Текст книги "Дьявол Дублина (ЛП)"

Автор книги: Б. Б Истон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Она указала налево.

– Тут у нас была воображаемая кухня – мы пекли грязевые пироги в маминой посуде. Шэннон копала землю, Имонн носил воду из озера, а я всё это смешивала…

Впервые с нашего приезда в Ирландию мама улыбнулась. Потом посмотрела на меня.

– Ну что, повеселилась?

Я не смогла удержаться и с энтузиазмом закивала.

– Хорошо, – сказала она, и в её грустных глазах появился блеск. – Это хорошо.

Она взяла меня за руку и повела прочь от моего нового любимого места, обратно вверх по холму.

– Ну и… нашла там что-нибудь волшебное?

Я огляделась, убедившись, что нас никто не услышит, потом сложила ладони вокруг улыбающегося рта и прошептала так тихо, как позволял мой восторг.

– Кажется, я нашла настоящую фею.

Глава 2

Дарби

Год спустя

Я старалась идти по лесу как можно тише, чтобы не распугать фей, но с фарфоровым чайным сервизом бабушки, который дребезжал в моих нервных руках, это было почти невозможно.

После смерти бабушки маме стало так стыдно из-за того, что она столько лет не приезжала в Гленшир, что она пообещала дедушке – мы будем возвращаться сюда каждое лето. Нам пришлось экономить: реже есть вне дома, не покупать новую одежду, чтобы хватило на авиабилеты, но мне было всё равно. Я бы ела рис с фасолью каждый приём пищи, если бы это означало, что я снова смогу играть со своим новым другом.

Стоило нам переступить порог дома, как я быстро обняла дедушку и рванула к задней двери. Мама крикнула мне подождать, но вместо того, чтобы сунуть мне в карман телефон и прочитать лекцию о безопасности, она вручила мне серебряный поднос с сине-белым чайником в цветочек, четырьмя чашками с блюдцами, сахарницей и молочником и улыбнулась с лёгкой грустью. Она сказала, что они с сестрой в детстве постоянно устраивали чаепития в «домике».

Сначала мысль о чаепитии показалась мне отличной, но, поднявшись на полхолма, я поняла, что с тем звоном и грохотом, который я производила, никакой вечеринки не получится.

Я пошла медленнее, вдруг поможет.

Я была рада, что мама отпустила меня играть, не только потому, что умирала от желания узнать, смогу ли снова найти фею, но ещё и потому, что в доме дедушки были дядя Имонн и тётя Шэннон – мамины брат и сестра. Им хотелось только сидеть и разговаривать о взрослых вещах. А поскольку у дяди не было детей, а у тёти дети уже выросли, я была единственным ребёнком в доме.

Иногда дедушка играл со мной, но не тогда, когда Имонн и Шэннон были в гостях. Они уехали в большие города сразу после школы, и дедушка видел их нечасто. В прошлом году он научил меня играть в покер. Мама сказала, что эта игра «неуместная», но сама она была слишком уставшей, чтобы играть со мной, так что махнула рукой.

Она вообще всегда была слишком уставшей, чтобы играть со мной.

Я добралась до вершины холма и чуть не расхохоталась, увидев по другую сторону все эти колокольчики.

Шляпки фей. Я покачала головой, вспоминая свою наивную младшую версию, и осторожно пробралась между цветами, ещё крепче прижимая поднос, чтобы он не дребезжал. Я прошла мимо кольца красно-белых грибов в горошек и деревьев, укутанных пушистым зелёным мхом, но, когда заметила поваленный ствол с волнистыми «тарелочками», растущими по бокам, я подняла взгляд с надеждой.

Вот он.

Примерно в пятидесяти шагах вниз по холму.

Развалины серого каменного домика, а над задней стеной копна блестящих чёрных кудрей.

Мне хотелось подпрыгнуть и завизжать от радости, но нужно было сохранять спокойствие, чтобы не спугнуть его. К тому же он выглядел так, будто был очень сосредоточен, а учительница всегда говорила, что отвлекать друзей, когда они стараются, невежливо.

Подойдя ближе, я увидела, что мальчик наклонил голову набок и целился вдоль палки, которую держал на стене, словно это было ружьё. Потом его тело дёрнулось – ра-та-та-та-тат – будто он стрелял из пулемёта.

