киото, – ответил Рен, проглотив лапшу.

– Ооо, плохая идея, – прокомментировал Пон-Пон. – Плохая идея, скажу я вам.

– Почему? – спросил Рен.

– На севере назревают неприятности. Я чувствую это своими яйцами, – ответил тануки. – Вы должны остаться здесь на несколько дней здесь, с нами. Подождете, пока они пройдут.

Самка Пон-Пон согласилась, сердечно кивнув, с лапшой во рту.

– И напиться, как в прошлый раз, нет, спасибо, – ответил Рен. – Какие именно неприятности?

– О, я не знаю. Человеческие неприятности. Люди сражаются с людьми.

– Мы слишком далеко, чтобы услышать что-то конкретное, – сказала его жена, – но ходят слухи о пожарах и войне. Некоторые кузены, которые много лет жили в столице, недавно вернулись в старый лес. Тебе действительно стоит остаться здесь, и не нужно напиваться. – Последнее она произнесла сквозь зубы, глядя на своего мужа, который отшатнулся.

– А вы знаете, – сказал Пон-Пон, чтобы сменить тему, взглянув на Сузуме, – что люди – единственный вид, который убивает себе подобных?

– Неужели? – спросила Сузуме, кусочек лягушачьего мяса застрял у нее между зубами и костью.

– Да, – ответил Пон-Пон, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Все мы время от времени ссоримся друг с другом. Прежде чем я эволюционировал, мне несколько раз приходилось защищать свою территорию и свои права на старую цепь и мяч, но мне никогда не приходилось убивать никого из своих собратьев. Лисы, да, я пустил кровь нескольким, – гордо сказал он, хотя Рен с трудом мог представить, чтобы тануки взял верх над умной лисой, – но никогда другому тануки. Ёкаи редко сражаются друг с другом, особенно если они принадлежат к одному виду, и ками могут быть жестоки друг к другу, но это редко заканчивается смертью. Но люди… люди безжалостны.

– Я этого не знала, – призналась Сузуме.

Рен хранил молчание. Этот разговор был ради девушки. Они пришли сюда ради него.

– Ты знаешь, почему? – спросил Пон-Пон. – Ты знаешь, почему животные уважают жизнь больше, чем люди?

Сузуме покачала головой. Рен заметил, как трудно ей проглотить мясо.

– Потому что вам не нравится жизнь, – ответил тануки. – Вы потеряли себя, когда стали умнее.

– Мы стали умнее? – спросила она.

– Конечно, – ответил Пон-Пон. – Совсем как мы. Когда-то вы были всего лишь обезьянами. Но вы эволюционировали. Не по отдельности, а как целый вид.

– Только не это, – прокомментировал Рен. – Не слушай его, Сузуме. Никто не верит в его дикую теорию.

– Но это правда, – продолжал Пон-Пон, отодвигая миску в сторону. – Раньше вы были такими же, как мы, жили одним днем, считая восход и заход солнца единственным, что имело значение. Но вы стали умнее, вы изобретали, вы собирали, и благодаря тому, что вы собирали, у вас было что украсть и что защитить, поэтому вы сражались целыми группами одновременно. Вы начали воевать за то, что принадлежало вам вчера, или за то, чтобы получить больше на завтра. И вы забыли простейшую истину. Сегодня, прямо сейчас, – это все. Те, кто окружает тебя, когда ты дышишь, – это все.

Рен сделал над собой усилие, чтобы пить суп, не издавая ни звука. Он уже слышал все это раньше и все же ловил каждое слово, как и девушка. Самка Пон-Пон с любовью погладила своего мужа по спине, а самый маленький из их детей подошел к нему, чтобы его обняли.

– Как ты думаешь, есть ли у кого-нибудь на этих островах что-нибудь, чего я хотел бы больше всего этого? – продолжал Пон-Пон, открывая руки и указывая на дыру, которую он называл своим домом. – Конечно, я не прочь время от времени выпить бутылочку саке, и, если мне удастся украсть рыбку у людей по дороге, я не упущу свой шанс. Но я могу прожить и без этого. Мои предки, которые переехали в города, похоже, забыли эту простую истину, так что я не могу сказать, что это исключительно человеческая черта, но вы в ней чересчур преуспели.

