Текст книги "Предатели (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Глава 29: Рэйн

Есть такое слово – бомбит.

Это такой слэнг, который означает крайнюю степень злости и раздражения.

Я никогда раньше не понимал, как нормальный здравомыслящий человек может дойти до той степени «бомбежки», когда он прекращает быть человеком разумным и превращается в долбаное чмо, которое можно на хую вертеть и радоваться.

Но сейчас меня именно бомбит.

До состояния, когда хочется тупо сбить кулаки обо что-то каменное и не убиваемое.

Потому что все пошло через жопу.

Абсолютно все.

Меня, как щетку в водовороте, развернуло на сто восемьдесят градусов.

Я приехал в эту чертову больницу не для того, чтобы справиться о здоровье Островского. Мне вообще срать, будет ли он жив или подохнет. Правда, очень бы хотелось, чтобы эта тварь перед смертью страдала и мучилась, а не отбросила коньки в сладком морфиновом дурмане.

Я приехал, чтобы закрыть вопрос с наследованием. Написать какую-то бумагу, которая навсегда избавит меня от дерьма прошлого.

Мне не были нужны его деньги, даже когда умерла мать и я жил на улице, и жрал то, что удавалось добыть из мусорных баков.

Мне не были нужны его деньги, когда я пошел в школу с ручками, которые нашел на помойке.

Мне не были нужны его деньги, когда учитель по информатике вдруг сказал, что у меня «светлая башка» и начал давать дополнительные уроки. Чтобы потом приплачивать мне за то, что я помогаю настраивать компы. Он бы и сам со всем справился, но он был хорошим правильным мужиком.

И уж тем более мне не были нужны его деньги, когда я написал первую программу и толкнул ее одному чуваку, который выдал ее за свой проект и срубил прилично бабла.

Сейчас у меня есть больше, чем нужно.

Так что – какое к херам наследство?!

Но когда я увидел Монашку…

Меня жестко заклинило. В шланг пылесоса попала какая-то хрень и мотор тупо сгорел, потому что в башке образовался вакуум.

Я увидел ее… живую, настоящую, с этими ее тонкими плечами, дерзкими бедрами и узкими лодыжками – и все, тупо выкрутили лампочку.

Никогда и ничего мне не хотелось так сильно, как обладать этой женщиной.

С ее этой вампирской притягательностью: невинным взглядом и фигурой любовницы дьявола.

И когда в голове зазвенел предупредительный звоночек: «Чувак, ты чё творишь?!», я не услышал его, потому что думал лишь о том, как разложу ее на койке.

Потому что впервые в жизни могу получить то, что хочу.

Но ее слова о том, что я такой же мудак, как и Островский, оказались ударом ниже пояса, к которому я не успел подготовиться.

Как и к тому, что в ее этих дурных глазах будет слишком много очевидной правды, чтобы я мог списать эту херню на месть и попытку меня расшатать.

Монашка правда читает меня таким же, как и эта тварь под трубками.

Несмотря на то, что я пытался открыть ей глаза.

До ресторана мы едем совершенно молча. Я нарочно много курю, чтобы рот был занят сигаретой, иначе наговорю херни, которая ляжет между нами трупом невинной невесты.

Несмотря на мои опасения, Монашка не пытается сбежать: молча выходит из машины, молча заходит внутрь и ведет себя так, словно это она, а не я ее «пригласил».

Нас усаживают за стол около окна и я замечаю, что Анфиса нарочно садится так, чтобы с одной стороны сидеть «спиной» в ту сторону, а с другой стороны ее лицо «в зал» закрывал я. Но, как только нам приносят меню, достает телефон.

Она звонит няне дочери – это несложно понять по обрывкам фраз, да Монашка не сильно-то и скрывает. Потом говорит с дочерью: щебечет с ней, как та райская птица из детского мультка. Так и хочется сказать какую-то язвительную хрень.

«Тебе обязательно было рожать этот этого ублюдка? Ты так хотела бабла, что согласилась стать инкубатором?!» – мысленно ору я, пытаясь рассмотреть хоть что-то в прыгающих строчках названий блюд.

Я слишком сильно хотел верить, что на всем земном шарике существует еще хотя бы один человек, который будет сопротивляться Островскому несмотря ни на что.

Почему-то адски хотелось верить, что Монашка будет сопротивляться даже яростнее меня.

А она просто… прогнулась, как и его предыдущие «золотые матки».

И радуется, изображая счастливую мамочку.

