Текст книги "Дьявол Дублина (ЛП)"
Автор книги: Б. Б Истон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)
Я могла убеждать себя, что ведьм не существует. Что мстительных тысячелетних духов озёр не бывает. Что дедушка всё это выдумал, а я просто переживаю нервный срыв на почве горя. Но было кое-что, о чём он предупреждал, и это оказалось правдой – и ржавая старая лестница, валяющаяся в листве, была тому доказательством.
Схватив подол платья, я снова задрала его выше и побежала.
Перепрыгнув через упавшую лестницу, я на секунду остановилась, чтобы быстро обнять широкий ствол дуба, а затем развернулась и понеслась вверх по холму.
Как и почти всё остальное, к чему прикасался Келлен, тропа к старому коттеджу исчезла. Но мне не нужно было её видеть, чтобы знать – она там. Я чувствовала, как она вибрирует под моими холодными, мокрыми ступнями.
Глава 9
Келлен
Поехать в Корк-Харбор, быстро сделать передачу, к полуночи вернуться в Дублин с деньгами.
Вот и всё задание на день, самое простое из тех, что Братство давало мне за последние годы. В этом не было ни капли грёбаного смысла: у них была целая армия новобранцев для такой херни. Но я не задавал вопросов. Я знал – если они посылают меня, значит, всё будет не так просто, как кажется.
По плану я должен был приехать к докам пораньше, осмотреться, проверить все входы и выходы, убедиться, что нет ни одного пути, о котором я не знаю, и в целом подготовиться к самому худшему.
Но планы изменились.
Как силовик Объединённого Ирландского Братства, я был обязан внимательно следить за новостями. Пропавшие без вести, загадочные пожары на складах, некрологи – я должен был быть уверен, что моя зачистка выглядела убедительно.
Так я и узнал, что «Патрик Мёрфи О'Толл из графства Керри будет похоронен рядом со своей возлюбленной женой в католической церкви Гленшира в четыре часа».
И вместо того, чтобы ехать по шоссе прямо в Корк, я оказался на разбитой двухполосной дороге, больше чем в сотне километров оттуда, направляясь прямо к месту, которое последние пять лет существовало для меня только в кошмарах.
Я сравнял с землёй тот дом ужасов, когда мне было всего семнадцать. Сжёг его к чёртовой матери, и вместе с ним попытался выжечь из головы всё, что там произошло, канистрой бензина и щелчком зажигалки. Я смотрел, как он горит, до самого рассвета. А потом пошёл на автовокзал, купил билет в один конец до Дублина и поклялся себе, что никогда не вернусь.
Когда за поворотом показалась маленькая каменная часовня с двумя огромными красными дверями, я пожалел, что не сдержал это обещание. Сердце колотилось о рёбра, пока я проезжал мимо, не сбавляя скорости. Я не мог позволить себе, чтобы меня там увидели. Не после того, что я сделал.
Я доехал до следующего поворота дороги и припарковался на обочине. Машина была «одноразовой», одной из многих в коллекции Братства: поддельные номера, поддельные документы, поддельная регистрация. Если задание идёт наперекосяк – бросаешь её и уходишь. Без вопросов.
Но мои задания никогда не шли наперекосяк.
Глубоко вдохнув, я натянул чёрную шапку, застегнул чёрную куртку-бомбер и перебежал дорогу. Я держался ближе к деревьям у парковки церкви, стараясь ступать как можно тише.
«Её, наверное, тут даже нет», – сказал я себе.
Я просто окину толпу быстрым взглядом, утолю своё больное, мазохистское любопытство и навсегда оставлю Гленшир и Дарби Коллинз в зеркале заднего вида.
Пробираясь вдоль ограды кладбища, я понял, что, возможно, опоздал. Служба закончилась. Люди уже расходились, и было трудно уследить, кого я видел, а кого нет.
Через ворота на парковку потянулся поток придурков – кого-то я смутно узнавал по жизни в Гленшире, кого-то нет. Удивительно, сколько всего я сумел стереть из памяти за пять лет. Имена и лица тех, кто плевал мне под ноги и смотрел свысока, кружили где-то на краю сознания, не даваясь в руки. Теперь они значили для меня не больше, чем овцы, разбросанные по холмам.
