Текст книги "Кровь ками (ЛП)"

Автор книги: Баптист Пинсон Ву

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

– Прекрасно, – сказал он, заставив ее поднять голову с сияющей улыбкой. – Ты это заслужила, ешь. В любом случае, меня и так будут ругать за очередную разбитую статую. – Маки не стала дожидаться, пока он закончит, и поспешила проглотить большие куски мяса ёкая. – Но после этого ты поможешь мне найти мой меч, хорошо?

Охотник сидел на ступеньках храма, в то время как хранительница разрывала тело на части. Приближался рассвет, и над лесом появился свежий розоватый свет. Скоро свет Аматэрасу окутает землю.

– И побыстрее, – сказал Рен львице-собаке, которую и так не нужно было сильно подталкивать. – Я хочу вернуться в Исэ до полудня.

Глава 2
Исэ Дзингу

Несмотря на все свои усилия, Рен заметил первые ворота-тории великого святилища только к середине дня. Поиск меча, уборка нетронутых останков нуэ и, что было сложнее этих двух задач, убеждение Маки вернуться домой, отодвинули его уход из леса почти на три часа. Свежее весеннее солнце уже клонилось к закату, когда он впервые увидел самую священную святыню Японии – и нескончаемый поток людей, которые все еще направлялись в Исэ.

Люди тратили целые состояния на ночлег, если намеревались переночевать поблизости, а затем еще больше на любую храмовую службу. Тем не менее, они продолжали приезжать со всех концов страны. В Исэ почитались дюжины ками. Их имена были слишком длинными, чтобы их можно было запомнить, и они отвечали на такое множество молитв, что, о чем бы человек ни попросил в Исэ Дзингу, какой-нибудь ками обязательно его выслушивал.

Женщины приходили помолиться о благополучных родах, а затем и о защите своих детей. Мужчины стекались, чтобы попросить таких-то духов благословить их магазины, ножи, урожай и даже лошадей. Они проделывали весь путь до Исэ, чтобы помолиться о благополучном путешествии, что казалось Рену несказанно ироничным. Они молили о хорошей рыбалке или о том, чтобы их сыновья вернулись с войны живыми.

Но, больше всего, они молились о том, чтобы несчастье обошло их стороной. Они приходили, когда страна воевала сама с собой, как это часто бывало, и они приходили в редкие, короткие и хрупкие моменты мира, как сейчас, хотя многие говорили, что этот мир должен продлиться, поскольку он наступил после самой продолжительной гражданской войны в истории страны.

Даже если бы это изобилие ками исчезло из Исэ, святилище оставалось бы самой благословенной землей Японии, поскольку именно здесь пребывала Аматэрасу, богиня солнца и прародительница императорской семьи. Аматэрасу-Омиками, светоч нации, воссияла над Японией из Исэ, и ни одна жизнь не могла считаться полноценной без паломничества к этому священному месту. На протяжении веков верующие со всей Японии жертвовали достаточно денег, чтобы превратить Исэ в земную версию рая.

За один ри до первых торий вдоль дорог стояли каменные фонари, независимо от того, откуда прибыл путешественник, хотя большинство из них прибывали с запада или севера, если добирались до провинции Сима на лодке. Сами дороги содержались в хорошем состоянии не только многочисленными работниками храма, но и людьми, которые ими пользовались.

Если лошадь испражнялась на дороге, владелец должен был собрать ее говно и отнести на расстояние одного чо[8]8
  Приблизительно 109,09 метра.


[Закрыть] с любой стороны, прежде чем бросить. Если бы человек плюнул на дорогу, ему пришлось бы набрать в ладони воды из ближайшей реки, чтобы смыть свою ошибку. И, если кто, будь то хоть мужчина, женщина или ребенок, пролил кровь на дорогу в пределах видимости храма, он должен был вернуться домой и начать паломничество заново. Ни одно из этих правил не предусматривало наказания; угрозы вызвать недовольство ками было достаточно самой по себе всем.

За исключением Рена, который давно решил, что ками совершенно безразличны несколько комочков дымящегося навоза или капель крови. И поскольку на обратном пути в Исэ у него часто текла кровь, а святилище было для него чем-то вроде дома, вся эта система правил казалась ему неуместной. Его также не волновали взгляды, шепот и испуганные лица путешественников, когда они отступали с его пути.

