Текст книги "Дьявол Дублина (ЛП)"
Автор книги: Б. Б Истон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)
Я посмотрел на свою руку, вдохнул и с силой ущипнул её. Глаза сжались, когда я выкручивал кожу до предела, и прохладная волна боли прокатилась по плечу, вверх по шее и по лицу.
Я делал это снова и снова – руки, ноги, грудь, живот – щипал, бил, царапал, кусал, пока внешняя боль не накрыла меня полностью, заглушая огонь внутри.
Но когда я наконец погасил эту кровожадную ярость, боль осталась.
Голова пульсировала. Пальцы ныли и опухали. Руки и ноги болели в тысяче разных мест. А горло ощущалось так, будто его зашили колючей проволокой.
И вместе с этим пришло страшное осознание.
Во мне была часть, которая досталась мне не от Бога. Что-то тёмное. Жестокое. Злое. Беспощадное.
Оно обладало собственной силой. И оно хотело убивать.
Я знал, что никогда больше не смогу выпустить это наружу. Я знал, что никогда не смогу позволить им увидеть…
…что всё это время они были правы насчёт меня.
Глава 4
Дарби
– Дарби, не отставай. Мы опоздаем, – мама потянула меня за руку, и я побежала следом, несмотря на волдыри, которые с каждым шагом набухали под жёсткими белыми церковными туфлями.
Дедушка уже ушёл вперёд футов на пятьдесят. Церковь была совсем рядом с его домом, и он всегда настаивал идти пешком – якобы ездить по воскресеньям противоречит Библии. Но мне это казалось глупостью. Если воскресенье день отдыха, то почему я обливалась потом в синтетическом платье из секонд-хенда?
Ах да. Из-за отца Генри.
Он действительно нагнал страху на всю свою паству. По дороге дедушка сказал нам, что в прошлый раз, когда кто-то опоздал на его проповедь, отец Генри заставил этого человека встать перед всеми и прочитать молитву, прося «нашего Небесного Отца» о прощении. Дедушка говорил об этом так, будто это была самая страшная кара на свете, но для десятилетней девочки, которая ходила в церковь раз в год, попросить прощения звучало куда лучше, чем стереть себе кожу на ногах этими адскими туфлями.
– Я не могу быстрее, мам. У меня ноги болят!
– Ты вообще понимаешь, как мне будет стыдно, если нас заставят встать перед всей деревней и прочитать «Отче наш», а ты даже слов не знаешь! И твой дед поймёт, что я тебя в церковь не вожу.
Она глянула на часы и ускорила шаг.
– Чёрт. Повторяй за мной. Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твоё…
Мама потащила моё упирающееся тело за поворот дороги, и впереди показалась часовня. Серый камень. Витражи. Один высокий шпиль и две большие красные двери, словно из Средневековья, с тяжёлой чёрной фурнитурой. Когда я впервые приехала в Гленшир, мне казалось, что церковь хочет меня съесть.
То, что бабушка была похоронена на кладбище за ней, явно не помогало.
– Так, теперь ты.
– Что? – я моргнула, глядя на маму, когда она обернулась и уставилась на меня через плечо.
– Ты вообще не слушала! Дарби! Через пару минут отец Генри заставит нас встать перед всеми и...
– А можно я просто останусь снаружи?
Мама остановилась и повернулась ко мне. В её усталых ореховых глазах вдруг вспыхнула надежда.
– Дарби, ты гений.
Она поцеловала меня в макушку и указала на лужайку рядом с парковкой.
– Если я одна зайду внутрь, могу тебе доверять, что ты постоишь здесь, пока служба не закончится?
Я даже не успела кивнуть, как мама подхватила подол платья и побежала через гравийную парковку, бормоча «Отче наш» себе под нос.
Дедушка придержал для неё тяжёлую входную дверь, явно не понимая, почему я не иду следом. Наверное, она сказала ему, что всё в порядке, потому что он махнул мне рукой как раз в тот момент, когда колокола на шпиле начали звонить. Я считала каждый глухой удар, пока звук не растворился в утреннем тумане.
Ровно десять.
Я простояла в своём колючем белом воскресном платье, в кружевных белых носках и дурацких белых туфлях – не знаю сколько времени. Внутри заиграл орган. Музыка была жуткой, такой, какую ожидаешь услышать в доме с привидениями.