Он пригнулся, закрыл голову руками и исчез за стеной, а потом снова вынырнул, чтобы бросить камень. Заткнув уши пальцами, он развернулся ко мне спиной, зажмурившись, пока где-то за ним «взрывалась» воображаемая граната.

Я встала в дверном проёме, специально перекрыв выход, прежде чем заговорить, на случай, если он захочет сбежать.

– Можно с тобой? – спросила я, пока чашки дрожали на блюдцах.

В «войнушку» я никогда не играла, но помнила сцену из «Истории игрушек», где Вуди отправлял зелёных солдатиков на задание.

Поставив поднос рядом с дверью, я вытянулась по стойке «смирно» и отдала честь.

– Сержант, установить точку разведки. Красный код. Повторяю: красный код.

Мальчик вынул пальцы из ушей и медленно посмотрел на меня. Его глаза расширились от щёлочек до блюдец, губы приоткрылись. А когда они снова сомкнулись, я готова была поклясться, что он почти улыбался.

Я вот точно улыбалась. Так широко, что он наверняка видел все отсутствующие зубы в моём девятилетнем рту.

Его взгляд скользнул с меня на чайный сервиз, стоящий на полу, и он нырнул к нему, обнюхивая, как собака.

Добрый народ любит печенье.

Я приподняла крышку маленькой сине-белой сахарницы, показывая четыре печенья – сколько смогла туда запихнуть, – и протянула одно ему.

– Это то, что ты…

Как и в прошлый раз, мальчик выхватил ванильное лакомство из моей руки и запихнул в рот, жуя и мыча с закрытыми глазами, будто это было самое вкусное, что он когда-либо ел. Потом поднял чайник и потряс его, но тот был пуст. Лицо мальчика погрустнело.

– Ты хочешь пить?

Он сунул грязную руку в сахарницу и вытащил оставшиеся печенья.

– Я могу принести воды. Мой дедушка живёт прямо за холмом, в синем доме.

Мальчик поднял голову и посмотрел на меня – щёки набиты, глаза полны надежды.

– Хочешь… пойти со мной?

Он взглянул на холм за моей спиной, жуя уже медленнее, раздумывая.

– Ну же, – улыбнулась я, поднимая фарфоровый чайник. – Я принесу воды, а ты увидишь дедушкиных овец. Они очень милые, и у них синие пятна на попах!

Я сделала шаг назад из дверного проёма. Потом ещё один. И ещё. Не отрывая взгляда от широко распахнутых глаз мальчика в домике. Я уже начала думать, что он не пойдёт, когда он наконец встал, прижимая к груди пустую сахарницу обеими руками.

– Мы можем взять ещё печенья, – улыбнулась я. – У дедушки их целая куча!

Мальчик вышел из домика, и я заметила, что его джинсы были как минимум на пять сантиметров короче и с дырками на коленях. Я решила, что это его одежда для игр.

Когда я пачкала штаны или протирала колени, мама всегда говорила: «Ну, значит, это теперь твоя одежда для игр».

Школьная одежда должна была выглядеть аккуратно, потому что мама работала учительницей в моей школе, и мой внешний вид отражался на ней, или что-то в этом роде.

Я также заметила, что мальчик старательно не наступает на колокольчики. Мне это показалось глупым – они ведь явно были слишком маленькие, чтобы носить их как шляпу, но потом я поняла, что, возможно, он просто не хотел их повредить.

Большинство мальчишек в моей школе обожали причинять боль живым существам. Они отрывали крылья бабочкам, топтали муравейники, разрубали червей палками и срывали листья с деревьев. Но это были человеческие мальчики.

Может, мальчики-феи были другими?

Когда мы вышли к краю леса, я указала на синий дом посреди пастбища.

– Вот он, – улыбнулась я.

Некоторые овцы подняли головы, услышав мой голос, и направились к забору.

– Хочешь погладить? – спросила я, отщелкнув засов. – Они не кусаются.

Я открыла калитку, и сэр Тимоти Пушистик – так я называла того, у кого было кривое ухо, ткнулся носом мне в ладонь, вынюхивая угощение.

– Видишь? – я повернула голову и увидела мальчика на краю леса, почти полностью спрятавшегося за толстым дубом.

Я задумалась: а вдруг магия фей не позволяет ему выходить из леса? Раньше я об этом не думала. И теперь мне стало грустно. Наверное, ему очень хотелось погладить овцу, но он не мог.