– Значит, ты считаешь, что нам всем следует поселиться в лесах и на холмах? – спросил Рен.

– Слишком поздно для этого, – ответил Пон-Пон, отметая этот аргумент. – К тому же, кто будет гнать мне саке? Нет, вам следовало подумать об этом до того, как вы встали на этот путь. До того, как начали создавать повсюду ёкаев.

– Мы создали ёкаев? – озадаченно спросила Сузуме.

– Кто же еще? – ответил енот. – Ёкаи рождаются из затяжного негатива, из ужаса, сопровождающего амбиции. Это человеческие черты. Конечно, сейчас ёкаи тоже распространяют это, но не они начали весь процесс. Вы сами создали своих монстров.

– Но, – сказала Сузуме, – может быть, первый ёкай появился после какой-то катастрофы? Землетрясения, цунами, штормы – они ведь тоже приносят страдания людям, так?

– Да, это так, – согласился Пон-Пон. – Это больно, когда кто-то, кто сильнее нас, забирает наших близких или наши дома. Но страдание – это часть жизни, как сказали бы ваши буддийские монахи, и мы можем не обращать на него внимания. Это тяжело, особенно для вас, людей, с вашим раздражением и тревогой. Вы цепляетесь за свои страдания с чем-то вроде любви и позволяете им определять вас, в то время как было бы намного полезнее… дышать, чувствовать солнце на своей коже, любить и петь песню о своих яйцах. Ну, очевидно, не ты, – сказал Пон-Пон, махнув в сторону внутренней части ног Сузуме.

– Это нелегко, – вмешалась самка Пон-Пон, глядя на девушку понимающими глазами. – Это происходит не сразу, но все страдания заканчиваются. Всякий раз, когда жизнь забирает у меня кого-то из моих детей, часть меня уходит вместе с ними. Но потом я молюсь Дзидзо и вспоминаю, что все проходит, даже боль. Так почему бы не позволить этому пройти самому по себе?

Во время последнего визита Рена в семье было пять щенков, но охотник воздержался от расспросов о двух других. Если люди когда-то тоже были животными, подумал он, то неудивительно, что они захотели покинуть лес.

– Как мне это сделать? – спросила Сузуме дрожащим голосом.

– О, милая, – ответила мама-енот, сделав несколько шагов к девушке и взяв ее руки своими лапами. Сострадание в ее взгляде и теплота в голосе заразили Рена, и он знал, что Сузуме тоже не устоит перед этим. – Никто не может сказать тебе этого. Боль уникальна для каждого из нас, как и способы ее преодоления. Но решение есть, будь уверена в этом. Всегда есть решение.

– Но это причиняет боль, – сказала Сузуме. Ее глаза наполнились слезами, и она выдавила из себя натянутую улыбку.

– Я вижу, милый воробушек, я вижу, – ответила мать, похлопывая Сузуме по руке.

Один из щенков тихонько отошел от отца, но Пон-Пон схватила его за хвост и притянула обратно.

– Я не могу сказать тебе, как справиться с твоей болью, но, когда печаль сжимает мое сердце, я не пытаюсь ее подавить; я позволяю ей течь сквозь меня. Я чувствую, как каждая капля печали достигает кончиков моих когтей и кончика моего хвоста. Я испытываю ее в полной мере, и она ослабевает. Что касается тебя, – продолжила она, потянувшись к лицу Сузуме, – может быть, ты начнешь с того, что перестанешь сдерживать слезы и будешь храбро улыбаться.

Какое-то мгновение Сузуме сопротивлялась, но затем Рен увидел, что слова проникли в сердце девушки, и ее лицо начало меняться. Барьер, сдерживающий слезы, прорвался, и остановить их было невозможно.