Всё в этом месте было страшным, особенно кладбище за церковью, но тот кусочек травы, на котором я стояла, был совершенно безопасным. И на нём росли жёлтые одуванчики точно такого же цвета, как резиновые сапоги, которые мама купила мне, чтобы я не угробила ещё одну пару обуви на дедушкином грязном пастбище. Мне нравились эти сапоги. Они были очень удобными, и Келлену, кажется, тоже понравились. Он всё время смотрел на них накануне. Или, может, он просто смотрел на землю. С этими волосами, падающими на лицо, трудно было понять.
С заплетённой французской косой он выглядел таким красивым. Как один из солдат времён Войны за независимость.
Мысль о нём заставила что-то сжаться в груди. Я села на траву, сорвала одуванчик и начала крутить его между пальцами, вспоминая, как он выглядел прямо перед тем, как убежал от меня.
Он всегда от меня убегал.
Я стащила свои дурацкие туфли и носки и поставила босые ноги на траву. Я знала, что мама будет в ярости, если увидит меня сидящей на земле в воскресной одежде, но она всегда на что-нибудь злилась. Когда я спрашивала её, почему она такая сердитая, она говорила, что устала быть и мамой, и папой одновременно. Но мне это казалось странным. Папы ведь ничего не делают.
Мой даже не вспоминал позвонить в день рождения.
Я заправила жёлтый цветок за ухо и решила сорвать ещё один – для бабушки. Я знала, каково это быть забытой. Я не собиралась позволить ей чувствовать то же самое только потому, что она застряла на страшном старом кладбище.
Поднявшись, я стряхнула траву с бедер, взяла туфли в руки и подошла к металлической калитке, ведущей на кладбище. Она заскрипела так громко, словно могла разбудить мёртвых, но внутри было совсем не страшно. Страшным был маленький домик за кладбищем. Раньше я его не замечала, но теперь он стоял там – на краю леса, грязно-белая оштукатуренная хибара, которую медленно пожирали деревья. Мне показалось, что кто-то смотрит на меня. Или, может, это призраки внутри уставились на меня сквозь окна. Наверное, поэтому кладбище и не казалось таким жутким, решила я. Потому что все призраки были там.
Я осторожно шла между могилами – на случай, если духи действительно наблюдали за мной, пока не добралась до бабушкиной. Её надгробие было чище и блестело сильнее, чем все остальные.
✝
Мэри Кэтрин О'Толл
1942 ~ 2008
Любящая жена, обожаемая мать, ужасная кухарка.
Её будет очень не хватать.
Я вспомнила, как мама страшно разозлилась, когда увидела, какую надпись дедушка распорядился написать на надгробии.
Она сказала, что это «безвкусно», а дедушка только расхохотался, хлопнул себя по колену и сказал:
– Безвкусно. Ага. Хорошо сказано.
Я положила цветок на землю, примерно там, где, как мне казалось, должно было быть её ухо.
– Вот, бабушка. Теперь мы с тобой будем близняшками.
Что-то привлекло моё внимание со стороны леса, но когда я подняла голову, то увидела только тот ужасный маленький домик.
Может, бабушка там, с другими призраками, машет мне рукой.
Я прищурилась, пытаясь разглядеть окна получше. Окно слева от двери было занавешено, а вот то, что с другой стороны…
Я ахнула и прикрыла рот ладонью, когда пара усталых, серых глаз уставилась на меня сквозь стекло. А потом моргнула, и их не стало. Занавеска резко дёрнулась и вернулась на место, словно ничего и не было.
Но это было.
Я бросила туфли рядом с бабушкиной могилой и побежала к дому. Задние ворота кладбища были широко распахнуты, но земля между ними и домом была раскисшей. Я старалась наступать на кочки травы, перепрыгивая, как лягушка, пока не добралась до крыльца.
– Келлен! – закричала я, задыхаясь, и изо всех сил заколотила в дверь. – Келлен, это я! Дарби!
Когда он не ответил, мне стало по-настоящему страшно.
А вдруг он там, с призраками? А вдруг вчера они схватили его, когда он убежал, и теперь не выпускают? А вдруг он там застрял?
– Келлен?
Тук-тук-тук.