– Вот, – я поставила чайник на землю и выдрала длинную травинку.

Сэр Тимоти Пушистик не впечатлился моим предложением, но всё равно пошёл за мной через калитку к дереву, за которым прятался мальчик.

– Погладь его, быстрее! – сказала я, держа травинку обеими руками, пока сэр Тимоти не откусил её кончик.

Та самая почти-улыбка снова появилась, когда мальчик наклонился, чтобы коснуться шерсти, но стоило ему сделать шаг вперёд, как под ногой хрустнула ветка и сэр Тимоти умчался прочь.

– Чёрт!

Я бросилась за ним, но мальчик оказался куда быстрее. Он догнал сэра Тимоти за считаные секунды, наклонился и подхватил его на руки так, будто тот ничего не весил. У меня отвисла челюсть, когда он направился обратно ко мне, неся сэра Тимоти, словно это был просто огромный, недовольный плюшевый зверь.

Дедушка говорил, что феи быстрые, но… вау. Он был и быстрый, и сильный.

Я прошла за ним через калитку, заперла её за нами, чтобы остальные овцы не разбежались, и смотрела, как мальчик поставил сэра Тимоти Пушистика обратно на землю. Когда он выпрямился, я вдруг поняла, что он намного выше, чем мне запомнилось. И… красивее.

– Спасибо, – сказала я, чувствуя, как щёки заливает румянец. – Мне бы так влетело…

Его взгляд заметался по пастбищу, будто он занервничал. Словно только сейчас понял, что больше не находится в лесу.

Ой-ой. Теперь уже ему влетит.

– Тебе нужно обратно? – спросила я. – Ничего страшного, если да. Я могу принести воды и принести тебе...

– Эй! – рявкнул голос со стороны дома. – А ну проваливай, парень, пока я пса на тебя не спустил!

Я обернулась и увидела дедушку, шагающего по траве и размахивающего руками, будто он пытался прогнать птицу.

– Дедушка! – я раскинула руки и встала перед мальчиком, сгорая от стыда за поведение деда. – Это мой друг. Он просто помогал мне...

– В дом, лесси. Быстро.

– Но...

Я почувствовала порыв ветра за спиной и обернулась, но увидела лишь затылок мальчика – он уже перемахивал через забор и исчезал в лесу.

Дедушка тут же обнял меня, прижимая к груди так крепко, что я слышала, как колотится его сердце.

– Иисус, Мария и Иосиф, – пробормотал он, сжимая меня ещё сильнее. – Ты меня до полусмерти напугала, девчонка.

Потом он отпустил меня и двумя пальцами коснулся лба, груди и обоих плеч, выводя в воздухе невидимый крест.

– Почему? – спросила я. – Он фея, дедушка? Феи опасны?

Я хотела сказать, что уже трогала его и почувствовала магический разряд, но решила, что дедушке это вряд ли понравится.

Обхватив за плечи, дед развернул меня и повёл обратно к дому.

– Этот мальчик не фея, – проворчал он. – Он нечто совсем иное. Говорят, мать у него была личностью сомнительной. Сатанисткой. Несколько лет назад она привела Келлена к отцу Генри, когда тот был ещё совсем крохой. Сказала, что ребёнок плод её связи с самим Дьяволом. Ухаживать за ним она больше не могла, вот отец Генри и взял его к себе. Думал, сможет спасти его душу. Но мальчишка не говорит. Не улыбается. Его выгнали из школы за то, что он кусался и всё время рычал. Он чистое зло. Держись от него подальше.

– Он не злой, дедушка. Он фея, честное слово! У него красивые серебряные глаза, и он живёт в кольце фей и ест сладости. Всё как ты говорил! И он добрый. Он даже на цветы не наступает. И он вернул сэра Тимоти, когда я случайно выпустила его из загона.

Я хлопнула ладонью по рту. Про последнюю часть дедушке было знать не обязательно.

– Не дай себя обмануть, девчонка. – Он взглянул на меня сверху вниз, приподняв рыжевато-русую кустистую бровь. – Ты же знаешь, что говорят про Дьявола. Когда-то он был самым прекрасным ангелом Бога.

Я оглянулась через плечо на дерево, за которым мальчик – Келлен – прятался всего пару минут назад. Я надеялась увидеть его там, смотрящим на меня.