Девушка заплакала, сначала тихо. Затем она заревела, как раненый зверек. Енот держала ее в своих маленьких лапках, а Сузуме прижимала Пон-Пон к себе, орошая ее пушистую спинку слезами, которые слишком долго ждали своего выхода. Рен тоже боролся со слезами, и, если бы не Пон-Пон, протянувший ему полную чашку саке, он знал, что они бы уже пролились на землю.

Щенки присоединились к своей матери и вскарабкались на девочку, ища частичку ее тела, чтобы утешить своей детской любовью. Она приняла их все, и образ мико, покрытой енотами, в то время как солнце пробивается сквозь облака и ветви, заливая все золотым светом, запечатлелся в сознании Рена.

Однако Пон-Пон был прав: саке было ужасным.

– Вы все еще идете на север? – спросил Пон-Пон Рена пару часов спустя около Дзидзо.

– Да, мы идем, – подтвердил Рен.

– Как хочешь, – ответил енот, махнув рукой. – Но не говори потом, что я тебя не предупреждал.

– Человеческие дела – не наша проблема, – сказал охотник. – Мы просто идем в храм, делаем все, что Аматэрасу от нас ожидает, и возвращаемся в Исэ Дзингу.

– Загляните сюда на обратном пути, – сказала самка Пон-Пон. Она взяла Сузуме за руку обеими руками, что заставило девушку наклониться в сторону, к ней.

– Я бы с удовольствием, – ответила Сузуме. Ее глаза были опухшими и красными, но ее новая улыбка казалась искренней, и она выглядела измученной.

– Тогда принеси пойло получше, – сказал Пон-Пон, почесывая свой теперь уже раздутый живот. – Не ту кошачью мочу, которую ты принес сегодня.

– Ты, кажется, не возражал после пары глотков, – усмехнулся Рен.

– Я чувствую это, когда саке оказывается в желудке. Сузуме, напомни ему от меня. В следующий раз что-нибудь вкусненькое. И ты, моя нежная птичка, – сказал он, забирая руку девушки из лап своей жены. – Когда станет темно, вспомни обо мне и спой песню. Любую песню. Можешь даже взять мою.

– Никто не хочет петь о твоих яйцах, грязный барсук, – сказал Рен.

– Настоящие мужчины так и делают, – ответил Пон-Пон, удовлетворенно ухмыляясь, обнажив белые острые зубы.

– Ты продолжаешь убеждать себя в этом. А теперь, если вы нас извините, у нас впереди долгая дорога.

Еще пара минут потребовалась трем щенкам-енотам, чтобы смириться с уходом девушки, которая не облегчала им задачу своими объятиями и поцелуями, но в конце концов они впятером вернулись в свою нору в лесу, хотя Сузуме и Рен еще долго слышали пение Пон-Пона.

– Просто для ясности, – сказал Рен, когда они продолжили свой путь. – Я хотел познакомить тебя с женой, а не с мужем-извращенцем.

– Он забавный, – ответила она. – Он мне нравится.

– И мне, – ответил Рен. – И мне.

Глава 8
Вращающиеся Колеса

Сузуме, как показалось Рену, шла более легкой походкой и даже напевала песенку Пон-Пона. Он хотел отложить тренировку на следующее утро, чтобы дать ей возможность насладиться остатком этого прекрасного дня, но она предложила попробовать, пока слова тануки все еще отдавались эхом в ее груди, и Рен согласился. Это не помешало Суги выглядеть свирепой, но она не напала на него. Поэтому Рен снял ленту, которую повязал на правую руку Сузуме, и не торопился, снимая. Суги зарычала, когда обнаружила, что он медлит, и Рен отступил.

– Ты, наконец, принимаешь меня? – спросил Рен у воительницы-духа.

Она сплюнула и покачала головой, затем открыла рот и заговорила, хотя Рен не услышал ничего, кроме звона.

– Прошу прощения, – сказал он, указывая на свои уши. – Я не слышу голоса ками.

Она вздохнула и сменила тактику. Суги указала на себя.

– Суги? – спросил Рен, понимая, что она произносит слова жестами.

Она снова покачала головой и повторила знак, затем сложила руки и взмахнула ими, как крыльями.