– Я скоро приеду, солнышко, – слышу нежность в ее голосе и во мне зреет иррациональная ненависть к ребенку на той стороне связи.

Это неправильно.

Дети ни в чем не виноваты – мне ли не знать?

Но…

Анфиса прячет телефон в сумку, и демонстративно отодвигает меню на край стола.

Так что, когда приходит официант, я заказываю на свой вкус: брускетты с семгой, салат и минеральную воду «made in Japan». Когда все это приносят, Анфиса нарочно отодвигает тарелки, но жадно пьет.

Может, «Вдову Клико»? – не могу удержаться, когда она слизывает влагу с нижней губы.

– Я не буду с Вами пить, Роман. И развлекать непринужденной беседой тоже.

Я уже и не рад, что первым заговорил с ней на «вы».

Мне срать на то, что ей уже тридцать, а мне только через пару месяцев исполнится двадцать пять. Монашка выглядит молодой и свежей, и если убрать с нее даже эту почти невидимую вуаль макияжа, то точно скинет еще лет пять.

Но это сраное «выканье» – оно как забор между нами.

Типа, знай свое место, малолетний придурок.

– Если бы четыре года назад я заплатил тебе больше, чем Островский – ты бы раздвинула ноги для меня, а не для него?

Это простой вопрос и мне за него не стыдно.

Мы оба в курсе, что все в этом мире покупается и продается, а женская любовь, как известно, самый предлагаемый товар.

Монашка снова делает глубокий жадный глоток, но ее волнение выдают стучащие по стеклу зубы. И неуверенный жест, когда возвращает бокал на стол.

– Я бы не продалась Вам даже если бы умирала от голода, Роман. Потому что замужняя женщина и жена Вашего отца. Есть принципы, через которые я никогда не переступлю.

Я накалываю половинку черри в салате, откидываюсь на спинку стула и лениво стаскиваю помидорку зубами.

Монашка следит за мной.

Пытается сделать вид, что не глазеет на мои губы.

Ангелочек говорит, что они у меня «прекрасно-некрасивые, но жутко целовательные».

– Что, Монашка, не очень-то весело тебе жилось праведной и благочестивой жизнью с вялым хером в постели?

– Придурок, – забывшись и дав волю чувствам, огрызается она.

Эту ночь мы проведем вместе.

И прямо сейчас, сидя через стол полностью одетые и «прилизанные», мы оба это понимаем.

Только она с паникой, а я – с приятным предвкушением победы.

Несколько минут мы просто перебрасываемся взглядами через стол, а потом Монашка подтягивает к себе тарелку и берет столовые приборы.

Я никогда не думал, что можно морально кончать, просто наблюдая за тем, как женщина ест. Как она изящно держит вилку, как обращается с ножом и как красиво, словно на приеме у английской королевы, кладет в рот кусочек красной рыбы с брускетты. Потом берет бокал, прикасается к нему губами, выдерживает короткую паузу и медленно окунает губы в минералку.

Это просто какое-то долбаное порно.

Я пытаюсь уговорить себя не возбуждаться, но хрен там было: в штанах так тесно, что я почти готов вспомнить заветы наших диких предков, перекинуть Анфису через плечо и утащить к себе в гостиницу. И трахать так долго, пока мне не будет достаточно.

Это просто инстинкт, в нем нет рациональности и логики.

Прихоть, которая выдает во мне мелкого засранца, на которого все забивали хер, и который когда-то пообещал себе стать человеком, с которым будут считаться. Мне хотелось той жизни, где я смогу брать все, что захочу просто потому, что смогу.

Блядь.

А ведь Анфиса права, хоть мне и тошно от этого сравнения.

Не такой уж я «не Островский».

Но, вместо того чтобы покаяться, посыпать голову пеплом и сказать, как сильно был не прав, я продолжаю гнуть свое.

– Ты живешь в доме Островского? – Аппетита уже нет. В моей голове только полная и грязная чернуха с участием Монашки вот на этом самом столе.

Она настораживается.

Мелочи: прищур, секундная морщина между бровями, отложенная в сторону вилка и глоток из бокала, который делает с оттяжкой, с трудом, словно у нее в горле открытая рана и нужно собраться с силами, чтобы полоснуть по ней перцовой настойкой.

Но именно так я понимаю, что попал в цель.

Островский менял жен, но не изменял своим методам: в случае чего – растоптать и оставить на улице. Предыдущие его самки подстраховались.