Я прижалась ухом к двери, но не услышала ни звука. Тогда я побежала обратно в траву, схватила две короткие палки и, держа по одной в каждой руке, постучала ещё раз, сердце бешено колотилось, пока я бралась за дверную ручку.
Дверь была того же тёмно-красного цвета, что и церковные. Она заскрипела, распахиваясь и выдыхая мне в лицо затхлый сигаретный дым. Я сделала последний глоток свежего воздуха и шагнула внутрь, выставив палки перед собой крестом.
В доме была гробовая тишина и совершенно точно привидения тут водились. Я осматривалась в поисках Келлена, но единственные глаза, которые смотрели на меня, принадлежали изображениям Иисуса на стенах. Мебель была старомодной. Большинство занавесок плотно задёрнуты. Пепельницы были переполнены, как и раковина на кухне, которую я видела через узкий дверной проём напротив.
– Келлен? Ты…
Скрип паркета под чьим-то весом сковал меня страхом. Я замерла, затаив дыхание. Когда звук повторился, он шёл со стороны кухни.
Сердце грохотало в ушах, ладони вспотели, сжимая влажные палки. Я на цыпочках подошла к проёму, глубоко вдохнула и заглянула внутрь.
Кто-то двинулся справа в тот же миг, как моё лицо показалось в дверях. Обернувшись, я успела увидеть худого мальчика, мчащегося вверх по узкой лестнице. По стонам деревянных ступеней было ясно – он перескакивал через одну.
– Келлен, подожди!
Я выронила палки и бросилась за ним. Чем выше я поднималась, тем меньше в воздухе было сигаретного дыма и тем сильнее пахло сыростью и плесенью. Лестница делала поворот посередине и выводила в кромешно тёмный чердак, освещённый лишь светом, проникающим от изгиба лестницы.
– Келлен? – сердце колотилось так, что казалось, выскочит из груди. – Ты можешь включить свет? Здесь так темно.
Я замедлилась, поднимаясь по последним ступенькам.
– Ты здесь живёшь?
Шаг.
– Почему ты всё время от меня убегаешь?
Шаг, шаг.
Я провела рукой по стене, пока кончики пальцев не нащупали выключатель. Щёлк, и комнату озарила одна тусклая лампочка, висящая в центре.
Нет. Не комнату. Чердак. Продуваемый. Пыльный. Сырой. Недостроенный. Наклонный потолок с открытыми балками. Голые стены. Пол из грубых, неровных досок. А по нему, расхаживая взад-вперёд, держась за голову и хмурясь, ходил мальчик, о котором я не могла перестать думать.
Как только загорелся свет, Келлен взял с лежанки, стоящей рядом с собой, жёлто-коричневую подушку и обеими руками прижал её к лицу. Он был в той же одежде, что и вчера, но на футболке теперь виднелось буро-красное пятно.
Того же цвета, что и пятно на полу у лестницы.
Наверное, поэтому он так резко убежал накануне.
Я улыбнулась.
– Всё в порядке, – сказала я, делая шаг ближе. – Тебе не нужно стесняться. У меня тоже иногда идет кровь из носа. Я знаю, это может быть страшно, но...
Мои слова оборвались, когда грудь Келлена начала подниматься и опускаться всё быстрее и быстрее. Он сжал подушку так сильно, что костяшки пальцев побелели. А потом уткнулся в неё лицом и зарычал.
Я никогда не слышала ничего подобного.
Это был не человеческий звук. Он был низким, гортанным, ужасным и… больным. Колени Келлена подогнулись, его костлявая спина выгнулась вперёд, когда он выплеснул этот звук в подушку, но вместо копны рассыпающихся чёрных локонов, падающих ему на лицо, я увидела…
Ничего.
Я испуганно вдохнула, и всё его тело тут же окаменело.
Он выпрямился и медленно опустил руки – грязноватая, сплюснутая подушка дрожала в его пальцах, пока я не увидела его лицо целиком. Сначала я его даже не узнала. Его мягкие серые глаза сузились до щёлок. Зубы были оскалены, а ноздри раздувались при каждом резком вдохе.
Он больше не был похож на фею.
Он был похож на демона.
Я уже видела Келлена таким однажды, когда нашла его плачущим в домике. Он тогда был так зол, будто превратился в дикое животное. Будто хотел причинить мне боль.
