Текст книги "Предатели (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Глава 53: Анфиса

Я даже не помню, когда в последний раз ела фастфуд, а для Капитошки это все – еда из телевизора, которую она все время клянчила, а я все время отказывала.

Мы возвращаемся в квартиру, как-то не сговариваясь хором тянем с кровати покрывала, одеяло и подушки и устраиваемся на полу. Я снимаю с Капитошки мокрую одежду, заворачиваю в теплый плед и она, изображая самого голодного в мире человека, яростно вгрызается в бургер. Я была уверена, что в нее не влезет и половина, но теперь сомневаюсь, что она не попросит добавки.

Рэйн сидит рядом: согнув ногу в колени, сосредоточено потягивает кофе из стаканчика.

У него очень сосредоточенное лицо, но когда Капитошка начинает щебетать что-то о своих игрушках, о том, что медведь не слушается и не хочет есть кашу, улыбается и тихо посмеивается.

Я незаметно щипаю себя за бедро, чтобы еще раз убедиться, что все это – не сон.

– Тебе нужно поесть, – Рэйн кивает на стоящий передо мной пакет. – Даже через силу. На тебя смотреть больно, Анфиса.

– Да, мама, – подхватывает его Капитошка.

После всех волнений я даже думать о еде не могу, но ради дочери сую в рот пару ломтиков картошки и запиваю все это порцией кофе.

Когда Капитошка, наевшись, жмется ко мне и почти мгновенно засыпает, Рэйн хочет переложить ее на кровать.

– Пусть полежит так, – прошу я, и мой рыжий Дьявол поправляет одеяло на ее плече.

Между нами висит так много вопросов, что даже непонятно, с чего начинать.

– Спасибо, что… не ушел.

Рэйн молчит.

– Спасибо, что забрал нас у Островского.

Он пьет кофе и все так же молча смотрит на дочь.

Я, незаметно для себя самой, рассказываю обо всем: и что подписала документы на отказ, которые до сих пор у Островского, и что подписала развод. Обо всех угрозах, о планах Светланы стать новой женой Марата, о том, что все наследники Островского спелись у него за спиной, чтобы разделить наследство между собой, и что в их планах нам – мне, Капитошке и Рэйну – нет места.

Рэйн зло и мрачно усмехается.

– Может… – пытаюсь подвести к тому, что нам лучше просто поскорее уехать и оставить пауков в банке жрать друг друга.

– Анфиса, – на этот раз он смотрит прямо мне в глаза, – есть вещи, которые я никогда никому не прощу.

– Иногда лучше отступить, чтобы не начинать новую войну.

– Нет, Красотка, это философия трусов и слабаков. Любому, кто тронет моих женщины, я с особой жестокостью отрежу яйца. Все, – пресекает мои попытки снова сказать что-то наперекор, – я сам знаю, что мне делать.

У меня предательски дрожат губы, и чтобы не реветь, приходится сжать кулаки так сильно, чтобы ногти врезались в кожу и боль немного привела в чувство.

Сколько лет я ждала таких слов? Сказанных не потому, что я купленная вещь и у нас договор, и не для того, чтобы затащить меня в постель. Сказанных вот как сейчас: скупо, без улыбки и красивой обертки, но по-настоящему. Сказанных так, словно мужчина уже все для себя решил и не собирается размениваться на полумеры.

– Ешь, Анфиса, – снова командует Рэйн, и на этот раз это именно та сила, которая мягко покоряет женщину, а не ломает ей кости, чтобы поставить на колени. – И договоримся сразу: из дома ты без меня никуда не выходишь. Возможно, придется посидеть затворницами какое-то время, но это ради вашей с Капитошкой безопасности. И для моей работоспособности, потому что я хрен смогу нормально шевелить мозгами, если буду названивать тебе через каждых пять минут чтобы убедиться, что моя женщина и дочь в безопасности.

«Моя женщина… – эхом у меня в голове. – Моя дочь…»

– Что? – Рэйн озадаченно хмурится и трогает себя за подбородок. – У меня что-то на лице?

– Нет, – мотаю головой. – Просто… Давно хотела спросить – почему Островский так… Как будто ты ему не сын.

Я знаю, что у Рэйна характер совсем не подарок, и что тема их с Маратом отношений – это запретная территория, на которую лучше без спроса не заходить, но мне хочется знать. Чтобы лучше понимать этого рыжего психа, который уже давно стал мужчиной больше, чем хоть когда либо был его взрослый отец.