– О, Сузуме, – сказал Рен, подумав, что знак больше похож на голубя, чем на воробья.

Суги кивнула. Она указала на свои глаза, затем показала, как из них что-то течет – слезы, как он предположил.

– Плакала ли Сузуме? – спросил охотник. – Ну, да, но…

Суги зарычала, чтобы он дал ей закончить. Она повторила про крылья, слезы и подняла большой палец.

– Сузуме заплакала. Хорошо. Сузуме плакала, и это было хорошо? – спросил он.

Суги кивнула. И тут произошло самое удивительное: она склонила голову. Совсем немного, едва достаточно, чтобы это можно было назвать поклоном, но все же это был поклон.

– Подожди, – сказал Рен. – Ты меня благодаришь?

Суги зарычала, но кивнула еще раз.

– Черт, – с улыбкой сказал себе Рен. – Может ли Сузуме поговорить со мной, пока ты здесь?

Ками покачала головой, затем подняла палец, которым обвела свою грудь, а затем еще раз подняла палец, прежде чем указать на свое сердце.

– Одно тело, одно сердце, – понял Рен. – Но ты можешь слышать ее голос? Как в случае с Хотару-сан. Она слышит меня? – Еще одно покачивание головой. – Итак, она может помнить, что произошло, но только потом, и она может слышать твой голос, но не мой. И ты можете слышать ее голос, но не свой. Это очень практично.

Суги указала на Рен, затем на свое ухо, изобразила пальцами крестик и снова на ухо.

– Что? – спросил он, не понимая. – Уши, не уши? Я не понимаю.

Ками повторила те же жесты, но Рен снова ничего не понял, и, когда она повторила жесты в третий раз, охотник почувствовал, что ее раздражение растет, и поднял руки, призывая ее успокоиться.

Однако это только еще больше разозлило ее, и она яростно потрясла копьем. Рен испугался следующего момента, но тут Суги, тяжело дыша, упала на колени. Зелень в ее глазах исчезла, когда она снова посмотрела на него.

– Сузуме? – спросил Рен, опускаясь до ее уровня.

– Она имела в виду, что ты должен пытаться использовать не свои уши, – объяснила девушка сквозь прерывистое дыхание.

– Не мои уши? Что это значит?

– Я не знаю, – призналась Сузуме. – Но она больше не хочет с тобой разговаривать. Пока, – добавила она настойчиво.

На этом тренировка на сегодня закончилась, что вполне устраивало Рена.

Тучи, полные дождя, все еще висели над их головами, и Рен намеревался убраться с их пути, прежде чем они выпустят свою воду. Он предположил, что они смогут добраться до Фусими Инари где-то к вечеру следующего дня, и знал о гостеприимном храме на дороге из Нары в Киото, недалеко от них. Итак, как и планировалось, Рен повел их обратно к главной дороге.

Небо посерело, и перед заходом солнца стало светлее. Грозы были редкостью в столь ранний весенний период, но слабые раскаты грозили превратить пейзаж в кошмар для путешественников, поэтому они пошли быстрее и добрались до дороги через полчаса.

Там было пустынно. Отсутствие путешественников и жуткая тишина, нарушаемая только усиливающимся ветром, заставили Рена нахмуриться. На дороге Нара-Киото всегда были люди.

– Что это? – спросила Сузуме.

– Я не знаю, – ответил Рен. – Но мы скоро узнаем. – Он указал подбородком дальше по дороге, где столб черного дыма свидетельствовал о пожаре. Они направились в сторону дыма, но прежде, чем они смогли увидеть его источник, скрытый за поворотом дороги, Рен повязал еще одну ленту на запястье Сузуме, чтобы в случае необходимости позвать ками.

За поворотом и холмом был перекресток, где сходились три дороги, и на другой стороне, перерезая главный путь, находилось заграждение. Шесть солдат охраняли рогатки из перекрещенных заостренных жердей, оставив для прохода лишь узкое место. На обочине дороги, прямо перед забором, лежала опрокинутая телега. Осел, который ее тянул, лежал мертвый на боку. По запаху костра, горевшего рядом с повозкой, Рен предположил, что осел вез груз масла, хотя того, кто вел осла, нигде не было видно.