Я велела своим ногам бежать, сердце колотилось так, словно я уже мчалась во всю силу, но ступни отказались слушаться. Потому что я знала, из-за чего Келлен был так расстроен.
И дело было не в дурацком кровотечении из носа.
Глаза защипало от слёз, когда я увидела его целиком. Его прекрасных волос больше не было, они были сбриты неровными клочьями, с несколькими длинными, торчащими прядями с одной стороны.
И всё это по моей вине.
– Келлен, я…
Я сделала шаг к нему, но он тут же снова зарычал, оголяя зубы. Боже, он был так зол. Горячие, виноватые слёзы покатились по моим щекам, пока я смотрела в его полные ненависти глаза.
– Прости меня. Пожалуйста. Мне так жаль.
Последний раз, когда я заплетала маме косу, я так сильно всё запутала, что она накричала на меня и сказала, что ей, наверное, придётся «просто к чёрту это всё отрезать». После этого она больше не разрешала трогать её волосы.
А теперь я сделала то же самое с Келленом.
Из меня вырвалось рыдание, когда я поняла, что он, скорее всего, больше никогда не будет со мной играть. Он и так будто едва меня терпел – никогда не улыбался, всё время убегал, а теперь… теперь точно.
Я сделала ещё шаг вперёд.
– Могу я исправить хотя бы это?
Его брови сошлись, ноздри раздувались при каждом животном вдохе.
Я дрожащим пальцем указала на его голову.
– Ты пропустил тут немного, но я могу поправить. Я больше не испорчу, обещаю. У тебя есть ножницы?
Келлен провёл рукой по голове, всё ещё сжимая подушку в другой руке. Как только он нащупал длинную прядь, на которую я указала, его лицо вспыхнуло ярко-красным. Он швырнул подушку на лежанку и, промчавшись мимо меня, сбежал вниз по лестнице.
– Келлен, подожди!
Я побежала за ним, но когда добралась до кухни…
Чик!
Келлен стоял перед открытым ящиком, держа в одной руке ножницы, а в другой – прядь блестящих чёрных волос.
Он смотрел на неё так, будто его тошнило от одного вида, нахмурив брови и сжав губы, а я думала, что это самые красивые волосы на свете.
Вернее… были. Пока я их не испортила.
– Можно мне? – спросила я, сделав ещё несколько шагов в его сторону.
Лоб Келлена сморщился, и он посмотрел на меня так, словно я была такой же глупой и уродливой, как эти волосы в его кулаке.
Я улыбнулась, хотя мне хотелось плакать, и протянула руку.
Когда он не двинулся, я опустила взгляд в пол, чувствуя, как горят щёки.
– Я хочу забрать их с собой… чтобы помнить тебя.
Что-то шелковистое и мягкое коснулось моей ладони, и почему-то от этого мне стало ещё больнее.
Сжав пальцы вокруг волнистой ленты волос, я сглотнула ком в горле и снова подняла взгляд. Келлен стоял прямо передо мной.
Из-за разницы в росте он словно нависал надо мной, но его лицо заметно смягчилось. Он больше не дышал так тяжело. Это было хорошо. На него было легче смотреть, когда он не был таким злым. Вообще-то, я не могла перестать смотреть на него.
Без волос я видела его лицо полностью. Возможно, впервые в жизни. Оно было… потрясающим.
– Ты… очень красивый, – выпалила я.
Я потянулась, чтобы дотронуться до его теперь уже коротких волос, они выглядели такими мягкими, как ворс у плюшевого мишки, но он резко дёрнул головой и зарычал.
Я отдёрнула руку и, со слезами на глазах, смотрела, как Келлен проходит мимо меня, через кухню, в гостиную. Схватившись за входную дверь, которую я оставила приоткрытой на случай, если придётся убегать от призрака, он распахнул её настежь и обернулся, чтобы зло посмотреть на меня.
– Я же сказала, что мне жаль! – крикнула я, чувствуя, как ком в горле возвращается, но Келлен просто стоял и ждал, пока я уйду.
– Ну и ладно! – я надулась, вздёрнув подбородок. – Я вообще не хочу больше с тобой играть. Ты злой!