А Монашка…

Неужели и них и правда любовь до крышки гроба?

Я подзываю официанта, прошу принести мне «чего-то крепкого из дубовой бочки» и когда на столе оказывается бокал с какой-то коричневой дорогой бурдой, выпиваю ее залпом.

Чтобы перебить послевкусие злости.

Глава 30: Анфиса

Я не могу вернуться в дом Островского.

Просто не могу.

Переехать к матери?

Господи. Мне трясет от этой мысли так же сильно, как и от той, в которой Островский приходит в себя и снова превращает мою жизнь в ад.

Все это время, пока я плела хитрые схемы, чтобы накопить денег в обход его надзирателей, Марат все знал. И все контролировал. Просто выжидал момента, когда пустить в ход адскую машину уничтожения.

А мать… Для нее я до сих пор средство.

Банкомат и банк в одном флаконе. Болванчик, который выдает беспроцентные и безвозмездные кредиты. Ни разу за эти годы она даже не попыталась узнать, как я живу и что со мной. И «верила» всем рассказам о моих постоянных падениях с лестницы и неудачных «встречах» с дверными косяками.

Если я заявлюсь с Алексой на руках и скажу, что мне негде жить, мать сама возьмет меня за руку и потащит обратно к мужу. Хоть в больницу, хоть куда. Еще и отчитает, какая я неблагодарная.

– Я… собираюсь переехать, – отвечаю максимально уклончиво.

– Куда?

– Вам не все равно? – К чему этот допрос? Чтобы еще больше меня унизить?

– Прекрати мне «выкать», святоша, – брезгливо отмахивается Рэйн. – Я просто хочу сформулировать максимально выгодное для нас обоих предложение.

– Я не собираюсь принимать никаких предложений. Даже и не знаю, как еще об этом сказать, чтобы до Вас, хозяин жизни, наконец дошло.

Ему не нравятся мои слова.

А мне не нравится так с ним разговаривать, но за годы жизни с Островским я научилась понимать разницу между «не хочу» и «надо».

– Мне…

Я собираюсь выдать длинную и местами едкую речь о том, куда он может засунуть все свои предложения и заявки на наследство Островского, но телефон снова напоминает о себе. Тот, второй телефон, которым я пользуюсь в экстренных случаях. И этот номер есть только у матери, пары моих доверенных лиц, которые помогали оформлять документы и счета. И еще одного человека – заведующего лабораторией, где Островский делал тест на отцовство.

Я ухожу в туалет, прячусь в кабинке и прикладываю телефон к уху.

Предчувствие грядущей бури вызывает озноб в кончиках пальцев.

– У меня были люди Островского, – без вступления говорит он.

– Что они хотели?

– Повторный анализ ДНК. И сравнение с предыдущим.

Прикладываю ладонь ко лбу и наваливаюсь плечом на хлипкую стену. Перед глазами все плывет, земля под ногами шатается, как дурная.

– Мне нужны деньги, – продолжает он.

Озвучивает сумму.

Я нервно смеюсь и на автомате говорю «нет».

– В таком случае, я все расскажу тем, кто заплатит. Я вас предупреждал.

Еле-еле, с трудом переставляя ноги, добредаю до раковины и открываю кран.

Подставляю ладонь под струю.

Алекса родилась на три недели раньше срока.

Марат не поверил, что так бывает.

И, не спрашивая моего согласия – а когда он вообще кого-то спрашивал? – сдал материал на анализ.

А мне сказал, что если Александра – не его дочь, то он сделает так, что нас обеих просто не станет, как двух грязных пятен на его жизни.

И если продолжу настаивать на наследовании, вся эта грязь всплывет наружу. Даже если снова «куплю» правильный тест. Судебная тяжба в конечном итоге похоронит нас с дочерью. И единственный способ отмыться от всего этого – добровольно уйти с арены и отдать все Рэйну. Или бывшим женам Марата. Или его детям.

Я прикладываю мокрую тыльную сторону ладони к губам.

Душу слезы, слабость и жалость к себе.

Смотрю на свое отражение.

Бледная, как мертвая.

Совсем «не товарный» вид.

Пощипываю щеки, чтобы прилившая кровь «нарисовала» румянец.

Прикусываю губы.

Никто не причинит вред моей Капитошке.

Там, в зале, сидит вздорный дурной мальчишка, которому чешется закрыть личный гештальт и досадить отцу, занявшись сексом с его женой.

Даже если этот мальчишка совсем ничего не знает.

Плевать.