Но его не было.

Как не было и бабушкиного чайника.

Глава 3

Келлен

Год спустя

Я разложил на земле два ровных, крепких прута крест-накрест и вытащил из кармана гвоздь, который стащил с верстака отца Генри. Я был не настолько глуп, чтобы украсть ещё и молоток, так что вбивал гвоздь камнем.

Бах!

Три дня. Дарби вернулась уже три дня назад – и ни разу не пришла ко мне.

Бах! Бах! Бах!

Я знал это наверняка, потому что каждый день с начала каникул следил за домом её деда. Я даже пару раз загонял его чёртовых овец обратно, надеясь, что он увидит, какой я полезный, передумает и позволит Дарби играть со мной, но…

Я снова ударил по гвоздю, моя долговязая двенадцатилетняя рука вложила в удар силу взрослого мужчины, злость – всю до капли, и верхний прут раскололся надвое, став бесполезным.

– Чёрт!

Я швырнул изуродованную палку за стену коттеджа и услышал звук, которого не слышал уже триста шестьдесят восемь дней.

Самый красивый звук в этом чёртовом мире.

– Келлен?

Меня скрутило изнутри так, будто кишки завязали в узлы. Я вскочил и повернулся к холму.

Я увидел её сразу, вспышку цвета посреди зелёного моря. Медно-рыжие волосы. Толстовка в радужную полоску. И резиновые сапоги жёлтого цвета, как ферма мистера Лафферти.

Я задержал дыхание, пока она подпрыгивала, спускаясь вниз по склону, осторожно обходя колокольчики и корни. В руках у неё был коричневый бумажный пакет, и когда она наконец подняла глаза, они тут же нашли меня.

С улыбкой.

Эта щербатая улыбка уничтожила меня. Пронзила насквозь со средневековой жестокостью. Не быстро. Не чисто. Медленно, рвано, с треском вонзилась в сердце, провернулась внутри, и вырвалась, оставив за собой миллионы острых осколков, чтобы я никогда, никогда не забыл, кому принадлежит этот орган.

Дарби Коллинз.

Единственный человек, который когда-либо улыбался, увидев меня.

– Привет, – слово просто… вышло само по себе. Даже не слово, дыхание со звуком. Шёпот.

Но когда Дарби его услышала, её улыбка превратилась в изумлённый разинутый рот.

– Ты умеешь говорить! – её большие круглые глаза стали ещё больше. – Я подумала, что слышала, как ты что-то сказал, когда бросил палку, но потом решила: «Да нет, Келлен же не разговаривает», а потом… о боже, Келлен! Ты можешь говорить!

И вот так железная дверь в моём горле захлопнулась снова.

Я почти слышал, как защёлкиваются цепи, засовы, замки, запирая все слова внутри, беря мои мысли в плен вместе с возможностью хотя бы притворяться нормальным человеком.

Урод.

Демон.

Ублюдок Сатаны.

Он не говорит, потому что у него раздвоенный язык, как у змеи.

Говорят, у него хвост с вилкой на конце.

Говорят, он убил собственную мать.

Знаешь, его отец – сам Дьявол.

Чистое зло. Ты только посмотри на эти глаза.

Мне стало нечем дышать. Огонь в животе разгорелся в адское пламя, обжигал кожу, выступил потом. Я резко отвернулся и вытащил волосы из-за ушей, натянув их вперёд, чтобы скрыть пылающие щёки.

Тяжёлые шаги Дарби приближались.

– Я пыталась прийти поиграть сразу, как приехала, но всё время шёл дождь! Мама не разрешала выходить, потому что я испачкаю одежду, а я сказала, что в этом же весь смысл игровой одежды, но тогда она накричала на меня за дерзость и сказала, что мне нужно проводить время с тётей, дядей и дедушкой. Но они такие скуууучные. А у дедушки вообще нет детских игрушек. Я целых три дня выкладывала узоры из его фишек для покера и карт, и... о боже мой!

Дарби замерла в дверях, и её тень легла на мою работу.

– Келлен! У тебя есть мебель!

Она вошла в центр коттеджа, медленно поворачиваясь, прижимая пакет к груди, и выражение восторга на её лице подействовало на мою пылающую кожу, как прохладный ветер.