Я швырнула локон его волос на пол и пронеслась мимо него. Я добежала до ворот кладбища прежде, чем слёзы хлынули потоком.
– Дарби! – крикнул Келлен мне вслед.
Это было второе слово, которое он когда-либо мне сказал, но я сделала вид, что мне всё равно. Я была слишком горда, чтобы позволить ему увидеть, как сильно он ранил мои чувства. Слишком боялась, что он подумает, будто я плакса. Я не была плаксой, я была смелой. Достаточно смелой, чтобы зайти в дом с привидениями, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. И достаточно смелой, чтобы пробежать через кладбище, лишь бы убраться от него подальше.
– Дарби!
Я старалась не наступать на могилы, но у меня не получалось. Я слышала Келлена прямо за спиной, и он звучал так сердито.
«Дедушка был прав», – подумала я, заставляя ноги бежать быстрее, чувствуя, как грязь и трава хлюпают под моими босыми ступнями.
Он чистое зло. Держись от него подальше.
Я бежала прямо к парковке, обещая Богу, что выучу все молитвы в Библии, если он только позволит мне добраться до здания раньше, чем Келлен меня догонит. Но Бог, должно быть, тоже на меня злился, наверное, за то, что я прогуляла службу в церкови, потому что вместо помощи он заставил меня споткнуться о мои собственные дурацкие туфли, брошенные на земле.
Я содрала кожу на ладонях и коленях, когда упала и проскользила по траве, но у меня не было времени проверять, идёт ли кровь, или думать о том, как мама убьёт меня за испорченное платье. Я попыталась вскочить, но не успела. В тот момент, когда я поднялась на четвереньки, меня снова прижали к земле.
Схватив меня за плечи, Келлен перевернул меня на спину и удерживал на земле. Я пыталась оттолкнуть его, пнуть, ударить, но он стоял на коленях рядом, и я не могла до него дотянуться. Ни ногами, ни руками – он прижал их к моим бокам. Единственное, что мне оставалось, это отвернуть лицо и сопеть, извиваться и изо всех сил стараться не заплакать.
А потом два хрупких, сломанных слова вырвали борьбу из моего тела и воздух из лёгких.
Два слова, которые обожгли моё сердце, словно клеймо, навсегда меня пометив.
– Помни меня.
Он вдавил палец в углубление моего сжатого кулака, запихнув внутрь что-то шелковистое и мягкое. А потом накрыл ладонью отверстие и сжал.
– Пожалуйста. Пожалуйста, вернись.
Отпустив меня, Келлен сел на пятки и прижал ладони к глазам. На солнце я увидела корочку на боку его головы, размером с монету. От раны тянулась дорожка засохшей крови, за ухо и вниз по шее, и когда я снова посмотрела на его футболку, то поняла, что пятна крови были в основном ниже этого места.
У Келлена не было носового кровотечения.
И он был расстроен не только из-за волос.
С ним что-то случилось.
Что-то очень, очень плохое.
– Эй, – я приподнялась и потянула его за предплечья, пока он не опустил руки.
Он не посмотрел на меня. Вместо этого отвернулся и вытер мокрую щёку о испачканное кровью плечо.
– Всё хорошо.
Все было не хорошо, но Келлен всё равно кивнул, будто мои слова помогли. Потом он лёг на траву рядом со мной. Одну руку он закинул на лицо, пряча его в сгибе локтя, а другая упала в траву.
Рядом с моей.
Наши мизинцы едва соприкоснулись, но магия всё равно ударила по моей руке, как молния. Она разветвилась по рёбрам, заставив лёгкие перестать дышать, а сердце биться чаще. Я зажмурилась и напомнила себе, что это не волшебство фей. Что это дьявольская магия. Что дедушка был прав, и мне стоило держаться от него подальше.
Но когда я повернула голову и посмотрела на его профиль, я поняла, что уже слишком поздно.
Длинные чёрные ресницы лежали на высоких, гладких скулах. Идеально прямая линия соединяла кончик его эльфийского носа с парой тёмных, тревожных бровей. А когда я посмотрела на его полные, сжатые губы, мне захотелось только одного, чтобы они изогнулись в другую сторону.
Когда-то он был самым прекрасным ангелом Бога.