Это просто цена свободы для нас с Алексой.

И, в конце концов, мне было хорошо с ним в постели. Тот единственный раз, когда я все-таки узнала, что секс может быть приятным. Я не милая славная хорошая девочка. Уже давно не она. И не перед кем корчить недотрогу, которая падает в обморок от вида мужского члена.

Так что…

Возвратившись в зал, усаживаюсь за стол, привлекаю внимание официанта и прошу принести бокал «Вдовы Клико». Рэйн не вмешивается, только наблюдает.

Я делаю жадный глоток, жмурюсь, когда пузырьки щекочут язык и слизистую.

Предложение все еще в силе? – спрашиваю, заставляя себя приклеится взглядом к Рыжему дьяволу.

– Неприятный звонок? – вопросом на вопрос отвечает он.

– Это не имеет никакого отношения к тому, о чем я спросила. И так, Роман: Ваше предложение еще в силе?

Он подается вперед, выкладывает руки на стол, сцепляет пальцы в замок и с каким-то собачьим любопытством наклоняет голову к правому плечу. Как будто с такого ракурса ему видны все мои грехи.

– Абсолютно в силе, Красотка.

Даже не получается сдержать улыбку, потому что это обидное прозвище как нельзя кстати: так и просится на ум сюжет одноименного фильма с Гиром и Робертс.

С той лишь разницей, что я не дешевая проститутка с улицы.

Я – дорогая элитная блядь.

Сглатываю.

«Прости меня, отче, ибо согрешила…»

– Мне не нужны деньги Островского. И весь его хлам тоже не нужен.

– Как-то ты слабо торгуешься, – констатирует Рэйн. Не улыбается – продолжает просто наблюдать.

– Я хочу десять миллионов евро, полное право владения ювелирным домом и его торговой маркой, и больше никогда не видеть ни Вас, ни вашего отца. В обмен я официально откажусь от всех притязаний в добровольном порядке, и мы зароем всю эту историю.

Рэйн кривит губы.

У Островского – миллиарды.

Так что я и правда плохо торгуюсь.

Но мне ничего не нужно. Утром была готова драться на смерть за то, на что имею право. А сейчас хочется лишь одного: пережить весь этот кошмар и уехать в мою маленькую лондонскую квартирку, где нас с Капитошкой уже никто и никогда не достанет.

– Часть суммы мне нужна уже сейчас. На чистом счету, куда не доберутся ищейки Островского.

– Сколько?

– Пятьсот тысяч.

– Значит, и правда плохой звонок, – подытоживает Дьявол и достает телефон. – Закажи еще вина, Монашка. Хочу, чтобы сегодня была пьяная и дурная.

Я стараюсь не придавать большого значения его этим заявлениям.

Просто держу в уме, что Рэйн, даже в дорогом костюме и туфлях, и явно с хорошими деньгами, все равно еще мальчишка: фыркает, смотрит на все с максимализмом, много ругается и не думает о будущем. Хочет все и сразу, не думая о последствиях.

Вино я не заказываю. С моим на «вы» к алкоголю, даже одного бокала будет достаточно, чтобы в голове зашумело. Не люблю чувствовать себя расслабленной, теряющей контроль, но сейчас это необходимо, потому что иначе просто сбегу. Забуду обо всем – и сбегу.

Рэйн говорит по телефону: расслабленно, лениво, на хорошем английском с выразительным британским акцентом. Нетрудно догадаться, где он провел все эти годы. Чем занимался? Остается только догадываться.

На мгновение, когда Дьявол слегка повышает голос, отдавая какие-то указания, я пытаюсь представить, каким бы теперь была та их встреча в день нашей с Маратом свадьбы. Дал бы этот, новый Рэйн, так себя избить? Это настолько абсурдно, что рот снова наполняется горькой слюной.

Он убирает телефон на стол, смотрит на часы, на меня и все-таки заказывает вино. Просит не откупоривать, потому что возьмем с собой. Чувствуя хорошие чаевые, официант чуть не кланяется в пояс. И мне снова дурно.

Четыре года я огрызалась из последних сил, и для чего? Чтобы сменить одного Островского на другого. Перекочевать из одних рук в другие, оставшись такой же бесправной игрушкой.

– Мне… – резко встаю, чуть не опрокидывая стул. – Нужно на воздух. И позвонить.

Иду быстро, но Рэйн даже не пытается меня остановить.

На улице снова морось и серые тучи прямо над головой.