Рэйн на удивление спокойно относится к моему вопросу. Предлагает только уложить Алексу спать и поговорить за дверью. Подозреваю, что он снова будет много курить и может крепко выражаться. Так что соглашаюсь и осторожно, чтобы не разбудить, передаю ему Капитошку.

Мы возвращаемся на кухню, делаем себе по большой чашке чая с имбирем и лимоном, и когда Рэйн поджигает сигарету, я мысленно готовлюсь услышать ту правду, которая, надеюсь, поможет мне понять его израненную душу, и все расставит по своим местам.

Глава 54: Рэйн

Наверное, Монашка будет немного разочарована тем, что моя история не размером с «Войну и Мир». Она банальна, проста, жестока, без счастливого конца, и без Доброго волшебника, который однажды прилетел, чтобы взять никому не нужного мальчишку за руку и забрать его в мир сиропа, молочного шоколада и кофе с зефирками.

Мать никогда не рассказывала мне, как познакомилась с Островским. Знаю только, что через агентство по найму персонала утроилась горничной к нему в дом. Тогда он еще был женат на матери Лизы.

Как получилось, что моя мать влюбилась в эту скотину – я не знаю. И даже не пытаюсь копать в эту сторону, потому что в моей памяти мать осталась единственным светлым пятном из прошлого. Не хочу омрачать его глупостью, одержимостью, больной покорностью или чем там еще богатый моральный урод мог «впечатлить» молодую женщину.

Островский был ее первым мужчиной. Что-то такое она пару раз бросал мне в лицо. В придачу к тому, что она всегда была просто мусором и ничтожеством, и он взял ее просто так, даже не спрашивая согласия.

Видимо, в какой-то из тех раз, когда Островскому было мало собственной жены и он насиловал мою мать, она и забеременела.

Знала, что эта новость не принесет ему радости, поэтому, как могла, скрывала до последнего, пока живот уже было не спрятать.

Островский пришел в ярость.

Избил ее, орал, что если она не избавится от ребенка, он собственными руками разрежет ее пополам и избавится от зародыша.

Мать попала в больницу.

И только чудом сохранила беременность.

И через полгода вернулась в дом Островского. Вернулась к своей больной одержимой любви.

Вот только о ребенке Островскому ничего не сказала.

Обо мне он узнал от Паучихи – большой любительницы совать нос в чужую жизнь и все разнюхивать.

Мне тогда было почти три, и Островский неожиданно пожелал видеть сына.

Наверное, мать действительно очень его любила, раз после всего случившегося не допустила даже мысли, что он хотел этого не от избытка внезапных нежных чувств.

Я до сих пор помню, хоть был еще очень мал, нашу с тварью первую встречу.

Он долго на меня смотрел, а потом сказал, что к этому «рыжему уроду» он не имеет никакого отношения.

Улыбаясь во весь рот, отдал команду «фас».

На моих глазах, его псы избили мою мать.

А потом избили меня.

Через пару лет после того случая, мою мать, которая так и не поправилась, нашли мертвой в саду на заднем дворе.

Меня практически силой оторвали от тела, бросили, как котенка, в багажник, и вывезли на какую-то свалку.

Вот и все.

– Мне очень жаль, – дрожащим голосом извиняется Анфиса, пока я сминаю в пепельнице уже которую по счету сигарету.

Голова немного кружится, но во рту приятная имбирная горечь, которую я катаю на языке, словно лакомство.

Во мне ужасно пусто.

Пока рассказывал, думал, стошнит от злости.

А потом как-то разом за секунду все схлынуло.

Анфиса потихоньку, как пугливая кошка, обходит стол и сама, без принуждения, забирается ко мне на колени.

Обнимает за шею, укладывает голову на плечо.

Сжимаю ее талию одной рукой, и когда футболка снова сползает с ее плеча, осторожно притрагиваюсь губами к синюшной изуродованной коже.

Моя маленькая слабая девчонка защищала нашу дочь. Я уверен, она бы умерла за нее, если бы Островский хотя бы попытался причинить Алексе вред.

– Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, Рэйн, – шмыгает носом и шепчет мокрыми от слез губами Анфиса.

Пытаюсь немного отодвинуть ее, чтобы заглянуть в лицо, но она только крепче стискивает вокруг меня руки, жмется всем телом. Вроде взрослая – а повадки обезьянки-капуцина.

– Пожалуйста, Рэйн, давай просто уедем. Подворотнями, полями, ползком через границу. Как угодно, хоть пешком и босыми, но просто уйдем от этого кошмара и начнем новую жизнь.

Я понимаю, что она волнуется.

Мне жжет душу ее забота.

Реанимирует окаменевшее сто лет назад сердце тепло.

Никто и никогда не жался ко мне так трепетно.