Все кроме одной.
Я двигался вдоль забора, прячась за деревьями, сканируя каждого присутствующего, пока не нашёл её. Я не видел её лица, но эти волосы узнал бы где угодно. Я видел их во сне. Длинные, волнистые, медно-рыжие. На концах закрученные в мягкие кольца. Но осанка… она была не той. Дарби из прошлого шагала в своих жёлтых резиновых сапогах, как королева грёбаного леса. Эта женщина выглядела пустой. Словно вот-вот рассыплется и исчезнет, унесенная ветром.
Она выглядела как... горящее здание.
Я перевёл взгляд на противоположную сторону кладбища, и кислотная желчь подступила к горлу.
Место, где я наконец встал за себя, где вернул себе жизнь, снова стояло там. Блестящее. Новое. Белоснежный монумент моему несчастью. Насмешливая пародия на мою боль.
Я слышал только гул крови в ушах.
Я видел только пламя.
Дыхание вырывалось из груди горячими клубами пара, пока мой разум открывал дверь, которую я поклялся больше никогда не трогать. Звуки, запахи, образы того дня разом прорвали все баррикады, которые я так тщательно выстраивал.
Я зажмурился и схватился за голову, будто мог физически загнать воспоминания обратно в клетку. Я отказывался терять контроль над своим разумом. Я отказывался когда-либо снова давать ему такую власть надо мной.
Когда дыхание наконец выровнялось, меня вернули в настоящее крики.
Я открыл глаза и теперь внимание приковывал уже не дом. А женщина, которая бежала мимо него.
Волосы Дарби развевались позади нее, как медный плащ, когда она выбросила вперёд одну ногу, потом другую. Две чёрные туфли на каблуках взмыли в воздух и разлетелись в разные стороны, а Дарби схватила подол своего узкого чёрного платья, задрала его до самых бёдер и рванула в лес.
Я бросился следом, как пушечное ядро, проламывающееся сквозь деревья, пока не выскочил на тропу, ведущую к хижине. Она была завалена листьями, но я нашёл бы её и с завязанными глазами. В детстве я провёл в этих лесах больше времени, чем в собственном доме.
В его доме.
Я замер и прислушался, но услышал лишь голоса с кладбища, выкрикивающие её имя.
Небо потемнело, ветер усилился. В воздухе чувствовалось электричество, и восторг, которого я не испытывал с четырнадцати лет, хлынул по венам, когда я мчался к старой хижине.
Добравшись туда, я увидел, что дверь из душевой занавески давно исчезла, но крыша из брезента всё ещё держалась. Она провисла посередине, тяжёлая от дождевой воды, а один край был перекинут – камень, прижимавший его, свалился. У меня сжалось горло.
Мой старый друг.
Я подошёл и положил ладонь на камень, безмолвно прося прощения за своё отсутствие, прежде чем приготовиться встретить то, что было внутри.
Я знал страх. Страх сохранял мне жизнь. Делал меня острым. Но это чувство было другим. Оно было опасным. Не потому, что могло меня убить, а потому, что заставляло желать, чтобы меня убили.
Сделав глубокий вдох, я шагнул внутрь и обнаружил, что всё осталось почти таким же, как пять лет назад. Спальный мешок покрылся ещё большим слоем плесени. Мебель, которую я сделал – и разнёс в щепки, когда окончательно потерял надежду на её возвращение, валялась сломанной на полу. Чайный сервиз, который я так и не смог уничтожить даже в самые яростные приступы гнева, по-прежнему стоял на своём почётном месте. И, как всегда, Дарби там не было.
Я сорвал шапку и запихнул её в карман куртки, выходя наружу – мне нужно было ощутить холодный воздух кожей. Мне нужно было найти её. Я обошёл хижину, вглядываясь в лес со всех сторон, вслушиваясь в треск веток или шорох листьев, но её нигде не было.
Её никогда, блядь, нигде не было.