– Я обещаю, – прошептала я, надеясь, что Бог меня не услышит. – Обещаю, что не забуду.
Мизинец Келлена сомкнулся вокруг моего, и новая вспышка молнии пронзила мою грудь.
В оцепенении я наблюдала, как он повернул голову и посмотрел на меня. В отражении безоблачного летнего неба его бледно-серые глаза казались чуть-чуть голубыми, и почему-то это меня успокоило. Это сделало его почти… человеком.
Келлен приоткрыл рот, будто собирался что-то сказать, но потом резко закрыл его и отвернулся к небу.
Кадык в его горле дёрнулся вверх-вниз, словно он что-то проглатывал.
Наверное, это были его слова.
Глава 5
Дарби
Два года спустя
Я всегда любила находиться дома в дождливый день. Когда за окном темнело и становилось жутковато, меня это приятно щекотало изнутри. Но в Ирландии, где у меня было всего семь дней, чтобы увидеть Келлена, и два из них уходили на дорогу, каждая секунда, проведённая у окна, залитого дождевыми полосами, тянулась как вечность.
Я пялилась в него всю ночь в самолёте. Пялилась весь день в автобусе. И теперь, когда мы наконец добрались до дедушкиного дома, я делала то же самое в гостиной, пока родственники сидели вокруг, обсуждая других родственников и попевая что-то под названием «ирландский лимонад», который мне даже не разрешили попробовать.
Хоть в автобусе мама позволила мне поиграть в «Angry Birds» на её телефоне.
Она сказала, что мне нельзя сидеть в гаджетах, пока в доме находятся тётя Шэннон и дядя Имонн, так что вместо игр, я сидела на полу и выкладывала узоры на ковре дедушкиными фишками для покера.
Ну да. Это же гораздо лучше, чем «Angry Birds».
Мама и тётя Шэннон сидели на диване перед окном. Я не прислушивалась к их разговору, но, когда их голоса стали тише – мои уши тут же навострились.
– Как там Джейсон? – прошептала тётя Шэннон, имея в виду моего отца.
Мама вздохнула.
– Всё так же. Пьёт. Кайфует. Живёт в холостяцкой берлоге в центре города со своими отвратительными музыкантами. Я даже не позволяю ему проводить там встречи под надзором, теперь, когда… – я подняла взгляд как раз в тот момент, когда как мама кивнула в мою сторону.
Тётя Шэннон посмотрела на меня. Потом сложила ладони перед грудью, и мама кивнула.
«О Боже!» – заорала я мысленно. – «Я вообще-то тут сижу!»
– Даже представить страшно, что там творится в этом доме, – мама покачала головой. – Как я вообще могла быть такой дурой?
– Татуировки, – рассмеялась тётя Шэннон. – Ямочки и татуировки.
Господи, как неловко.
– Кстати, раз уж о детях…
Тетя ухмыльнулась, отбрасывая с лица свои непослушные ярко-рыжие волосы. В молодости они были натурально рыжими, как у мамы и у меня, но сколько я себя помнила, она красила их в цвет входных дверей церкви.
– Только не говори ей, что я сказала, но… – она наклонилась ближе к маме и положила руку ей на колено. Ее ногти были такого же цвета, что и волосы. – Мэгги и Роб уже почти два года пытаются завести ребёнка.
Мэгги была моей двоюродной сестрой. Она вышла замуж за британца и переехала в Англию – дедушка говорил, что это «достойное наказание за восемьсот лет угнетения». Я не знала, что это значит, но тётя Шэннон дала ему за это по руке.
– Мне жаль это слышать, – сказала мама, отпив своего взрослого лимонада.
Она выглядела такой худой, сидя рядом со своей сестрой, ссутулившись над стаканом. В то время как тетя Шэннон была пышной, мама казалась тощей. Щеки тети покрывали румянец, в то время как мама выглядела непривычно бледной.
«Может, она тоже плохо спала в самолёте?» – подумала я.
– Врачи знают, в чём дело? – спросила мама.
– Пока нет, но я начинаю думать, что это может быть связано с тем, что было у мамы.
– Рак яичников? В её возрасте?