Ребенок с благоговением уставился на него, когда мать потянула его за руку и, вынув палец из носа, направила его на насквозь промокшего Охотника за Душами. Она отшвырнула палец мальчика вниз и велела отвернуться.

Если бы только они знали, со вздохом подумал Рен. Если бы только они знали правду об Исэ. Если бы только они знали, что без него и еще нескольких человек Япония была обречена медленно погружаться во тьму, они бы простили ему запачканные кровью рукава, разорванную рубашку и вонь.

Первые тории становились больше с каждым шагом, они были менее заметны, чем другие, благодаря своему естественному светло-серому цвету, но, тем не менее, выделялись на фоне пышного священного леса. Как и в случае с большинством важных святынь, вход в храм был отмечен двумя воротами тории, построенными на обоих концах моста, пересекающего реку Исудзу, что сделало этот мост нейтральной зоной между светским миром и священным храмом. Но это уже была часть Исэ Дзингу, и, как и на предыдущей дороге, люди должны были избегать центра и идти по обочинам. Центр дороги предназначался для ками. Еще один факт, который Рен постоянно игнорировал.

Журчание реки у него под ногами обычно успокаивало Рена, но не в этот раз. Он все еще не мог забыть о своей последней охоте. Этот нуэ был слишком могущественным, слишком большим и более свирепым, чем любой другой, которого он встречал. Еще более тревожным было то, что он обитал в лесу в нескольких часах ходьбы от Исэ, и никто его не почувствовал. Может быть, с горечью подумал молодой человек, старый Осаму прав, и дела действительно идут все хуже и хуже.

И как только он подумал о верховном жреце, Рен услышал его голос, как и все остальные на мосту:

– Рен!

Голос Осаму звучал раздраженно. Если бы молодой человек увидел, что старый монах быстро идет к нему, он бы вернулся. Но было уже слишком поздно, и он заметил монаха лишь когда размытая от скорости рука его настигла.

Плоской стороной скипетра власти, Рена, по лбу, с такой силой, что охотник рухнул на колено. Он хотел тут же вскочить, но второй, более слабый удар пришелся ему по черепу. «Ты не ходишь по центру дороги! Сколько раз я тебе говорил? – На плечи и голову Рена обрушилась еще одна серия ударов, и охотник прикрылся левой рукой. – И как ты посмел ступить на священную землю в таком виде, весь в крови и грязи?»

– Хватит, старый козел! – крикнул Рен и встал, опираясь на одеяние монаха, за которое он ухватился грязными пальцами. Прохожие ахнули от такого богохульства, и Рен мысленно выругался.

Осаму Сиракава, сайшу[9]9
  Вообще-то в великом храме Исэ верховная монахиня сайшу («руководительница религиозных церемоний») стоит даже выше верховного жреца дай-гудзи. Раньше должность верховной монахини всегда занимала незамужняя принцесса императорской семьи.


[Закрыть] Исэ Дзингу и величайший духовный авторитет Японии, был одет в свои белоснежные ритуальные одежды, надетые поверх белых мешковатых штанов хакама. Как глава храма, Осаму всегда должен был выполнять тот или иной ритуал, а это означало, что он каждый день надевал новую шляпу, каждое утро начищал свои сабо, а также регулярно соблюдал пост и очищался.

Его намасленная черно-седая борода обрамляла тонкие губы, которые в данный момент были плотно сжаты в хмурой усмешке, а ястребиные глаза напомнили Рену о страшных буддийских статуях, стоящих по бокам от мирно выглядящих нёрай[10]10
  Нёрай – японский буддийский термин. Это высший титул уважения, применяемый к Буддам, достигшим просветления. Нёрай занимают высший из четырех рангов в японском буддийском пантеоне, включая таких существ, как Дайнити Нёрай (космический Будда) и Амида Нёрай.


[Закрыть] и босацу. В глазах паломников он был скорее ками, чем человеком, и хватать его одежду грязными руками было серьезным преступлением.

– Послушай, я не хотел… – извиняющимся тоном произнес Рен.