Потом я сорвал с себя куртку и швырнул её на землю, но зимний ветер не остудил кожу. Пламя стыда, которое я подавлял с того дня, как покинул этот проклятый город, пронеслось по мне, как лесной пожар. Я забыл, насколько трудно сдерживать эту ярость, как она требовала насилия, жаждала боли. Но возвращаясь сюда, я словно вовсе не уходил.
Мне снова было тринадцать. Пятнадцать. Шестнадцать. Я ждал. Я метался. Я сгорал заживо.
К чёрту всё это.
Я уже собирался поднять куртку и найти дерево, о которое можно было бы разбить кулак, когда звук мягких шагов пригвоздил меня к месту. Я резко повернул голову – и там, поднимаясь по холму босиком, с подолом платья, сжатым в обеих руках, была грёбаная галлюцинация. Видение в чёрном.
Дарби. Чёртова. Коллинз.
Дыхание, которое я задерживал, вырвалось наружу, когда я впитывал её взглядом. Она была идеальной. Абсолютно, чёрт возьми, идеальной. Её тело округлилось в нужных местах, но щёки и нос были такими же румяными и усыпанными веснушками, как я помнил. Волосы всё такими же медно-рыжими. А её надутые розовые губы были сжаты в сосредоточенной гримасе – точно так же, как всегда, когда она о чём-то думала.
Невидимость была моим способом выжить. Я держал голову опущенной, двигался бесшумно и не оставлял следов. Поэтому я и был так хорош в своём деле. Но впервые за долгое время я не хотел быть невидимым. Я чувствовал себя ребёнком, снова наблюдавшим, как она идёт ко мне, надеющимся, что она заметит, ожидавшим, что она поднимет свои большие зелёные глаза и с улыбкой произнесёт моё имя.
Моё имя. Чёрт.
Я не слышал его годами. Ни разу с тех пор, как уехал из Гленшира. Келлен Донован – немой, сирота, беспомощный изгой – был для меня так же мёртв, как и отец Генри. Поэтому, когда Братство приняло меня, я не дал им имени. Я сказал, что они могут звать меня, как угодно.
Сначала они звали меня Парень – мне было всего семнадцать.
Но после первых нескольких убийств старейшины начали звать меня Diabhal.
Дьявол.
Вот тогда я и понял, что не имеет значения, как далеко я убегу от Гленшира, мне всё равно не удастся убежать от того, кем я являюсь на самом деле.
Так что я перестал пытаться.
Я нашёл место, где зло, таящееся во мне, не только принимали, но и поощряли, и щедро платили за то, чтобы я выпускал его на волю. Этого было достаточно. Жизнь получилась так себе, но всё же лучше, чем та, что была у меня здесь.
За исключением одного.
В ней не было Дарби.
Мне хотелось прокашляться, засунуть руки в карманы, сделать хоть что-нибудь, чтобы привлечь её внимание, но я не смог. Я слишком долго был призраком и просто не знал, как быть кем-то другим.
– Ауч! Господи, – Дарби остановилась и наклонилась вперёд, и её медно-рыжие волосы рассыпались по плечу, когда она вытащила что-то маленькое и острое из своей ступни.
В этот момент новый порыв ветра поднялся от озера и ударил вверх по холму, подхватив её волосы и швырнув их ей в лицо. Пока Дарби фыркала и отмахивалась от прядей, всё то ликование, вся надежда, которые я позволил себе почувствовать, мгновенно были поглощены огнём, бушующим внутри меня.
Потому что там, на её пальце, сверкал бриллиант размером с мою ненависть ко всему человечеству.
С четырнадцати лет я хотел только одного – снова заключить Дарби Коллинз в свои объятия. Почувствовать её голову у себя на плече, её улыбающиеся губы у моей шеи. Она была для меня всем. Моим целым миром. Единственным человеком на планете, кто не относился ко мне как к дерьму. Единственной, рядом с кем я мог расслабиться настолько, чтобы говорить. Единственной, кому я доверял настолько, чтобы прикасаться.
День, когда я покинул Гленшир, стал днём, когда я отказался от надежды когда-нибудь увидеть её снова – и от надежды быть увиденным вообще. Я не думал, что может существовать боль сильнее этой.