Как будто даже погода со всеми ими заодно и подбирает максимально мрачные декорации.

– Я… не могу сегодня, – одергиваю локоть, когда Рэйн выходит и пытается провести меня до машины. – Дочь с няней, мне нужно ее забрать.

– Ни один ребенок не умер от того, что остался под присмотром няни, – заявляет он. Без заминки, как будто точно знал, что сейчас я скажу именно это.

Отхожу в сторону, зло всматриваюсь в его не красивое, но какое-то адски притягательное лицо. Бесполезно искать там хотя бы намеки на сострадание, но во все всегда жила мечтательница и идеалистка. Иначе я бы просто не выжила.

– Мне плевать на твое сломанное детство, Рэйн. – Меня рвет в клочья. Он не может знать, что у них с Алексой… Но мне все равно больно от этого пренебрежительного тона, словно речь идет о домашней зверушке. – И на то, что у тебя злость на весь мир. Я люблю свою дочь больше всего на свете, и она всегда, ВСЕГДА будет моим номером один. Так что либо ты сейчас успокоишь свое взбесившееся от вседозволенности либидо и мы встретимся завтра, либо тебе придется меня изнасиловать прямо сейчас. Выбирай. Мне все равно, я просто хочу, чтобы все это закончилось.

Глава 31: Рэйн

Никогда еще женщина не смотрела на меня с такой откровенной злой брезгливостью.

Типа, ты, конечно, можешь меня выебать, но только тебе придется пыхтеть самому и «наслаждаться» видом моего недовольного лица. Уверен, что если я сейчас поддамся похоти и отвезу ее в гостиницу, все именно так и будет: секс, который не принесет удовольствия ни душе, ни телу.

Но я не представляю, как ее отпустить.

Просто не хочу и не могу терять ее из виду хотя бы на минуту. Чтобы снова не проснуться в пустой смятой постели, вдруг осознав, что все это было просто сном. Очень реальным, но все-таки сном.

Думай, Рэйн, соображай. Ты же гребаный гений, мастер создавать сложнейшие схемы просто в голове, находить и исключать ошибки еще на этапе создания.

Она боится расставаться со своей ненаглядной дочуркой?

Ок.

Пока Монашка ждет мой ответ, я забиваю в гугл поисковый запрос, выбираю первый же рекомендуемый результат и набираю номер риелтора. Озвучиваю требования: элитное жилье со всеми удобствами и парой комнат, на несколько недель, и с возможностью заехать прямо сегодня. И добавляю, что меня не интересует процентная ставка и за срочность я готов заплатить двойную цену.

Монашка отворачивается.

Я практически чувствую, как под одеждой напрягается ее спина, позвонки выстраиваются в идеально ровный клавишный ряд. Приходится сунуть руку в карман, чтобы не поддаться искушению потрогать их пальцами. Просто погладить, без дурных мыслей.

Но это слишком непозволительная слабость.

Риелтор сразу предлагает пару вариантов, и я спрашиваю, куда за ней подъехать.

– Что ты делаешь? – не поворачивая головы, спрашивает Монашка. – Думаешь, можешь так просто щелкнуть пальцами и… что?

– И все, – начинаю злиться с этой непробиваемой гордыни. На этот раз успеваю поймать ее за руку и как бы сильно Анфиса ни старалась – ей не вырваться. Никак. – Я уже щелкнул пальцами, Монашка. Хочешь квартиру и быть рядом с дочерью? Вообще никаких проблем. Я тоже отвык жить в гостиницах.

Вталкиваю ее в машину, бросаю рядом бутылку вина из ресторана.

Злой как дьявол, что слишком груб с этой упрямой недотрогой. Но что я мог поделать, если она вдруг словно задеревенела? Уверен, что если взять на руки – ни хрена не согнется, как долбаная доска.

– Ты сумасшедший! – неожиданно, словно мина под моей пяткой, взрывается Монашка. Пытается открыть дверцу со своей стороны, но не попадает и водитель, согласовав все с моим взглядом, включает блокировку. – Я не привезу дочь в тот дом, где ты… где мы…

– А я, представь себе, ни хера тебя не спрашиваю! – в ответ закипаю я. Выводит на нервы как никто. Только в путь, с пары слов, с этого сумасшедшего взгляда загнанной в угол дикой кошки: могла бы – вгрызлась бы мне в глотку и вырвала к херам трахею. Еще бы и сидела, ждала, пока захлебнусь собственной кровью. – Я решил, Монашка! Потому что это мое мужское право – решать, когда у дуры в башке кипит и она не способна соображать! Так что заткнись.