– Кто они? – спросила Сузуме, когда они дошли до середины перекрестка.

– Понятия не имею, – ответил Рен.

Шестеро солдат стояли на равном расстоянии друг от друга и смотрели прямо перед собой на двух путешественников. На них были черные доспехи, перевязанные красными шнурами. Конические шлемы из блестящего черного металла скрывали все, что находилось над глазами, а на поясах у них были прямые копья и катаны. Эмблема на их головных уборах и на флажке, свисавшем со спины двух солдат, была Рену неизвестен. Она была похожа на летящего во́рона, но издалека он не был уверен. Ворон это или нет, но он никогда раньше не видел этой эмблемы.

Один из солдат, единственный, у кого нижняя часть лица была закрыта сердитой маской, а пара мечей выдавала в нем самурая, поднял руку, чтобы остановить их. Он пошел вперед на прямых ногах и держал руку поднятой, пока не остановился в паре шагов от Рена и Сузуме. Затем упали первые капли дождя, легкие и редкие.

– По приказу генерала, – произнес самурай сквозь маску небрежным тоном, – никому не разрешается появляться на дороге в Киото.

– Какого генерала? – спросил Рен.

– По приказу генерала, – ответил самурай тем же тоном. Его глаза были настороженными, но, казалось, смотрели сквозь Рена.

– Можно узнать, как зовут вашего генерала, пожалуйста? – спросила Сузуме.

Самурай повернул голову в ее сторону. Дождевая вода стекала с края его шляпы, но он, казалось, этого тоже не замечал.

– Никому не разрешается появляться на дороге в Киото, – сказал он.

Пятеро его людей держались профессионально, они были прямыми, как древки копий в их руках, смотрели прямо перед собой, и от их дыхания не исходило даже пара.

– Простите, что настаиваю, – сказал Рен, засовывая руку за пазуху, откуда он выудил кошелек, в котором позвякивало несколько монет. – Но мы должны отправиться в Киото с духовными целями. Конечно, вы можете это понять.

Охотник взял кошелек за шнурок, застегнул его и повесил на пояс самурая. Мужчина даже не подал виду, что заметил взятку. При других обстоятельствах Рен похвалил бы его за неподкупное поведение, но на этот раз это было просто странно. Он обменялся смущенным взглядом с Сузуме.

– Мы можем пройти, пожалуйста? – спросила она самурая.

– По приказу генерала, никому не разрешается появляться на дороге в Киото, – повторил он в той же манере, что и раньше. – Отойдите назад, сейчас же.

Пятеро его людей перепрыгнули через забор с невероятной легкостью для солдат в доспехах и немедленно направили свои копья на дуэт.

Рен отпрянул и подумал, что они могут просто обойти заграждение, но потом понял, что владелец повозки, вероятно, разделял ту же идею и встретил свою смерть в этой попытке. Из шеи осла сочилась засыхающая кровь. Хотару и Пон-Пон были правы: в столице назревали неприятности, но это были не просто человеческие неприятности.

Эти мужчины не были людьми, или уже перестали быть людьми, независимо от того, как они двигались или были одеты, и все же Рен не мог понять, с чем он столкнулся.

– Рен, – позвала Сузуме с оттенком страха, – пошли.

Она хотела переложить копье из правой руки в левую, когда поворачивала обратно на дорогу, но самурай остановил свой взгляд на оружии, вероятно, решив, что она намеревалась им воспользоваться, и с поразительной быстротой схватил ее за запястье.

– Ого, – сказал Рен. Он колебался, то ли щелкнуть пальцами, то ли обнажить клинок, но этой секунды колебания было достаточно для Суги.

Копье сверкнуло и вонзилось самураю в живот, войдя так глубоко, что из спины самурая брызнула кровь. Но самурай не обратил внимания и на это. Должен был последовать крик, проклятие или, по крайней мере, гримаса, но единственная реакция исходила от пятерых солдат, которые метнулись со своими копьями, готовые протаранить Сузуме и Рена.