Я, чёрт возьми, ошибался.
Убирая растрёпанные ветром волосы на одно плечо и придерживая конец левой рукой – той самой, к которой был прикован этот проклятый камень, Дарби наконец подняла глаза.
Но меня уже там не было.
Глава 10
Дарби
Я вскинула голову от шороха листьев, с улыбкой на губах и именем Келлена на языке, но это был всего лишь ветер. Он выл между оголёнными деревьями, разметая хрупкие коричневые листья по тропе…
И вдоль стены домика.
Нашего домика.
Я нашла его.
Он стоял, гордо бросая вызов лесу, который веками пытался отвоевать его обратно. Как верёвка и лестница, он ощущался точкой привязки. Порталом в другое время. В другую жизнь. Он выглядел точно так же, как я его помнила, но будто менее игривым. Более… подавленным.
Как игрушка, ставшая надгробием.
Отбросив на землю кусочек сосновой шишки, который только что вытащила из ступни, я, прихрамывая, подошла ближе к последнему месту, где была по-настоящему счастлива. Но с каждым шагом становилось всё очевиднее: моё счастье не имело никакого отношения к рассыпающемуся каменному кругу, а к мальчику, которого я когда-то встретила внутри.
– Келлен? – позвала я дрожащим, сорванным голосом, но ответом мне было лишь эхо, отскочившее от голых деревьев.
Я знала, что его там не будет, но лишь когда обошла угол и заглянула внутрь, последняя искра надежды окончательно погасла.
Место было таким же заброшенным, как и ноющая пустота в моей груди. Тусклый зимний свет просачивался сквозь прорехи в брезенте. Мебель из веток, которую Келлен сделал сам, лежала сломанная у стены, размякшая от гнили, наполовину погребённая под слоями сгнивших листьев. А в глубине, водруженный на пень, словно на пьедестал, стоял бабушкин чайный сервиз – единственное, что осталось нетронутым. Застоявшаяся вода, переполнявшая крошечные фарфоровые чашки, тихо плескалась и пузырилась от дождя, капающего сквозь отверстие в брезенте над головой.
Это зрелище ударило по моей и без того истощённой душе. Я пошатнулась и отступила назад через дверной проём, словно меня действительно ударили, и от шока из лёгких вышел весь воздух.
Его правда больше не было.
Магия, радость, краски, всё это просто… исчезло.
Я сделала ещё шаг назад и вскрикнула, едва не поскользнувшись. Опустив взгляд, я увидела, что стою на чём-то неожиданно мягком и гладком. «Чёрная куртка», – поняла я, приглядевшись. И когда подняла её, то почувствовала, что она всё ещё была тёплой.
Сердце взмыло вверх, когда я прижала ткань к груди, судорожно оглядывая лес в поисках хоть какого-то признака жизни.
Его.
Очередной порыв ветра швырнул в меня ледяные капли дождя и превратил мою косу в хлыст. Ветер был агрессивным. Намеренным. Я бросила взгляд на озеро, наполовину ожидая увидеть, как оно закручивается в зловещую воронку – портал в ад, но увиденное напугало меня ещё больше: поверхность будто кипела.
«Она очень тобой недовольна», – эхом отозвалось в голове насмешливое предупреждение женщины.
«Никакого духа озера не существует», – сказала я себе. – «Наверное, просто там дождь идет сильнее, чем здесь».
Мне потребовалась минута, чтобы понять, что я не только права, но и что стена дождя движется прямо на меня.
– Чёрт.
Я перекинула найденную куртку через плечо и, прихрамывая, насколько позволяло сил, двинулась вверх по холму, но дождь оказался быстрее. Через считанные секунды на меня обрушились ледяные потоки воды. Я ахнула от шока, но заставила себя продолжать идти, земля под ногами стала скользкой и ненадёжной.