– Отпусти меня, – сказал Осаму.

Для всех остальных этот приказ прозвучал не более, чем просьбой, но Рену показалось, что ему мозг пронзили иголками. Его руку покалывало, она онемела, и, несмотря на все его усилия, слова проникли в его сознание и заставили разжать пальцы.

– Нечестно, – процедил он сквозь зубы. Когда ткань выскользнула у него из рук, жужжание стихло, и Рен восстановил контроль над своей рукой. – Тебе не нужно было использовать котодаму на мне. Простого пожалуйста было бы достаточно.

– Это будет еще тот день, – ответил Осаму, расправляя полы своей мантии и вздыхая при виде пятен от пальцев Рена на белой ткани. – Ты знаешь, сколько времени у меня уходит на проведение ритуалов очищения?

– Просто иди и переоденься, – ответил Рен. – Никто не узнает.

– Ками узнают.

Рен усмехнулся и отмахнулся от комментария.

– У ками есть более важные поводы для беспокойства, чем какое-то пятно на одежде монаха.

– Но не хулиган бездомного вида, разгуливающий по центру сандо. Так что умойся и войди в храм по правильной дорожке, а потом мы поговорим. – Осаму был на добрую голову выше Рена. Поскольку охотнику только что исполнилось семнадцать, было сомнительно, что он вырастет еще выше, но от священника веяло властью, и, даже если бы они были одного роста, Рен чувствовал бы себя карликом рядом со стариком.

– Просто позволь мне войти внутрь. У нас там есть нормальные ванны, и нам нужно многое обсудить.

– В реке, один, – ответил Осаму, указывая на Исузу внизу. – И не заставляй меня командовать тобой, иначе я заставлю тебя прыгнуть с моста голышом. – Он был серьезен и способен на это, поэтому Рен проворчал что-то в знак согласия.

– А как же кровь? – спросил Рен, кивая на красные капли, образующие широкий круг у него под ногами.

– Ты запятнал кровью мой мост? – спросил Осаму с новой злостью.

– Потому что ты ударил меня по голове! Не взваливай это на меня, старый чокнутый козел. И я совершенно уверен, что ты не должен так использовать свой скипетр.

– Я тоже не должен учить кого-то из моих охотников, как входить в храм, но вот я здесь! – ответил Осаму. – Ты! Подойди сюда, – сказал он, щелкнув пальцами.

Рен не заметил молоденькую девушку, стоявшую позади монаха. Это была мико, служительница храма, в традиционно белом хаори и ярко-оранжевых плиссированных хакама, как и все остальные мико, она собирала свои длинные черные волосы в хвост, перевязанный разноцветным шнурком мидзухики из нескольких лент бумаги.

Она не поднимала головы, но Рен предположил, что она симпатичная и ей не больше пятнадцати. Даже моложе и красивее, чем обычные мико, прислуживавшие Осаму. Рен никогда не видел эту девушку, и – судя по тому, как она избегала его взгляда, – он решил, что она, возможно, прибыла в Исэ недавно. Она несла сверток с аккуратно завернутой одеждой, который с поклоном вручила своему хозяину. Ее шаги были тяжелыми, она не привыкла к обуви.

– Простите, что прошу вас об этом, но, пожалуйста, смойте эту кровь, пока я прослежу, чтобы это животное как следует вымылось.

– Да, Осаму-сама, – сказала она. Ее голос был едва громче шепота.

– Пойдем, – сказал Осаму, проходя мимо охотника, даже не взглянув на него, и неся чистую одежду, как почтенный слуга.

Хотя она еще не смотрела ему в глаза, девушка кивнула Рену, и он оставил ее гадать, кто бы это мог быть и почему он выглядит так неуместно.

Сайшу Исэ Дзингу не должен был покидать территорию храма, за исключением редких случаев, и эти случаи не включали сопровождение подростка дикого вида, чтобы тот искупался в реке. Рен, несмотря на их сегодняшнюю встречу, улыбнулся притворству старика. С того момента, как он пять лет назад поступил в Ясэки, монах был для молодого человека не только наставником, но и отцом, в то время как многие на его месте отказались бы от него.