Стыдно признаваться, но из всех возможных способов решения этой дилеммы, я выбираю самый трусливый – все-таки разворачиваю ее к себе и, схватив ладонью за затылок, притянуть ее голову для поцелуя.

У нее соленые искусанные губы, и от этого вкуса почему-то безумно сильно кружится голова.

Мы оба дрожим.

Тяжело выдыхаем друг в друга слова любви на непонятном, только что придуманном нами языке.

Сегодня вообще ни о чем больше не хочу думать.

И поднимаю руки, когда Анфиса неловко, как в первый раз, тянет вверх мою футболку.

Когда мы занимались сексом первый раз, я думал, что сплю и у меня не совсем нормальные, но в рамках возраста фантазии о женщине старше себя, которую я трахаю, как хочу, а она стонет и просит больше и глубже.

Потом часто видел сны такого же содержания, пытался даже повторить в реальности, но всегда это было и близко не то.

Потом мы занялись сексом «на эмоциях».

Я вел себя как грубый ублюдок, Анфиса же просто отдавала себя.

Нет, это все было наше – не напускное, живое, хоть и дурное.

Но неправильное.

А сейчас, раздевая меня, Анфиса словно вместе с одеждой стаскивает и кожу.

Я громко и со свистом дышу, потому что сердце в груди колотится, словно брошенное на высоковольтные провода. Как в первый раз с ней. Словно еще и не пробовал мою Красотку вот такую – открытую, распахнутую, наизнанку всеми чувствами, уже без своих дебильных скорлупок и напускного пофигизма.

Анфиса обнимает меня за шею, приподнимаясь на самые кончики пальцев. Хочется верить, что когда наступит утро и я открою глаза – она все равно будет рядом. Будет крепко спать у меня под боком, громко сопеть и уже ничего и никогда не испугается.

Лишь бы не рехнуться, если все снова будет окажется сном.

Хотя, лучше уж двинуться, чем остаток жизни прожить без нее.

Красотка сама жадно меня целует. Выпивает, как отраву – дерзко, без тормозов. Слизывает с моего языка, словно у нее тоже есть страх, что и я могу уйти в закат.

Нас тянет друг к другу, как психов с одинаковым заболеванием.

И, хоть я дико, до боли в напряженном члене, хочу ее, мне уже не нужен этот секс, чтобы понять, что без нее жизнь вообще не имеет смысла. И пусть я буду херовым романтичным Вертером с такой вот ватой в башке, но по крайней мере, я буду настоящим.

И с моей Анфисой.

Я чуть не силой отрываюсь от ее губ, завожу пятерню ей в волосы и оттягиваю голову назад, открывая острый угол челюсти и напряженную шею. Кусаю там, где кожа натянута до четкого контура вен. Анфиса вздрагивает, но сама же прижимает мою голову, еле слышно просит не останавливаться.

Как будто я бы смог, даже если бы захотел.

Ее кожа под моими губами и языком – как сладкий десерт, которого мне всегда будет мало.

Так стараюсь не слишком сильно сжимать зубы, что в итоге резко отстраняюсь и до крови прикусываю губу, чтобы хоть немного протрезветь.

Опускаю ладони ей на грудь, сдавливаю, пусть даже это слишком грубо.

Ее глаза превращаются в туман из желания и похоти, и а из горла тянется долгий животный стон.

Но ей все равно мало. Берет мою руку, смело и открыто, не стесняясь своих желаний, толкает ее вниз по своему животу, откидываясь назад, мне на плечо. Широко разводит ноги.

Я знаю, что ей нужно, но на мгновение крепко торможу, потому что ее бедра вертятся на моей вставшем и болезненно сдавленном джинсами члене. Еще десяток па такой ламбады – и я не выдержу, обкончаюсь к хренам собачьим, словно мальчик с поллюциями.

Приходится дернуть ее на себя, пригвоздить задницу к своему стояку, и забрать инициативу, накрывая промежность ладонью.

Горячая.

Анфиса мотает головой, сперва сводит ноги, но я жестко развожу их в стороны, фиксируя своим коленом и рукой.

– Рэйн… – Дышит мне в ухо. – Мне… нужно.

Я прикусываю ее плечо, затыкаю себе рот, чтобы не высказаться. Как нужно мне – приличными словами не сказать. Зато это теперь видно на ее коже: отчетливый красный след укуса, прямо в россыпи ее веснушек.

Хоть сейчас в омут вместе с ней, и пусть весь встанет на паузу и ждет, пока нам хватит.

– Рэйн, – голодной вибрацией горла, очередным призывом поторопиться.