Гром сотряс землю, пока я хваталась за корни деревьев, помогая себе взбираться по самому крутому участку холма. Когда я добралась до вершины, падающая ветка рикошетом отскочила от соседнего дерева, едва не задев мою голову. Я упала, пытаясь увернуться, затем перекатилась через небольшой уступ и скатилась обратно, содрав обе ноги и сломав ноготь, когда вонзила пальцы в каменистую землю, пытаясь замедлить падение. К тому времени, как я добралась до края дедушкиного забора, небо так потемнело, что сквозь ливень дом было почти не видно. Но я знала, что он там. Нужно было лишь пройти через пастбище…
Стоило мне открыть ржавые ворота, как с неба посыпались куски льда размером с мяч для гольфа – будто их кто-то швырял сверху. Я подняла куртку над головой, словно промокший зонт, и, прихрамывая, двинулась через грязное минное поле, осторожно избегая тысячи сверкающих льдин, усеявших пространство между мной и моей целью.
Замёрзшие камни колотили по моим предплечьям сквозь ткань и били по голеням, отскакивая от травы. Когда я подняла голову и наконец увидела заднюю дверь, меня охватил ужас: ключи от дома лежали в сумке.
А сумка под сиденьем нашей арендованной машины.
На которой мы приехали в церковь.
Пожалуйста, будь открыта, пожалуйста, будь открыта, пожалуйста, будь открыта…
Град разбивался вокруг моих щиколоток, пока я, прихрамывая, пересекала задний двор, но мне понадобилась всего секунда, чтобы ручка двери с милосердной лёгкостью повернулась в моей руке, впуская меня в сухую, тёмную, тихую кухню.
Я захлопнула за собой дверь и сползла на пол, задыхаясь на старом коврике. Болело всё. Проколотые ступни, содранные колени, ушибленные руки и ноги, стучащие зубы. Но вся эта боль меркла по сравнению с грызущей, рвущей чёрной дырой, пожиравшей меня изнутри.
Просунув побитые руки в мокрые, гладкие рукава куртки, я закрыла глаза и вдохнула. Она пахла мужчиной. Но не таким мужчиной, который носит дорогой одеколон и сдаёт одежду в химчистку, как Джон. И не мужчиной, который выкуривает по две пачки Marlboro Lights в день и употребляет водку, как мой отец. А настоящим мужчиной. Чистым. Мужественным. Опьяняющим.
Где-то глубоко внутри я знала, что она не принадлежит Келлену, но в тот момент друг был нужен мне больше, чем правда.
Застегнув куртку до самого подбородка, я подтянула колени к себе и уткнулась лицом в ворот. И на несколько минут внешний мир исчез. Были только я, этот запах и фантазия о том, кому он принадлежит. Я позволила себе представить, что это его сильные руки обнимают меня, а не мои собственные. Что он держит меня. Снова утешает.
Что я не совсем одна.
Но затем снаружи хлопнула дверь машины – и осознание того, насколько я сейчас не одна, обрушилось на меня всей своей тяжестью.
Сердце заколотилось в груди за мгновение до того, как кулак начал колотить в боковую дверь.
– Шевелись, мать твою! – заорал Джон. – Льёт как из ведра!
Я вскочила и включила свет, едва не поскользнувшись на залитом мной деревянном полу, когда побежала через кухню.
Стоило мне открыть замок, как дверь распахнулась, и Джон протиснулся мимо меня.
– Какого хрена ты так долго?
У Джона было образование Лиги плюща, и он гордился своим богатым словарным запасом – полным «умных» слов и редкого юридического жаргона. Он редко ругался, и каждый раз, когда я позволяла себе выругаться при нём, он не упускал случая напомнить, что из меня «прёт белое быдло». Но когда он напивался, все эти слова, которые он так старательно подавлял, вылетали из него очередями.
И обычно были направлены в меня.
Бросив ключи на стол, Джон поднял руки и с отвращением оглядел свой промокший дизайнерский костюм. Галстук болтался развязанным, как и верхняя пуговица рубашки. Его волосы, идеально уложенные утром, теперь прилипли ко лбу, и я была уверена: если бы он что-то чувствовал после такого количества алкоголя, вода, стекающая с них, имела бы вкус дорогого геля для волос.
– Не могу, блядь, поверить, что ты от меня сбежала!
Он покачивался, пытаясь снять насквозь мокрый пиджак, бормоча:
– Чокнутая сука.