Пока она разглядывала каждый стул из веток, стол из пня и соломенную кровать, я разглядывал её. Она стала чуть выше. Волосы чуть длиннее. Но стоило ей войти в этот лес, как весь прошедший год моей жизни – каждая дерьмовая секунда – просто исчез.

– Подожди. – Она повернулась ко мне. – Это ты всё сделал?

Я кивнул.

Я работал здесь каждый день с тех пор, как она уехала. Делать что-то руками было единственным способом не сойти с ума от ожидания. И я думал, что возможно, если привести коттедж в порядок, я смогу однажды здесь жить. Просто… сбежать и не возвращаться.

– Ой! Чайный сервиз бабушки! Я совсем про него забыла! – Дарби подняла крошечную чашку с подноса. – И смотри… тут даже чай есть!

Она притворилась, что пьёт дождевую воду, захихикала и поставила чашку обратно в залитое блюдце.

Когда она повернулась ко мне, её улыбка начала медленно гаснуть.

Я опустил голову, позволяя волосам закрыть лицо. Отец Генри уже много лет хотел меня подстричь, но каждый раз, когда заводил об этом разговор, я просто указывал на изображение Иисуса на стене – такие висели в каждой комнате – и он замолкал.

Я не хотел быть похожим на Иисуса. Бог и его сын были для меня так же мертвы, как и я для них. Мне просто нужен был барьер между мной и взглядом каждого ублюдка в Гленшире.

В школе было хуже всего. Они спорили, кто меня толкнёт, ударит, плюнет, отрежет прядь волос. Звали меня Адским Парнем. Говорили, что я сын Сатаны.

И это было правдой. Отец Генри так сказал. Он сказал это всей деревне.

Но не Дарби.

– Вау, – улыбнулась она. – Твои волосы так отросли.

Я видел только её проклятые жёлтые сапоги, когда она подошла вплотную.

– Я тебе кое-что принесла.

Она сунула мне в живот бумажный пакет. Из меня вырвался хрип, когда я поймал его. Он оказался тяжелее, чем я ожидал.

Я взглянул на неё сквозь волосы и прикусил щёку, чтобы не улыбнуться. Она подпрыгивала на месте, сияя.

– Открывай! Открывай!

Я поставил пакет на землю с глухим стуком и засунул руку внутрь. Достал стеклянную банку из-под корнишонов. Только вместо огурцов там была...

– Вода! – взвизгнула Дарби. – У дедушки только стаканы, так что пришлось взять старую банку, но я её очень-очень хорошо вымыла!

Я открутил крышку и понюхал. Пахло рассолом, но мне было плевать. Я не пил с самого завтрака. Я не хотел идти домой – вдруг Дарби придёт.

Если честно, я вообще не хотел идти домой.

Я пил эту уксусную воду большими глотками, пока не пришлось остановиться, чтобы вдохнуть. Потом пил ещё. Вода стекала по подбородку и за воротник, а Дарби смеялась.

– Видно ты очень хотел пить.

Когда я уже не мог влить в себя ни капли, я закрутил крышку и вытер рот футболкой, чувствуя, как снова горят мои щёки. Дарби, наверное, считала меня отвратительным, но если и так, она была слишком добра, чтобы это показать.

– Там ещё кое-что есть! – сказала она, показывая на пакет. – Смотри! Смотри!

Я поставил банку на землю и глубоко вдохнул. Потом снова полез в пакет. Пальцы задели что-то шершавое, крошковатое.

– Это твои любимые! – захлопала в ладоши Дарби, когда я вытащил пригоршню раскрошенного печенья.

У меня потекли слюнки, но горло сжалось так, будто на шею накинули тяжёлые ржавые цепи. Дышать стало трудно. Глотать? Невозможно.

Я положил печенье обратно. Дарби нахмурилась.

Я хотел сказать «прости». Хотел сказать, что скучал по ней каждую грёбаную секунду. Хотел сказать, что не могу есть, потому что со мной что-то не так – с моим горлом, и оно ничего не пропускает. Даже слово «спасибо».

Но я не смог. И это её расстроило.

Дарби уставилась на свои резиновые сапоги, надув губу, и меня накрыла ледяная паника.

Она уйдёт.

Если я ничего не сделаю, она уйдёт.

Я не мог говорить. Не мог есть. И в отчаянии сделал то, чего не делал с другим человеком с тех пор, как мне было пять.