Запускаю пальцы ей в трусики. Сразу в горячую густую влагу.

Окунаюсь в нее, размазываю по пальцам. Нырыю между складками, надавливаю на клитор. Анфиса с трудом проглатывает слишком громкий стон.

Я ругаюсь, и снова помечаю ее своими зубами.

Она пахнет моей женщиной. И это обладание рвет на куски. Я как будто завладел неприступным королевством, но чувствую триумф только когда неприступная королева обращает на меня свой взгляд.

Я за секунду перекладываю Анфису на пол, сажусь между ее разведенными коленями и с силой тяну на себя. Забрасываю ноги себе на бедра, разрываю трусики по шву и чуть не кончаю, когда вижу ее перед собой – раскрытую, текущую.

– Держи меня ногами, – командую ей.

Она, как прилежная девочка, тут же исполняет, скрещивая пятки у меня за спиной.

Разрываю последнее, что есть на ней из одежды, и грудь Анфисы моментально твердеет, покрывается россыпью мурашек.

Я провожу пальцами по соскам, сжимаю нарочно сильно, заставляя Анфису прогнуться в спине, сделать «мостик». Надавливаю ей на живот, фиксируя спину на полу. Хочу любоваться ей, даже если это будет стоить Красотке терпения и болезненной судороги.

Второй рукой снова глазу между ног, набираю влагу, растираю между двумя пальцами и медленно вставляю их в нее. Анфиса мотает головой, просит:

– Сильнее… Вот так… да да…

Она узкая, раскаленная, гладкая.

Плотно сжимает мои пальцы почти до боли.

Роняет ладонь на лицо, как будто хочет стыдливо прикрыть страсть.

Ее соски уже цвета темного шоколада, и я вспоминаю, сколько ночей провел с членом в руке, представляя, как буду кусать их, сосать и лизать.

Вынимаю – и снова вставляю в нее пальцы. Жестко, до самой ладони. Потираю твердый бугорок клитора и хрипло смеюсь, когда Анфиса начинает колотить мою спину пятками.

Хрипло стонет, закусывает ребро ладони и снова стонет. Уже сама потирается клитором об мою ладонь, и кожа горит в том месте, где я весь покрыт ее желанием.

Выносит мне мозг тем, как выглядит в эту минуту – идеальной праведной и моей личной распутницей.

И пошло оно все, пока мы вместе и есть друг у друга.

Глава 55: Рэйн

Я знаю, что нам нужно ускориться, но не могу отказать себе в удовольствии смотреть, как Анфиса сама трахает мои пальцы, наращивая темп и уже совсем ничего не стесняясь. Только изо всех сил, с каким-то остервенеем, вгрызается себе в ладонь, чтобы не дать крику ни единого шанса.

Хороши мы будем родители, если Алекса встанет посреди ночи и застанет нас в таком виде.

Хотя, разве мы думали об этом в прошлый раз?

И все же, приходиться отвести ее руку от лица, на минуту прижать палец к распахнутым припухшим губам и настойчиво протолкнуть его внутрь ее рта.

Анфиса мгновенно обхватывает его губами, сосет, глядя мне в глаза.

Сжимает зубы вокруг фаланги.

Кажется, что даже с моим членом во рту она все равно не выглядела бы так же охеренно сексуально. Мне уже настолько тесно в штанах, что хочется выть.

И Анфиса, угадав что-то в моих глазах, сама тянется, чтобы расстегнуть молнию на моих джинсах и нервно, дрожащими пальцами, стащить их вниз по бедрам.

Между нашими взглядами воздух настолько раскаленный, что можно без единого движения поджигать спички.

Я ставь ладони по обе стороны ее лица и мой тяжелый влажный от смазки член ударяется ей в живот. Анфиса негромко всхлипывает, потому что в такой позе ее ноги оказываются чуть ли не у меня на плечах.

– Я буду очень глубоко в тебе, Красотка, – предвкушая крышесносное удовольствие, предупреждаю и, одновременно, обещаю. – Завтра ты ходить не сможешь, веришь?

Вместо ответа Анфиса берет мой член в ладонь, подмахивает бедрами, пытаясь вставить его в себя.

Во мне нет сил на осторожность.

И терпение на нуле.

Особенно когда головка упирается в ее горючую промежность, и мое тело, поддавшись инстинктам, само толкается навстречу.

В этот раз она особенно сильно сжимает меня. Может быть, дело в позе, но мой член словно сжало шелковыми тисками.

– Блядь, Монашка, смерти моей хочешь?

Мотаю головой, как получивший трепку волк, но с каждым очередным толчком меня все сильнее скручивает от острой приятной боли.