Я потянулась помочь, но он отмахнулся от моей руки, как капризный ребёнок.
– Я пошёл в паб – как и все в этом долбаном захолустье, кроме тебя, и бармен меня отшил. Ты можешь в это поверить? Я выпил всего-то… ну, три шота. Максимум четыре. А когда я осмелился ему возразить, этот грёбаный Мик вышвырнул меня вон!
Наконец освободившись от пиджака, Джон со шлепком бросил его на стол рядом с ключами.
Перейдя через кухню, он схватил кухонное полотенце и принялся яростно вытирать мокрые волосы.
– А потом я, блядь, сбил овцу по дороге домой. Тупая скотина стояла прямо посреди дороги.
– Боже мой, – ахнула я. – Она в порядке?
– В порядке? – передразнил он, ухватившись за столешницу, чтобы не упасть, и скидывая с ног испорченные оксфорды. – У меня Amex Black Card, дура. Я хоть со скалы эту колымагу спущу – всё покроют.
– Я не про машину. Про овцу.
Впервые с момента, как он вернулся домой, Джон посмотрел на меня. По-настоящему посмотрел. И когда я увидела, как выражение его лица меняется от раздражения к ярости, я поняла: худшая ночь в моей жизни ещё не закончилась.
Она только начиналась.
– Какого хрена на тебе надето?
Я посмотрела на себя сверху вниз и сглотнула.
– А, это? – я пожала плечами и сделала шаг назад. – Не знаю. Нашла в лесу. Слушай, может, я тебе ужин приготовлю? Ты, наверное, голодный.
– Ах ты маленькая… грёбанная… шлюха, – прошипел он, опираясь на столешницу, пока сокращал расстояние между нами.
– Серьёзно, – я выдавила улыбку и отступила ещё на шаг. – Она просто… лежала на земле.
– Не ври мне. Поэтому ты сегодня и сбежала, да? Пошла трахаться с каким-нибудь старым хахалем?
Ноздри Джона раздулись, стеклянные глаза загорелись возбуждением. Я слишком хорошо знала этот взгляд. Он любил ссоры, любил доминировать, побеждать. Это делало его успешным адвокатом, и я очень рано усвоила, что дома на его агрессию лучше не реагировать. Я кивала и улыбалась, меняла тему, отворачивалась, замирала. Он вёл себя как кот с дохлой мышью – некоторое время швырял меня туда-сюда, пытаясь вызвать реакцию, но, если ничего не получалось, ему становилось скучно, и он отставал.
Но после всего, что я пережила за этот день, мне было трудно вспомнить, как это делать. Как отключать инстинкты и прикидываться мёртвой. Как думать, когда я переполнена чувствами. Как онеметь, когда мне так больно.
– День был тяжёлый, – сказала я, направляясь к проёму, ведущему из кухни в гостиную. – Так что если ты не голоден, я просто…
Джон схватил меня за локоть и дёрнул к себе.
– Кто он?! – взревел он, обдавая меня горячим, пропитанным виски дыханием.
Я ненавидела этот запах. От него пахло так же, как и от моего отца.
– Никто, – прохрипела я, пытаясь вырваться.
– Никто? – зарычал он, схватив блестящую чёрную ткань и резко встряхнув меня. – Ты в его грёбаной куртке!
– Джон, прекрати, – выкрикнула я и со всей силы толкнула его в грудь. – Просто отпусти меня.
И он резко отпустил меня. Моё тело полетело назад, и я замахала руками. Пол вокруг был мокрым, я не могла удержать равновесие. Спиной я врезалась прямо в столешницу, а затем рухнула на пол с такой силой, что в глазах потемнело.
– Ты сказала: «отпусти меня», – безрадостный смешок Джона мгновенно вернул мне ясность.
У меня не было времени оценивать свои травмы – он уже был рядом, вцепился рукой мне в челюсть и с силой ударил моей головой о шкаф, к которому я привалилась.
– Я вытащил тебя из канавы, – слюна, пахнущая виски, летела мне в лицо. – И вот так ты мне отплачиваешь? Раздвигая ноги перед каким-то сраным деревенским работягой при первой же возможности?