Я шагнул вперёд и обнял её.

Её голова едва доходила мне до плеча, но она обвила руками мою талию и сжала так сильно, что я едва не рассмеялся.

Уткнувшись лицом мне в грудь, она сказала:

– Дедушка говорит, что мне нельзя с тобой играть, потому что твой папа Дьявол. Но мне всё равно. И ещё он говорит, что мой папа сукин сын, но ты же всё равно будешь со мной играть, правда?

Мне больше не хотелось смеяться.

Она знала. Знала и всё равно пришла.

Я зажмурился и кивнул сквозь боль, коснувшись подбородком её макушки, чтобы она почувствовала мой ответ.

– Отлично! – весело сказала Дарби, отпуская меня. – Тогда давай играть в парикмахерскую!

Она схватила один из сделанных мной стульев и поставила передо мной, высунув язык и нахмурив брови от сосредоточенности.

– Он тебя выдержит?

Я кивнул, всё ещё почти парализованный нахлынувшими эмоциями.

– Правда? Вау. Тебе надо создавать мебель, когда вырастешь.

Дарби убрала несколько предметов с чайного подноса, вылила из них дождевую воду и поставила их на стену позади меня. Потом подняла две тонкие палочки, сложила их буквой V и защёлкала ими, как ножницами. Удовлетворившись, она жестом пригласила меня сесть.

– Здравствуйте, сэр, и добро пожаловать в парикмахерскую «Маленький коттедж». Что привело вас к нам сегодня?

Стул скрипнул, когда я сел и уставился в землю.

Дарби встала прямо передо мной, и её нежные пальцы коснулись моего лба, откидывая волосы с лица.

– Бал в замке? Боже мой! – всплеснула руками Дарби, снова переходя на свой парикмахерский голос. – Ну не переживайте, сэр. Мы приведём вас в порядок в два счёта.

Я закрыл глаза и сосредоточился на дыхании, пока её пальцы снова и снова скользили по моим волосам. Касались меня. Снимали единственное, за чем я мог прятаться, прядь за прядью.

Отбросив притворный голос, Дарби сказала:

– Это так весело. Может, я стану парикмахером, когда вырасту. Раньше я думала, что буду учителем, как мама, но она всё время такая уставшая и сердитая. Говорит, что преподавание – самая сложная работа на свете. А ещё говорит, что им мало платят, потому что «общество обесценивает традиционно женские профессии».

Последнюю фразу Дарби произнесла низким, взрослым голосом.

Она убрала мои волосы за уши и начала проводить по ним палочкой, будто расчёской, и я не знал, хочу ли, чтобы она остановилась, или чтобы это длилось вечно. Было больно. Не из-за колтунов или спутанных прядей – из-за нежности. Казалось, этой чёртовой палкой она распиливает моё сердце надвое.

– А ещё я хочу быть блогером, когда вырасту. У меня уже есть свой канал. Он называется «Приключения в Стране Плюшевых Мишек». Я снимаю видео со своими мягкими игрушками. Они все живут в Стране Плюшевых Мишек, и там есть король, королева и замок. В последнем видео был день рождения королевы, и все игрушки нарядились, сели в свои машины и поехали в замок на праздник. Машины я сделала из маминых коробок из-под обуви. Она разрешила.

И вдруг в голове вспыхнуло воспоминание.

Моя мама, склонившаяся над ванной, моет мне голову, когда я был маленьким. Казалось, я больше не в своём теле. Я стоял за её спиной в полутёмной ванной и смотрел, как она втирает пену мне в волосы.

Я чувствовал запах шампуня. Запах пота под её руками. Даже запах бокала вина, который она задела локтем, я видел, как он упал в воду с плеском, а четырёхлетний я в ужасе пополз в дальний угол ванны, пока красная жидкость расползалась ко мне, как лужа крови.

Я резко распахнул глаза, задыхаясь.

– Прости, – сказала Дарби, замирая. – Я постараюсь быть нежнее. У тебя тут пряди спутались.

Она бросила палочку и начала собирать мои волосы к макушке. Её пальцы ощущались как лезвия, скользящие по коже головы. Это было слишком. Слишком сильно. Слишком больно.

Никто не прикасался ко мне так с тех пор…

С тех пор, как это делала она.