– Как ты узнал, что я приду? – спросил Рен, когда они проходили под первыми ториями.

– Ветер дул тебе в спину, – ответил главный священник, прежде чем повернуться и почтительно поклониться. Рен повторил его действия и понял, что не сделал этого по пути сюда.

– Забавно, – сказал Рен. – Я полагаю, кто-то из ками прошептал тебе это на ухо.

– Очевидно, – ответил Осаму. Они прошли вдоль реки сотню шагов, потому что слишком много людей использовали воду для очищения возле моста. Когда никто не смог их услышать, Осаму указал на реку и щелкнул пальцами, предлагая Рену снять с себя испорченную рубашку.

– Что еще они тебе прошептали?

– Я расскажу тебе позже, – ответил Осаму. Он вздрогнул при виде обнаженной груди Рена. Когда священник в последний раз видел охотника раздетым, некоторых шрамов там не было, и Рен демонстративно повернулся, чтобы показать остальные. – И вообще, что привело тебя в такое состояние?

– Нуэ.

– Нуэ? – усмехнулся Осаму. – Какой-то нуэ так сильно тебя помял? Может, в следующий раз мне послать свою бабушку защитить тебя?

– Пожалуйста, – ответил Рен, развязывая пояс, – как будто у тебя все еще есть бабушка. А когда ты в последний раз ходил на охоту или просто пачкал руки, если уж на то пошло? Да, нуэ доставил мне неприятности, но это был не обычный нуэ. Он был большим и быстрым, и он уничтожил тории.

– Правда? – спросил Осаму, наконец посерьезнев.

– Да. Старое, заброшенное святилище, но оно все еще хранило силу, и все же нуэ преодолел барьер. Если бы не Маки, я бы сейчас растворился в его желудке. – Рен стянул штаны с лодыжек и остался в одной красной набедренной повязке фундоси.

Группа женщин, идущих по дороге над берегом реки, хихикнула и покраснела, когда Рен уставился на них. Охотник, возможно, не вышел ростом, но он был атлетического сложения и гордился своим мускулистым телом, сформированным годами охоты на развращенных духов. И, судя по тому, что он недавно услышал, фундоси, воткнутый между ягодицами, придавал его заднице фантастический вид. Конечно, женщина, которая так сказала, была ёкай, пытавшаяся обмануть его, но он воспринял комплимент как искренний.

– Почему бы тебе не перестать надувать грудь, ты, павлин? – сказал Осаму. – Сними это и полезай в реку.

– Даже фундоси?

– Особенно фундоси.

Рен хмыкнул, снял с себя последнюю одежду и вошел в реку Исузу, выругавшись, как только его ноги коснулись ледяной воды. Он посмотрел на мост, где стояла юная мико, наблюдавшая за ним раньше. Она увидела, что он заметил ее, и поспешила прочь, к святилищу.

Река вздулась от растаявшего снега, но не настолько, чтобы доходить ему выше пояса, поэтому Рен сел, когда добрался до середины. Над водой возвышалась только его голова. Сила реки смыла засохшую кровь и грязь с его кожи, и Рен очистил самые труднодоступные места на своих руках.

– Как долго? – спросил он священника.

– Я скажу тебе, – ответил Осаму. Им приходилось говорить громче, потому что шум реки заглушал их голоса. – Где ты сражался с нуэ?

– В четырех часах отсюда. Не слишком далеко от Ватарая.

Губы Осаму зашевелились, но он говорил сам с собой, поэтому Рен не расслышал. Он предположил, что священник пробормотал что-то вроде «Так близко». Осаму покачал головой и оглянулся на Рена, чьи ноги быстро переставали слушаться из-за холода.

– С чем еще ты столкнулся во время своего путешествия? – спросил он.

– Леди-лиса, – ответил Рен с озорной улыбкой.

– Я не хочу знать об этом знать, – нахмурившись, сказал Осаму. – Что еще?

Рен задумался. С момента его последнего посещения прошло четыре месяца. Тогда святилище было покрыто снегом, и с тех пор он проехал сотни, а может, и тысячи ри. Многие ёкаи пали от его клинка, и еще больше – от клыков Маки, но ни один из них не выделялся больше, чем нуэ.