Моя голова была пустой. В панике, и пустой. Вся логика, все тяжело усвоенные уроки жизни – всё исчезло. Я не помнила, что делать. Что говорить.
Я только трясла головой и бормотала бессмысленные оправдания:
– Ничего не было, клянусь. Я просто заблудилась, вот и всё. Давай поговорим об этом утром, ладно? Ты просто слишком много…
Бах! Джон снова впечатал мою голову в дверцу шкафа.
– Слишком много что, Дарби? Слишком много что?!
Я зажмурилась и задержала дыхание.
– Вот именно. Ты даже ещё не имеешь права пить. Что ты вообще понимаешь? Ничего. Кроме того, как раздвигать свои чёртовы ноги.
Когда Джон замолчал, я приоткрыла один глаз и почувствовала, как его взгляд медленно скользит по моему телу, словно царапины невидимых когтей. А потом, всё ещё сжимая мою челюсть одной рукой, другой он грубо полез мне под обтягивающее, мокрое платье. Я тут же сжала ноги, и по его лицу пробежала хищная вспышка восторга.
Отпустив моё лицо, он схватил меня за колени и несмотря на сопротивление, мольбы и то, как я отчаянно мотала головой, резким движением раздвинул их.
Одна секунда. Всего одна. Этого хватило, чтобы тело среагировало – чтобы из груди вырвался крик, чтобы босая нога ударила его в грудь. Но мне казалось, будто я смотрю на всё это в замедленной съёмке, словно стакан молока опрокидывается где-то рядом, вне досягаемости. Я бы остановила это, если бы могла. Но к тому моменту, как поняла, что происходит, было уже поздно.
Я уже совершила самую большую ошибку в своей жизни.
Джон поймал меня за щиколотку, и его покрасневшие глаза вспыхнули дикой, безумной жаждой.
Мышь ещё была жива, и теперь он это знал.
Схватив руками мои бёдра, Джон рванул всё моё тело вперёд. Спина скользнула вниз по шкафу, и я ударилась о пол, когда он притянул меня к себе на колени. Наклонившись, он прижал мои колени к груди своим телом и, не выпуская моих ног, стал на ощупь расстёгивать ремень.
– Что ты делаешь?! – закричала я, извиваясь, пытаясь столкнуть его с себя. – Джон, прекрати!
– Нравится раздвигать ноги, сучка? – прохрипел он, и звук молнии заставил желчь подступить к горлу.
– Убери… руки!
Я снова толкнула его. Когда это не сработало, я вцепилась ему в лицо, впивая ногти в гладко выбритые щёки и резко потянув их вперёд.
Джон откинулся на пятки, с рычанием схватившись за лицо.
– Сраная дрянь!
Я воспользовалась шансом. Перевернувшись, я рванула к задней двери, но не успела – он обхватил меня руками за бёдра и протащил назад по полу. В следующий миг его рука сжалась у меня на талии так сильно, что стало трудно дышать, а полностью возбуждённый член упёрся мне в поясницу.
Я закричала и стала бить его локтями по рёбрам, но Джон отпустил талию и перехватил обе мои руки, выкручивая их за спину, пока позвоночник не выгнулся дугой, и я не заорала от боли.
– Чёрт, как же я люблю, когда ты сопротивляешься, – выдохнул он мне в ухо, удерживая мои руки одной рукой и задирая платье выше бедер другой. – Это так, блядь, заводит.
Он сдвинул трусики в сторону и снова прижался ко мне, на этот раз настойчиво, ища вход. Из моей груди вырвался сдавленный, панический рык. Я билась и извивалась, откидывала голову назад, но не могла причинить ему никакого вреда. Джон хмыкнул, когда моя попытка ударить его головой оказалась безуспешной, но когда мне удалось упереться ногой в пол и толкнуться назад так, что он потерял равновесие, смех оборвался.
В следующий миг ладонь легла мне на затылок и с силой вдавила голову в паркет. Ослепляющая боль взорвалась у правого глаза, и на мгновение мир просто… исчез. Руки на теле, крики, страх, запах алкоголя, вкус желудочной кислоты – всё пропало. Осталась только боль: резкая, стреляющая пульсация, отдающая в скулу; жгучая ломота посередине спины.