Суги вытащила свой клинок из живота самурая, позволив ему безжизненно упасть, в то время как Рен обнажил свой меч. На лицах двух солдат, приближавшихся к нему, не было ни малейшего выражения, даже намека на гнев из-за смерти своего офицера, но их движения были плавными. У него не было времени звать Маки, поэтому он позволил своему мечу говорить за себя.

Двое солдат бросились на него одновременно, целясь в горло. В последнюю секунду Рен нырнул под удар. Он развернулся всем корпусом и нанес удар слева, поперек их животов, затем справа. Их доспехи приняли на себя большую часть атаки, но меч был настолько острым, что при каждом ударе из них все равно текла кровь. И снова крика не было. Он отскочил назад, чтобы избежать следующего скоординированного выпада. С такими ранами они не должны были провести еще одну атаку.

Рен бросился к заграждению и, воспользовавшись наклонным шестом, прыгнул над солдатами. В воздухе, наклонив голову, он изогнулся, используя клинок как серп. В мгновение ока он оказался висящим между двумя противниками. Один из них случайно опустил голову, и его металлическая шляпа отразила удар меча. Второму не повезло, и острый меч рассек ему лицо поперек носа.

Приземлившись, охотник с ревом ударил оставшегося в живых в грудь. Солдат отлетел назад и внезапно остановился с торчащим из грудины шестом с шипами. Казалось, он с любопытством разглядывает кусок дерева, затем его голова безвольно опустилась.

Когда Рен снова переключил свое внимание на Суги, у ее ног лежали еще два трупа, а последнего мужчину она держала сзади, сжимая горло древком копья. Солдат попытался вцепиться ей в лицо, но она сломала ему шею и отпустила его. Она выглядела невредимой, но выражение ее лица было свирепым. Она убила четверых из тех существ, кем бы они ни были, за несколько секунд.

– Суги? – спросил Рен, стряхнув кровь со своего меча.

Ками-воительница обратила на него свое внимание, ее зеленые глаза были испещрены красными прожилками, а рычание было таким явным, что он мог видеть все ее зубы. Он был вне пределов ее досягаемости, поэтому она присела, готовая к прыжку.

– Суги? – спросил Рен, убирая клинок обратно в ножны. – Что ты делаешь? Это я, Рен. Не надо…

Ками бросилась к охотнику, одним быстрым движением нанеся удар копьем. Рен уклонился влево, но копье все равно не причинило бы ему вреда. Ее атака резко оборвалась; ее правая рука вытянулась, и острие копья вонзилось в горло самурая. Тот самый самурай, которого она убила несколько секунд назад, теперь держал свою катану над головой, готовый нанести удар Рену. Она выдернула копье из его шеи, отчего кровь хлынула огромной красной струей. Самурай снова упал, не издав ни звука.

Рен не понимал, что он видит. Глаза самурая оставались открытыми, и на секунду в них вспыхнул голубой огонек, похожий на пламя, прежде чем исчезнуть, и они стали серыми. Суги подошла к Рену и протянула руку. Она с легкостью подняла его.

– Спасибо, – сказал он.

Позади нее из смертельной раны второго солдата, которого она убила, вырвался голубой свет. Он превратился в горящий, мерцающий шар и поднялся над раной, не издавая ни звука, кроме потрескивания огня, пожирающего влажные дрова.

– Это невозможно, – сказал Рен. Он уже собирался подойти к шару голубого огня, но Суги схватила его за запястье и кивнула подбородком в сторону двух солдат, с которыми он сражался.

Те же языки пламени вырывались из их тел. Даже самурай породил такой шар, хотя тот выглядел немного больше. Они затрещали, все шесть зависли на уровне бедер, и внезапно упали туда, откуда появились. Рен наклонился, чтобы рассмотреть самое большое пламя, и увидел, как оно проникает обратно через рану. Как только оно полностью вошло в тело, порез от копья Суги начал заживать.