– Несколько каппа, одна голодная онибаба и особенно уродливый доротабо, – сказал Рен. Он встал, но жрец жестом велел ему сесть. Зубы Рина стучали, лицо посинело. – Как обычно, на самом деле.

Осаму принял задумчивую позу, поэтому Рен кашлянул в ладонь, привлекая к себе внимание.

– Побудь под водой несколько секунд, а потом можешь выходить.

Рен закрыл глаза и откинулся назад. Его короткие волосы развевались в воде. Теперь, когда он начал привыкать к холоду, он действительно наслаждался купанием. Все было тихо, мирно и успокаивающе. Когда он вынырнул и направился обратно к берегу, глаза Осаму были закрыты, скипетр он держал перед лицом. Священник читал очистительную молитву во благо охотника. Его голос звучал негромко, но это был хороший голос, ритмичный и теплый. Это продолжалось дольше обычного, и Рен почувствовал горечь ветра на своем обнаженном теле. Затем он заметил ухмылку на губах священника и понял, что его обманули.

– Хорошо, – сказал охотник, наклоняясь, чтобы поднять стопку свежей одежды, в то время как Осаму усмехнулся.

– Ты отнес нуэ к реке? – спросил священник, как только Рен надел черную хлопковую рубашку. – Ты же не сделал этого, так?

– Я… закопал то, что не съела Маки.

Осаму что-то проворчал и начал массировать правый висок. Кому-то придется убирать останки ёкаев.

– И сколько статуй-хранителей будет на этот раз?

– Три, – сразу же ответил Рен. За зиму он уничтожил девять, но три звучало лучше и все еще реалистично.

– Рен, сколько? – спросил Осаму. Внутри черепа Рена вспыхнуло покалывающее ощущение от котодамы, и его губы зашевелились сами по себе.

– Девять, – неохотно ответил он. – Черт возьми, не делай этого.

– Не лги, и мне не придется.

Рен надел свои черные штаны хакама, завязал пояс оби и надел пару белых носков таби и соломенные сандалии. «Почему у тебя такое вытянутое лицо?» – спросил он, когда закончил завязывать сандалии.

Осаму издал протяжный стон.

– Ты не единственный, с кем этой зимой случались странные встречи. Каппа, леди-лисы и доротабо могут показаться тебе замечательными, но во времена моей юности мы с ними почти не сталкивались. Я говорю тебе, Рен…

– Надвигается что-то темное, – сказал Рен, опередив Осаму, имитируя не только голос старика, но и его позу, поглаживая несуществующую бороду. – Успокойся, старик. Мир не менялся тысячи лет и будет оставаться более или менее таким же еще тысячи лет. В конце концов, именно поэтому существует Ясеки. Насколько нам известно, этот нуэ стал более могущественным только потому, что съел священника.

Осаму пожал плечами, как бы говоря, что это вполне возможно, и Рен поздравил себя с тем, что попал в точку.

Он выбросил свои лохмотья в реку, затем они вернулись на дорогу и поднялись на мост. Все следы крови были смыты, но девушки нигде не было видно. Рен хотел спросить о ней, но где-то вдалеке жалобный звук дудочек сё возвестил о начале процессии. Осаму положил руку на плечо Рена и нежно сжал его.

– Я должен идти, – сказал главный жрец Исэ. – Сходи к Клерк и своей матери, а потом найди меня у пруда. Я должен тебе кое-что сказать.

Он не стал дожидаться ответа и зашагал быстрее, чем раньше, хотя это было едва заметно. Рен поклонился старику в спину и подождал, пока тот окажется на другой стороне моста, прежде чем выпрямился. Ему очень хотелось увидеть свою мать, но, поскольку Осаму упоминал ее не первой, Рен предположил, что у нее ничего не изменилось. Возможно, у Клерк были хорошие новости, которыми Рен мог бы поделиться с матерью, вот почему он всегда навещал пожилую женщину первой.

Люди на мосту поспешили за главным жрецом, думая, что у них будет шанс увидеть, как он совершает обряд, хотя они и не знали, в какой храм он их поведет. Это оставило Рена в странном одиночестве, что его вполне устраивало.