– Нет, но, может, у неё есть тот же ген. – Тётя Шэннон бросила взгляд на кухню, где был дедушка, и понизила голос ещё сильнее. – Подумай сама. Такая хорошая католичка… больше сорока лет в браке и всего трое детей? Думаю, у неё тоже были проблемы с зачатием. – Она скрестила руки на груди. – Начинаю думать, что внуков у меня вообще не будет.
– Вот оно, – протянула мама.
Её ирландский акцент всегда становился сильнее, когда мы были в Гленшире. Особенно если она пила.
– Я всё ждала, когда ты найдёшь способ свести это к себе.
– Ну что, Дарби, как там школа? Парень уже есть?
Я повернула голову к дедушкиному старому креслу, где дядя Имонн сидел в полной форме Гарды – так здесь называют полицию. Я не знала, не успел ли он переодеться или просто пытался произвести впечатление на свою новую подружку Шерри. Бедняжка наполовину сидела, наполовину стояла на подлокотнике, пока Имонн обнимал её за талию. Выглядело это жутко неудобно.
Мама и тётя Шэннон почти не обращали на неё внимания. Я слышала, как тётя назвала её «разрушительницей семей» ещё до их приезда. Но Шерри выглядела, скорее как разрушительница автомобилей. Она была такой молодой – у неё, наверное, даже водительских прав не было.
– Нет, сэр, – ответила я, стараясь не ухмыльнуться.
В Джорджии люди были настолько вежливые, что их способ быть грубыми заключался в том, чтобы назвать кого-то «сэр» или «мэм» с лёгкой язвинкой.
Я всегда старалась звать дядю Имонна «сэр».
– Чепуха, – он качнулся в дедушкином кресле, и бедная Шерри чуть не свалилась с подлокотника. – Такая симпатичная девчонка? Да за тобой, небось, пара-тройка парней бегает.
Шерри улыбнулась своими большими глянцевыми губами.
– Особенно с такими волосами, – добавила она. – Парни любят рыжих.
– Пока не женятся! – хохотнул дядя Имонн, хлопнув себя по колену.
Кресло качнулось так сильно, что Шерри пришлось подняться на ноги, чтобы не упасть.
Я закатила глаза, пока он не видел.
Когда смех наконец стих, дядя Имонн спросил:
– Тебе сколько уже, тринадцать, четырнадцать? Ты так вымахала с прошлого приезда.
– Мне двенадцать, сэр.
– Двенадцать?! С такими-то сиськами? Чушь собачья.
– Достаточно, – нахмурился дедушка, выходя из кухни со стаканом чего-то коричневого, чтобы быть лимонадом. Лёгкая дрожь в его руке заставляла лёд звенеть. – Прости, лесси. Иди-ка лучше погуляй, пока не нахваталась ещё больше сквернословия от моего идиота-сына. – Он поднял взгляд к окну над моей головой. – Похоже, дождь наконец-то отправился в Англию. Там ему и место.
Фишки для покера рассыпались по ковру, когда я рванула через кухню и выскочила на задний двор, прежде чем мама успела сказать, что на улице слишком сыро.
К сожалению, я вспомнила, что босиком, только когда почувствовала, как грязь чавкает между пальцами ног.
– Чёрт!
На цыпочках я обошла раскисший двор вокруг дома и добралась до крыльца, где мама заставила меня снять мои новые жёлтые резиновые сапоги. Конечно же, теперь они были полны воды, спасибо, мам. Я вылила её себе на ноги, смывая грязь, а потом натянула сапоги поверх узких джинсов. Дома я бы ни за что их не носила – они были слишком детские, но как только я узнала, что мы едем в Гленшир, я купила их на свои собственные карманные деньги.
Надев сапоги и убедившись, что мама занята, я поспешила через задний двор к калитке. Мне так хотелось бежать, но в прошлый раз я усвоила: если бежать по грязи, то она отлетит фонтаном назад, а мне совсем не хотелось предстать перед Келленом с коричневыми брызгами на попе.
И вонять мокрым животным тоже не хотелось, поэтому я увернулась от сэра Тимоти Пушистика, когда увидела, как он трусит ко мне, весь промокший, с обвисшей шерстью после дождя.
– Прости, дружище, – виновато скривилась я, закрывая калитку. – Я тебя поглажу, когда вернусь, ладно?