Анфиса моргает.

Несколько раз, и ее взгляд неожиданно затуманивается, становится именно таким, как в том сумасшедшем сне. Она как будто вдруг меняет шкалу зрения, начинает видеть совсем не так, как простые смертные.

Тяжело дышит.

Облизывает губы.

К херам все.

Сгребаю ее за шиворот, как маленькую девчонку, тяну к себе одной рукой и впечатываю ее рот в свои губы.

Жадно, жестко. До болезненного удара зубами, поцарапанных в кровь и соль десен.

Сердце стучит в венах, когда Монашка распахивает губы, обхватывает мой язык и сосет его, словно чертов Чупа-чупс. Тяжело нервно дышит, выстанывает мне в рот дыхание со вкусом секса и виноградного алкоголя.

Обнимает за шею.

Больно кусает за нижнюю губу, а мне в кайф – хрипло смеюсь, позволяя издеваться над собой, как ей вздумается.

Трахнуть бы ее прямо здесь.

Посадить на себя и смотреть, как сдуреет.

Но звонок моего телефона врезается в этот дурман отрезвляющим ударом по башке.

Анфиса отшатывается, в панике прижимается спиной к дверце.

Пытается – и не понимает, что это было.

Усмехаюсь, нарочно поправляя член в штанах так, чтобы она это точно видела.

Риелтор в трубке говорит, что она «на всякий случай» подготовит все необходимые документы. Угукаю и кладу трубку, называю адрес водителю.

Монашка дрожит и прикрывает губы ладонью.

– Рэйн, не надо… – просит еле слышно.

Еще бы я знал о чем.

– Я снимаю жилье, Анфиса, и ты с дочерью живешь там вместе со мной. Я вас защищаю от псов Островского, а ты со мной трахаешься. Все. – В ответ на ее попытку возразить. – Я сказал.

Я не очень верю, что Монашка послушается, но она неожиданно замолкает. Садится ровно, но многозначительным взглядом очерчивает дистанцию между нами.

Усмехаюсь.

Да класть я хотел на твои эти глазки, Анфиса.

Потому что в моем рту – вкус твоего поцелуя. Именно такой, как я помню из того проклятого сна, который скоро начну считать пророческим. Потому что, когда отворачиваюсь к окну и как бы невзначай провожу ладонью возле носа, в ноздри ударяет тот самый запах: сладко-дымный, тягучий, пряный, словно упал лицом скошенные полевые цветы и травы.

Мне нельзя так сильно ей увлекаться.

Это затягивает как адская смесь.

Как будто сатана создал эту женщину только для того, чтобы она стала моей одержимостью и потребностью.

Мы забираем риелтора в назначенном месте. Ее явно воодушевляет и представительский автомобиль и мой «солидно-костюмный вид». Я уже привык к тому, что когда упаковываюсь в социальный формат – люди перестают видеть во мне прибитого идиота. Предки, придумавшие поговорку про одежку, явно высосали ее не из пальца.

– Вот, – женщина усаживается на сиденье рядом с водителем и протягивает мне планшет с отрытой «позицией». – Вся необходимая информация там есть. Три комнаты, все удобства, рядом удобная транспортная развязка, рестораны, торговые центры и исторические…

– Охраняемая территория? – перебиваю ее более важным для меня вопросом. Развязка – это, конечно, хорошо, но при наличии автомобиля – не так актуально.

– Это элитный жилой комплекс, – делает «глаза» риелтор. – Посторонним на его территорию просто не попасть.

– Детская площадка? Аптеки в каком радиусе?

Пока она нахваливает товар, листаю фото: выглядит действительно достойно. Большая светлая спальня с минимумом мебели, комната, которая может стать детской, гостиная, где хоть конем, как говорится. Кухня, по крайней мере на фото, обустроена современной техникой. С ванной та же фигня.

Я уже знаю, что куплю ее для Монашки и ее ребенка.

Когда уеду, хочу быть уверен, что их жизнь обустроена максимально комфортно.

Что ее ребенку не придется скитаться по улицам и заглядывать в витрины кондитерских. Хоть к этому и нет никаких предпосылок и все это – просто мой личный детский страх, но именно так и поступлю. Я слишком хорошо себя знаю, чтобы игнорить определенные «звоночки».

Но говорить об этом при ней, конечно, не стоит.

И так вся чуть не в обмороке.