Мост закончился вторыми ториями, и, хотя Рен не почувствовал никакой разницы, он вздохнул с облегчением, зная, что теперь находится в самой священной части Японии. Исэ Дзингу располагался в излучине Исудзу, что делало реку барьером, отделяющим святилище от внешнего мира. Издалека это выглядело как обычный лес, но святость этого места становилась очевидной, как только человек в него входил.

Деревья росли высокими, большинство из них были прямыми, но их расположение не было случайным и не вызывало у пилигрима гнетущего ощущения посаженного людьми леса. Сотни послушников, мико и жрецов поддерживали чистоту на тропинках, меняли освещение в каменных фонарях, собирали листья, кормили кур, свободно разгуливающих по Исэ как посланцев Аматэрасу, и в целом поддерживали чистоту и безмятежность святилища, чтобы каждый чувствовал себя так, как, должно быть, чувствуют себя небесные ками в их царстве.

Следуя за верующими, Рен прошел мимо павильона тэмидзуя, где люди совершали омовение с помощью лестницы с водой, затем на сцену кагураден, которую мико тщательно подметала, готовясь к следующему танцу, который она – или одна из ее сестер – должны были исполнить. Поток путешественников ослаб, и Рен предположил, что продолжающаяся церемония, отвлекшая Осаму, проходит в ближайшем святилище, хотя он и забыл, какой дух там обитает.

Охотник продолжал идти. По Исэ можно было бродить часами, не натыкаясь дважды на одно и то же здание. Некоторые говорили, что территория Исэ больше, чем у большинства городов, но мало кто когда-либо открывал скрытую природу святилища.

Охотник прошел под еще двумя ториями, прежде чем поклонился у подножия лестницы, ведущей в главное здание Исэ, дворец Аматэрасу-Омиками, откуда Священное Зеркало Солнца Ками благословляло нацию. Главный зал располагался в центре сооружения, состоящего из четырех деревянных ограждений, и большинство посетителей даже не обратили бы на него внимания, находясь не ближе, чем за третьим барьером, в лучшем случае. Если бы они это сделали, то увидели бы сооружение на сваях из светлого дерева, которое было меньше, чем можно было бы ожидать от такого священного зала, но больше, чем большинство хондэнов в стране.

Крыша была самой примечательной частью здания, с ее золотым перекрещивающимся навершием и декоративными бревнами кацуоги, идущими перпендикулярно коньку крыши. Как и любое другое сооружение храма, зал перестраивался каждые двадцать лет, а этот был достроен два года назад и, таким образом, сохранил свежесть своей конструкции. Предыдущий, вспомнил Рен, потемнел и покрылся мхом, несмотря на все усилия жрецов, отвечавших за его содержание.

Рен пересек первые два барьера и, как и любой верующий, был остановлен у третьих ворот. Там он дважды поклонился, дважды хлопнул в ладоши и, убедившись, что поблизости никого нет, хлопнул еще три раза. По сигналу двери распахнулись, открывая охотнику главный зал.

Два жреца, стоявшие по обе стороны от входа в ограду, поприветствовали Рена, осыпав его горстями соли. Он ожидал этого, но все равно закрыл глаза и направился к зданию. Здесь находилось Яту-но Кагами, Священное Бронзовое Зеркало, которое Аматэрасу передала своему внуку, и которое затем перешло от ее внука к его правнуку, Дзимму, первому императору, которого тоже можно было найти в этом самом зале, но Рен проигнорировал их обоих и обошел здание. Ему нужно было идти дальше.

Никто не окликнул его, ни когда он открыл дверь в ограждении в задней части зала, ни когда он прошел через восемь прямых ворот-торий, отделяющих доступную для посещения часть Исэ Дзингу от Ясэки, тайны за зеркалом.

Мало кто когда-либо слышал о Ясэки, а если и слышал, то в форме слухов и полуоформленных теорий. Некоторые полагали, что это название тайной организации, ведущей нацию из тени, используя императора в качестве марионетки, как это делали некоторые сёгуны. Другие говорили, что на самом деле это была группа коррумпированных чиновников, использующих средства, пожертвованные святыням и храмам, для финансирования своего распутного образа жизни.