Просто охуенно.

Следующее движение уже совсем без тормозов: резко и глубоко, кажется, чуть ли не до самого пупка. Анфиса охает, глубоко втягивает живот. Пытается отдышаться, но когда я пытаюсь выйти, хватает меня за плечи, чуть не рвет кожу ногтями.

Взгляд у нее как у ведьмы на костре, которая в насмешку толпе смеется во все горло.

Это я тут осторожничаю, а она отрывается на всю катушку и подмахивает бедрами.

Ее стоны все громче.

Мои собственные ей в унисон – рваные, жадные.

В одно движение полностью закидываю ее ноги себе на плечи, и под острым углом – обратно в нее, часто и быстро, как механический станок.

Мышцы дрожат от напряжения, тяжелые от спермы яйца ударятся о ее промежность. Есть в этом что-то настолько пошлое, что мне окончательно сносит остатки крыши.

Моя Красотка совсем как девчонка, как крепко сжатый клак – в ней тесно до боли, и приятно до разноцветных брызг перед глазами.

И где-то здесь мы оба окончательно теряем себя-прошлых, сбрасывает все предрассудки.

Она больше не жена Островского, я больше не дурной пацан с проблемами.

Мы – что-то новое, целое и одно на двоих.

– Сейчас, Рэйн… – умоляет Анфиса, когда я вгоняю в нее так сильно и часто, что у самого ломит где-то в области копчика. – Умоляю, сейчас… сейчас….

Я абсолютно на хрен полностью и безвозвратно в ней теряюсь, когда каждую мышцу в теле сводит охуенно приятной судорогой удовольствия.

Анфиса сжимает меня, как будто хочет забрать все до капли.

Принимает все, чем я безжалостно ее накачиваю.

И потом, через несколько минут, когда мы кое-как восстанавливаем дыхание, шепотом и с прежним стеснением, шепчет:

– Кажется, я и правда не смогу сидеть…

Я обнимаю ее, тяну на себя и как-то не очень мужественно, но очень довольно стону, когда Анфиса растягивается на мне, словно довольная кошка.

– Не отказался бы еще от парочки рук, чтобы обнять тебя всю сразу, – говорю полную романтической хрени ерунду, но и в мыслях нет комплектовать из-за этого или думать, что теперь мои яйца стали мягче. В конце концов, все самые романтические песни и сонеты о любви придумали именно мужики. – Эй, ты спать собралась?

Легонько трясу ее за плечо, но Анфиса и правда уже еле слышно мурлычет, засыпая у меня на плече.

Осторожно, чтобы не щекотать, глажу ее пальцами вдоль позвоночника, прислушиваясь к ее размеренному дыханию и легкому посапыванию. Улыбаюсь как баран.

Жаль, что сам не могу позволить себе тратить время на сон.

Потому что есть еще одно дело, которое нельзя откладывать на потом, и с которым я обязан разобраться в ближайшие дни.

Когда Анфиса засыпает покрепче, перекладываю ее на кровать рядом с собой, накидываю сверху покрывало. Натягиваю джинсы, пятерней кое-как прочесываю волосы и выхожу, прикрыв за собой дверь.

Хорошо, что я все-таки работаю головой. А еще лучше, что последние годы я работал в команде таких же, как и я, умников. И делали мы не приложения для мобильных телефонов, а программы для правительственных и не очень организаций.

Я делаю себе сразу две чашки кофе, заливаю их в термос и усаживаюсь за ноут и первым делом открываю зашифрованный чат, куда пригласил шестерых башковитых и не задающих вопросы товарищей. Они уже в курсе, что требуется сделать, и когда я бегло пробегаю взглядом по переписке, нахожу пару абсолютно рабочих вариантов.

Вношу коррективы, и еще раз озвучиваю цену за молчание и за скорость.

Хотя в среде программеров не принято трепать языком, потому что если ты нормальный чувак и хочешь работать – будешь беречь репутацию. А она часто зависит от твоего умения помалкивать и не сливать инфу конкурентам. Так что, эта шестерка трепать языками не будет.

О том, что сзади меня появляется какое-то движение я понимаю ровно в ту же секунду, что и замечаю очень яркий оранжевый рассвет за окном.

Поворачиваюсь, на рефлексах сразу прикидываю, как защититься и…

Капитошка стоит сзади и, прижимая к груди явно очень тяжелую для ее детских силенок подушку, сонно зевает.

А потом медленно, как разбуженный котенок, топает в мою сторону, влезает на руки, обнимает меня за шею и почти мгновенно засыпает.