– Так вот, на дне рождения королевы, – продолжала Дарби, – все игрушки принесли подарки, танцевали, а потом у них была настоящая битва едой! У меня есть куча пластиковой еды из игрушечной кухни, и я сделала так, что они начали кидаться ею друг в друга. Это было так смешно. Король и королева тоже участвовали в битве.

Я снова закрыл глаза и вспомнил маму. Но теперь я был не в ванной. Я сидел на пассажирском сиденье её машины перед домом отца Генри. Её глаза выглядели странно. Белки были слишком красными. А на губах были ранки. Она облизнула пальцы и провела ими по моим волосам, велела быть послушным для отца Генри. Сказала, что ей нужно уехать.

Другие пальцы скользнули по моим волосам, потянули, перекрутили пряди на затылке, и мне пришлось напомнить себе, что это не она.

Это Дарби.

Она ушла. И никогда не вернётся.

– А потом прилетели драконы и привезли торт! – радостно воскликнула Дарби, собирая остаток моих волос на шее. – И ещё они доставили подарок от сэра Уискерса Лонгтейла. Он заболел и не смог прийти.

Я не мог дышать. Я не мог сделать грёбаный вдох.

– Но король и королева страны Плюшевых Мишек были такими добрыми, что, когда праздник закончился, они попросили драконов доставить их прямо к дому сэра Уискерса, чтобы отдать ему кусочек торта и куриный суп. И-и-и… конец!

Дарби положила руки мне на плечи, в то время, как мои глаза защипали и наполнились слезами.

– У этого видео уже почти сто лайков! Ты представляешь?

В панике я вытер глаза тыльными сторонами ладоней. Я не мог снова плакать при ней. Я не хотел.

Но я плакал.

Кулаки и щёки были мокрыми, когда Дарби обошла стул и встала передо мной.

– Ну вот, сэр. Готово. С вас...

Я вскочил так резко, что опрокинул стул, и рванул к выходу.

Болело всё. Глаза. Горло. Лёгкие. Этот бесполезный чёртов кусок мяса в груди. Руки – когда ветки и колючки рвали кожу. Я не вспоминал о ней. Я никогда о ней не думал. Но нежность Дарби, её прикосновения сорвали замки, сдерживающие воспоминания взаперти. И это сломало меня.

Я не мог остановить слёзы так же, как не мог остановить образы за закрытыми веками. Торт. Её пение. Подарок в бумаге с динозаврами и бантом.

Когда сквозь деревья показался дом отца Генри, а за ним шпиль церкви, мне казалось, будто я заживо горю. Дом был маленьким – церковь предоставляла его священнику для одиночного проживания, – и стоял у самого кладбища, на краю леса.

Промчавшись мимо могил, я влетел в дом, пробежал через гостиную, где отец Генри сидел в кресле перед телевизором.

– Эй! – заорал он, расплескав виски. – Что я тебе говорил про хлопанье дверьми?!

Я не мог позволить ему увидеть мои слёзы.

Мои шаги громко застучали по деревянной лестнице на чердак.

Его – ещё громче.

– А ну вернись!

Я рухнул на кровать и уткнулся лицом в подушку как раз в тот момент, когда щелчок выключателя залил комнату жёлтым, никотиновым светом.

– Какого хрена ты сделал со своими волосами, мальчишка?! – взревел отец Генри. – Ты выглядишь как чёртова девка!

Я никогда раньше не слышал, чтобы он ругался, но что бы его ни взбесило, этого хватило, чтобы он сделал это дважды.

Я поднял руку и ощупал затылок. Волосы были заплетены в косу от макушки до самой шеи. Таким образом, каким девочки заплетали волосы, приходя на службу в церковь.

Чёрт.

Я свернулся клубком и закрыл голову подушкой, но отец Генри вырвал её и дёрнул меня вверх, ухватив за конец косы.

– Я всегда знал, что ты мерзость, но это? Под моей крышей?!

Он плюнул на пол и стащил меня с кровати.

Я едва держался на ногах, пока он тащил меня через комнату к лестнице, держа за волосы.

– Левит 18:22. Не ложись с мужчиной, как с женщиной. Это мерзость.

Я не знал, что это значит. Никогда не понимал, что означают библейские стихи, которыми он в меня швырялся. Но знал наверняка одно: сейчас мне будет больно.

– Левит 20:13. Если мужчина ложится с мужчиной, как с женщиной, то они оба совершают мерзость и должны быть преданы смерти.