Все это было нелепо, но эти слухи неизменно вызывали улыбку на губах Рена. Тем не менее, во время своих путешествий, он услышал от пары человек, что Ясэки – это название духовной организации, распространенной по всей Японии, в которой обученные члены работают над борьбой с тьмой, угрожающей поглотить мир людей. Эти люди были правы и немного усложнили жизнь Рена, потому что их приходилось приглашать или заставлять замолчать. Чаще всего он выбирал первое.

Конечно, правда была сложнее, и даже после многих лет пребывания в Ясеки, Рен не смог бы описать организацию в двух словах, не то чтобы он знал о ней все.

Штаб-квартира Ясэки находилась в центре Исэ Дзингу, в глубине заповедного леса. Ее окружала деревянная стена, и попасть внутрь можно было только через один вход, хотя большинство из тех, кто входил, никогда не выходили наружу. Сила ками удерживала заблудившихся и любопытных от приближения к стене, и, если бы кому-нибудь из ёкаев каким-то образом удалось бы проникнуть на территорию святилища, они были бы отброшены обученными членами организации или множеством стражей, охранявших его.

Если Исэ Дзингу был тихой гаванью, то цитадель, как называли ее члены Ясэки, гудела, как пчелиный улей. Там проживало семьсот человек, и было больше места для редких посетителей и внешних агентов, таких как Рен. В цитадели не было почитаемых ками как таковых, поскольку она сама считалась ками, но достаточное количество зданий располагалось в аккуратном порядке, так что, казалось, посетитель попадал в древний город.

Большинство зданий служили казармами, но здесь можно было найти все необходимое: поля, фермы, школы, больницу, офисы, три арсенала, двенадцать колодцев и несколько молельных залов. Здесь был даже зал для медитации для огромной группы буддийских монахов, живших здесь, поскольку члены Ясэки мало заботились о том, кому молиться, пока они боролись за сохранение света Аматэрасу над Японией.

Рен слышал шутку, что единственными заведениями, которых не хватало в цитадели, были бордель и парочка изакая[11]11
  Изакая – тип неформального японского бара, в котором подают алкогольные напитки и закуски.


[Закрыть]. Теперь, когда он побывал в обоих заведениях, Рен был склонен согласиться.

В течение первого года пребывания в Ясеки Рен жил в цитадели, но он не променял бы свое нынешнее положение ни на что на свете. Жизнь здесь, по любому счету, была скучной и слишком чистой для него.

Он прошел весь путь до офиса Клерк, небольшого здания, втиснутого между двумя гораздо более просторными офисами, с единственной комнатой, разделенной надвое. Первая часть, в которую Рен вошел, сняв сандалии, представляла собой квадрат из девяти пахнущих соломой татами, стоящих перед стойкой, похожей на забор. Клерк сидела во второй части.

Рен никогда не видел старуху нигде, кроме как в ее кабинете. В ее половине комнаты пол был выложен деревом, на нескольких столах стояли чашки с горячим чаем – и еще много чего, что давно перестало дымиться, – а также набор весов и стопка записей для ведения бухгалтерии.

– Как у нас дела сегодня? – спросил Рен, закрывая за собой дверь.

– О, да это же мой маленький Корень Лотоса, – сказала Клерк, просияв при виде него. Ну, не при виде, потому что она была слепа, как крот, но слух у нее был острый, и она, скорее всего, узнала его по звуку открывающейся двери.

Она спустилась со своего высокого стула, такая маленькая, что почти скрылась из виду, и направилась к ближайшей группе чашек. Она коснулась пяти из них тыльной стороной ладони, прежде чем решить, какая ей больше подходит, и вернулась к окошку в стойке, на который поставила чашку. Рену не нужно было проверять. Это был сэнтя[12]12
  Сэнтя – сорт зелёного чая, производимый в Японии.


[Закрыть], пахнущий жареным, не слишком горячий и не слишком холодный, как раз такой, как он любил. Она никогда не забывала.

– Мы тут по тебе скучали, – сказала она, когда Рен с удовольствием сделал первый глоток. – Мне стало плохо вскоре после того, как ты ушел. Это было ужасно, и я не думала, что увижу тебя снова. – Волосы Клерк еще больше поредели, открывая коричневые пятна на и без того покрытом пятнами черепе. Никто не знал, сколько ей было лет, но она была единственным человеком, который осмеливался упрекать Осаму, поэтому Рен предположил, что она на добрых двадцать лет старше главного жреца.