Я помню, как подумала, насколько это несправедливо – чувствовать так много, будучи без сознания. И именно тогда меня накрыло.
Я была в сознании.
Мир не исчез. Исчез Джон.
Инстинкты подсказывали не двигаться.
«Мёртвая мышь», – подумала я. – «Ты – мёртвая мышь. Может, ему стало скучно, и он ушёл?»
«А может, он просто ждёт, пока ты очнёшься?»
Пульс грохотал где-то в висках, пока я пыталась держать глаза закрытыми и дышать ровно. Прислушиваясь к ощущениям, я искала любой признак того, что он всё ещё в комнате. Я не чувствовала его у себя за спиной. Не ощущала запах его дыхания у лица. И на мгновение мне показалось, что я его не слышу.
Пока не услышала.
Это был тихий, хриплый, булькающий звук – ничего подобного я раньше не слышала. Я даже не была уверена, что он исходит от него, пока не почувствовала, как его колено шевельнулось у внутренней стороны моей голени. Сглотнув страх, я приоткрыла глаза, всего на щёлочку, и посмотрела через плечо на мужчину, стоявшего передо мной на коленях.
Первое, что я заметила, его лицо было странного цвета. Оно стало тёмно-красно-фиолетовым, а глаза выпучились так, будто вот-вот вылезут из орбит. Его руки судорожно хватали что-то у горла, и, повернув голову ещё на дюйм, чтобы рассмотреть лучше, я поняла, что именно.
Мокрый от дождя галстук Джона был обмотан вокруг его шеи как минимум два раза, а концы сжимали кулаки мужчины, стоявшего за ним.
Сдавленно ахнув, я подняла взгляд на лицо нападавшего, и во второй раз меньше чем за минуту мне показалось, будто время остановилось.
Нет. Будто оно пошло вспять.
Потому что на меня смотрели два призрачных, серебристых озера лунного света – глаза, в которые я не заглядывала с двенадцати лет. В их глубине кружилась целая жизнь: смех и чаепития, ежевика и магические заклинания, окровавленные футболки и заплаканные щёки, украденные взгляды и нежные, мягкие поцелуи. Но на этом ностальгия заканчивалась.
Всё остальное в нём было незнакомым.
Черты стали резкими, сильными; лицо покрывала тёмная щетина, переходившая в коротко остриженные чёрные волосы. Челюсть была сжата, ноздри раздувались при каждом беззвучном вдохе, а вены на шее, виске и бицепсах вздувались от напряжения.
Напряжения, потому что он душил моего жениха.
Тысячи слов пронеслись у меня в голове и застряли в горле, пока время снова не набрало полную скорость, но единственное, что я смогла вымолвить, было:
– Келлен.
Слово сорвалось с моих губ скорее, как вздох облегчения, чем как просьба о пощаде, и в тот же момент, как только он его услышал, Келлен закрыл глаза, будто испытывая боль.
С низким, хриплым звуком он выпрямился во весь рост, бицепсы налились, когда он поднял Джона за собственный галстук так, что его колени больше не касались пола.
Я закричала и попыталась сесть, слова вроде «Нет! Остановись! Не надо! Ты его убьёшь!» – уже вертелись на кончике языка, но, когда дёргающееся, бьющееся в конвульсиях тело Джона приподнялось надо мной, все эти невысказанные протесты превратились в жгучую кислоту в горле. Потому что член Джона оказался прямо в поле моего зрения.
И он всё ещё был твёрдым.
Он торчал надо мной, как лезвие гильотины, и всё то бессилие и паника, которые я чувствовала мгновения назад, обрушились с новой силой. Я не могла говорить. Не могла дышать. Не могла сделать ничего, кроме как смотреть на Келлена и безмолвно умолять его не отпускать. И он не отпустил. Он удерживал мой взгляд, пока его мышцы дрожали и пот выступал на лбу, пока он выжимал жизнь из человека, с которым я обещала провести свою.
Пока я смотрела, как всё моё будущее обмякает в его руках.