Мне было неловко, не только потому, что он выглядел таким грустным, когда я защёлкнула за собой калитку, но и потому, что мои волосы, наверное, выглядели не лучше его шерсти. Я уже заметила боковым зрением, как они начинают пушиться.
Я представила тётю Шэннон и содрогнулась.
К счастью, мои волосы были куда длиннее её. Я перекинула их на одно плечо и на ходу заплела косу, поднимаясь по холму, но, когда потянулась за резинкой на запястье, обнаружила, что её нет.
Чёрт!
Оглянувшись, я решила импровизировать. Я попробовала перевязать косу стеблем папоротника, но он сломался на первом же узле. Потом я сорвала с дерева лозу, которая выглядела куда прочнее, но она оказалась настолько крепкой, что я даже не смогла оторвать её от земли. Я вцепилась в неё зубами и как раз пыталась отгрызть её, когда кто-то поблизости прочистил горло.
Резко повернувшись на звук, я подняла взгляд на холм, улыбаясь.
И замерла.
Я помнила Келлена худым, хрупким, прекрасным, словно чёрную бабочку. Редким и экзотическим. Лёгким, как пугливое видение.
Теперь пугал он.
Его волосы были коротко острижены, как у солдата. Тёмные брови сведены в злом изгибе. Когда-то мягкие, румяные щёки стали впалыми и острыми. А его хмурый рот выглядел так, будто не улыбался с тех пор, как я в последний раз носила жёлтые резиновые сапоги. А может, и дольше. Я не могла вспомнить.
Но я всё равно ему улыбнулась.
– Келлен! – я бросила лозу на землю, надеясь, что он не видел, как я пыталась её перегрызть. – Я как раз шла тебя искать! Боже мой, ты так вырос!
Два суженных, стальных глаза смотрели на меня сверху вниз с лица, будто высеченного из камня. Там, где раньше оно было мягким и округлым, теперь было угловатым. Холодным. Твёрдым.
Я сжала кончик своей косы в руке, чувствуя себя полной идиоткой.
– Мы приехали совсем недавно. Перелёт был ужасный. Такая трясучка, что женщину рядом со мной вырвало… – я поняла, что начинаю болтать без умолку, заполняя тишину, пока поднималась к нему.
Когда мы были детьми, я просто придумывала игру, для которой Келлену не нужно было говорить. Но теперь он был подростком. Во что вообще играют подростки?
– Так ты, типа, уже учишься в старшей школе, да? – я не отрывала взгляда от земли, чтобы не споткнуться об корень или о злой взгляд Келлена. – Наверное, это так круто. Я так жду, когда пойду в старшую. Средняя школа – это вообще…
Слова застряли у меня во рту в тот момент, когда в поле зрения появились его грязные армейские ботинки. Я почти в него врезалась. Запрокинув голову, я проследила взглядом по его фигуре и поняла, что ошиблась.
Он был не холодным.
Он был обжигающе горячим.
Словно от него шёл пар, как от кипящего чайника. Он быстро дышал, совсем как в последний раз, когда я его видела. В доме отца Генри. Боже, тогда он был так зол…
– Эй… – я инстинктивно сделала шаг назад. – Ты… ты в порядке?
Я попыталась отыскать тот голубоватый отблеск за его ледяным взглядом – напоминание о том, что он всё ещё был из плоти и крови. Но он исчез. Как и тот мальчик, которого я помнила.
Келлен покачал головой и повернулся ко мне спиной, тяжело зашагав через холм, глубже в лес.
– Келлен, подожди!
Я побежала за ним, стараясь не наступать на колокольчики.
Он прошёл прямо по ним.
– Иди хотя бы помедленнее!
Я выглянула из-за его фигуры, пытаясь понять, куда он направляется, и у меня тут же отвисла челюсть.
Обветшалый коттедж превратился в настоящий дом. Кирпичи, валуны и обломки старых столбов от забора были скреплены цементом, восстанавливая верхнюю часть стен. Потёртый синий брезент, придавленный камнями, служил водонепроницаемой крышей, а в дверном проёме висела сине-белая полосатая занавеска от душа, завершая картину.
Келлен отшвырнул пластиковую занавеску в сторону, шагнул внутрь и резко дёрнул её за собой. Это было эквивалентом хлопка дверью в исполнении душевой шторки.
Я, не раздумывая, последовала за ним.