– Такой юный цветок, как ты? – усмехнулся Рен. – Я уверен, ты быстро поправишься. Ты еще нас всех кремируешь.

– Рен, – позвала она, схватив его за запястье тонкими, костлявыми пальцами, полными силы. – Ты не должен шутить о смерти здесь. Не заставляй меня рассказывать Осаму-куну.

– Прошу прощения, оба[13]13
  Оба – тетя (яп.).


[Закрыть]-сан, – мягко ответил Рен. – Я буду осторожнее.

– Все в порядке, – сказала она, отмахиваясь. – А теперь, почему бы тебе не показать мне, что у тебя есть? Я уверена, ты предпочел бы увидеть свою маму, а не пить чай со старой летучей мышью.

– И пропустить лучший чай в цитадели, который подает самая красивая дама? – спросил Рен, подумав, что она больше похожа на крота, чем на летучую мышь. Она хихикнула, как юная девушка, и покраснела, по крайней мере, так предположил Рен.

– О, ты озорной ловелас, – сказала она. – Но я не стану платить тебе больше из-за твоей лести.

– Очень жаль, – честно признался Рен. – Тогда к делу.

Он осушил чашку одним глотком и поставил сумку на стойку, где она звякнула, как будто была полна стеклянных шариков. Теперь, когда его старая одежда и большинство вещей были использованы и выброшены, остались только магатамы с их запечатанными, испорченными душами.

Клерк ловко схватила сумку, развязала ее и высыпала содержимое на столик с ее стороны окна. Ее пальцы быстро перебирали их, делая быстрый подсчет, затем она взяла кисточку, облизала ее кончик и написала число на листке белой как яйцо бумаги.

– Тринадцать, – сказала она, – плюс одна у тебя в кармане.

– Я понятия не имею, как ты это делаешь, – с искренним удовольствием ответил Рен, выуживая магатаму, которую спрятал от нее. Он бросил ее на стойку, чем заслужил ворчание старухи, которой не нравилось, когда люди тянулись дальше окна.

Она взяла первую ракушку и поднесла ее к своим усталым, посеревшим глазам, затем сморщила нос, с усилием разглядывая коричневую магатаму, отчего стала еще больше похожа на крота, и вздохнула. «Я не вижу дальше кончика своего носа», – сказала она.

Затем она взяла маленький металлический стержень, не длиннее и не толще своего мизинца, и поднесла магатаму к левому уху. Брусок ударился о раковину, и Рен затаил дыхание, пока Клерк прислушивалась к вибрации звонка. Рену показалось, что это длилось целую вечность.

– Три дня, – сказала она самым нейтральным тоном, прежде чем отбросить раковину как можно дальше влево.

– Три дня? – выпалил Рен. – Это от каппы, понимаешь? Мне потребовалась неделя, чтобы найти его, и день плавания в ледяной воде, чтобы убить.

– Ты оделся ребенком и пять минут притворялся, что тонешь в реке, прежде чем он напал на тебя, – ответила Клерк, заставив Рена нервно сглотнуть. – Ты убил его одним движением. Кроме того, твои старания не изменят ситуацию. Магатама есть магатама, и не я решаю.

Когда пришло время Клерк заняться своими делами, дружелюбная старуха исчезла, и Рену следовало бы знать, что лучше не ныть и не лгать. Он все еще бормотал проклятия, которые она притворилась, что не слышит, а затем ее внимание переключилось на серую оболочку, в которой находилась душа нуэ. Она повторила процесс постукивания, но нахмурилась. Она подождала, пока звон закончится, и постучала еще раз.

– Что это? – спросил Рен. Впервые он увидел, чтобы Клерк проверяла раковину дважды.

– Я не уверена, – удивленно произнесла она. – Ты третий охотник, который приводит ко мне такую странную душу за последний месяц.

– Итак, сколько? – спросил он, и его надежда возросла. Странная – это хорошо. Странная означало редкость, а редкость означала лучшую цену.