Я не хотел возвращаться вниз. Там он проводил свои «ритуалы». Там он меня наказывал. На чердаке ему было нечем меня бить кроме собственного ремня.

Я схватился за перила обеими руками и старался не кричать, когда отец Генри дёрнул за волосы ещё сильнее.

– Отпусти немедленно!

Его ладонь врезалась мне в висок. Моё тело дёрнулось в сторону, рёбра с хрустом ударились о перила, а в правом ухе взорвался звон. Оглушённый, я потерял хватку, но успел схватиться за деревянную балясину.

Отец Генри тут же вцепился мне в руки и начал выворачивать пальцы по одному.

Я стиснул зубы и держался, но он был сильнее. С очередным богохульным ругательством он выгнул два моих пальца назад, пока я не закричал.

– Это испытание, – прохрипел он, прижимаясь ко мне, его дыхание было горячим и пропахло спиртом. Я почувствовал его возбуждение у себя за спиной. – Господь знал, что только человек церкви сможет спасти твою грешную душу.

Он вывернул ещё один палец. Я снова закричал, но не отпустил.

Я не собирался отпускать.

– Я не подведу, Господи! Ты слышишь?! Я… не… подведу!

С оглушительным рёвом отец Генри вырвал балясину целиком, и мы оба рухнули на пол. Я отпустил её, прижимая искалеченные пальцы к груди.

Отец Генри – нет.

Когда он поднялся надо мной, сжимая в руках эту чёртову палку, я подумал только одно: «Прекрасно. Теперь у него есть то, чем он мог меня бить».

И он начал бить.

☘

Я не открывал глаза. По крайней мере не сразу. Я ещё не был готов столкнуться с реальностью происходящего.

Сначала я почувствовал деревянный пол под щекой и вспомнил, где нахожусь.

Потом пришла боль, простреливающая пальцы, пульсирующая в голове – и я вспомнил, как здесь оказался.

Сдерживая всхлип, я сел и убрал волосы с лица. Только вместо того, чтобы заправиться за уши, пряди остались у меня в руках, словно паутина.

Я распахнул глаза и не сразу смог понять, что вижу. Что прилипло к моим пальцам. Что лежит повсюду на полу.

Я поднял руку и коснулся места над ухом – там, где казалось, что голова вот-вот взорвётся. И, конечно, пальцы нащупали тёплую, липкую струйку крови… и больше ничего.

Нет.

Я провёл руками по макушке. По затылку. По другой стороне.

Нет. Нет. Нет.

Снова и снова я скрёб кожу головы – но их не было. Их не было. Всё. Чёрт возьми. Исчезло.

НЕТ!

Горючие слёзы затуманили зрение, когда я посмотрел вокруг – на море чёрных волос, окружавших меня. Отрезанные локоны падали с груди и собирались у меня на коленях. По крайней мере те, что не прилипли к засохшей крови на рубашке.

Я сгреб пряди в кучу и сжал их в своих искалеченных руках.

Это было моё. Моё.

И он, сука, забрал это.

– Нет.

На этот раз я услышал слово не только в голове, но и ушами. Я сказал его вслух. И мне захотелось сказать его ещё раз.

– Нет.

Я представил, как в животе разгорается огонь, превращая слёзы в пар ещё до того, как они успевают упасть.

– Нет.

Моя кровь стала реками расплавленной лавы, выжигая печаль, слабость, стыд, ненависть к себе, очищая всё до чистой, неразбавленной ярости.

– Нет.

Железная дверь, державшая меня в молчании столько лет, расплавилась и стекла вниз по горлу, а мой голос отразился от недостроенных стен – громкий, ясный, сильный.

– Нет!

Мои руки сжались в кулаки, стискивая волосы, сжимая изо всех сил, несмотря на боль, разливавшуюся по пальцам. Потом я начал рвать и драть, крошить пряди, пока они не превратились в миллион мелких кусочков, но этого было недостаточно.

Я хотел уничтожить что-нибудь.

Огонь ревел внутри меня, когда глаза метались по чердаку в поисках ещё чего-то, что можно разрушить, но всё вокруг принадлежало отцу Генри. Он наказал бы меня, даже если бы я просто опрокинул стакан воды. В этом доме было только одно, что его не волновало…

…и это был я.