Текст книги "Предатели (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Глава 8: Анфиса

Я не могу понять и переварить произошедшее даже когда полчаса спустя оказываюсь в ванной и самостоятельно, нервно и со злостью буквально сдираю с себя свадебное платье.

Папочка, мамочка…

Рэйн – его сын?

Пытаюсь вспомнить все, что Света рассказывала мне о детях Островского, но она ни разу даже не заикалась о том, что у него есть третий ребенок. Только эти двое – Ян и Лиза, которые всегда на виду и о которых все знают.

Я бы точно запомнила человека с таким странным именем.

Что это за семейные тайны?

Когда платье оказывается на полу испачканной дорогой тряпкой, я испытываю облегчение, что, наконец, избавилась от обременительной ноши статусной невесты. По крайней мере пока моим гардеробом не занялся нанятый стилист – такое пожелание Островский тоже озвучил – я могу еще хоть ненадолго остаться сама собой.

В зеркале у меня не то, чтобы счастливый вид.

Точнее говоря – абсолютно дохлый.

Волосы растрепались, часть шпилек приходится доставать чуть ли не с болью и слезами.

Макияж поплыл, помада растерлась на сторону. Для симметрии и образа Джокера не хватает буквально пары штрихов.

Я нарочно делаю воду в душе похолоднее.

Совсем ледяную не люблю, потому что от нее у меня болит кожа, как после наждачной бумаги.

Захожу внутрь душевой кабинки, долго моюсь, пока кожа не начинает скрипеть под пальцами как отполированная. Поворачиваюсь и разглядываю дорогой зеленый с золотом мрамор отделки, бронзовые вентили кранов, раму зеркала. В этой ванной можно жить – настолько она огромна. Есть даже бамбуковый лежак и зеленый уголок. Понятия не имею, чем подкармливают всех этих крупнолистных монстров, но они выглядят так, словно их только что привезли из влажных тропических джунглей.

Стук в дверь заставляет меня отвлечься от разглядывания роскоши своего нового дома.

И вспомнить, почему я вдруг решила заняться этим прямо посреди гигиенической процедуры.

Чтобы забыть увиденное и услышанное.

– Анфиса? – Голос Островского ничуть не изменился. Он такой же бешенный, как и когда орал на того мальчишку.

Даже в мыслях не могу назвать его сыном Островского.

Господи, что будет, если когда-нибудь мой муж узнает, что накануне свадьбы, мы с Рэйном…

Я закрываю рот ладонью.

– Анфиса, твою мать?

– Я… – Заикаюсь, но кое как беру себя в руки, чтобы ответить, пока он не вышиб дверь. Она кажется тяжелой и дубовой, но что-то подсказывает, что у моего будущего мужа достаточно сил, чтобы превратить ее в щепки. – Мне нужно еще пятнадцать минут.

Он сопит, что-то бормочет сквозь зубы и бьет по двери кулаком.

Звук удара заставляет меня сжаться от страха.

– Пять минут, Анфиса. И больше никогда не закрывай дверь, поняла?!

Я просто киваю, а потом несколько раз торопливо повторяю: «Да».

Он снова бьет по двери и, судя по тяжелым шагам, наконец, уходит.

Быстро вытираюсь, подсушиваю волосы и заворачиваюсь в пушистый банный халат белого цвета. Он мне так же велик, как и платье. Должно быть, тоже подбирался под размер Светы.

Что будет, когда выйду, я знаю.

Нужно как-то подготовиться к неизбежному, но я не знаю как это сделать.

Молилась всю ночь, но молитва не помогает справиться с дрожью и страхом неизбежного.

Он меня не любит и не будет нежным.

Ему плевать на то, что для меня это впервые, кроме, конечно, того факта, что для выведения его чистой родословной это чуть ли не самое важное условие. Чистая кровь. Даже смешно, что в нашем современном мире есть еще люди, которые верят в телегонию [1].

Хотя только благодаря этой вере и устроился наш брак.

Надеюсь, мама, ты получишь все, что так хотела. Будет жаль оказаться проданной задаром.

Я с силой унимаю дрожь в руках, проворачиваю защелку и выхожу из ванной.

Прямо в смежную с ней огромную комнату.

Наверное, она очень дорого обставлена и представляет собой вершину дизайнерского мастерства, но я замечаю только кровать: огромную, стоящую на пьедестале, застеленную черным стеганым бельем. Ни лепестков, ни свечей, ни бутылки шампанского во льду.

Островский сидит на краю.

Подзывает меня пальцем, словно продажную девку.

А когда похожу – тычет куда-то вниз, себе под ноги.

Разводит колени, чтобы я точно видела, что он абсолютно голый и его огромный член налит кровью так сильно, что кожа натянулась до блеска.

– На колени и помоги мне расслабиться, – говорит лениво, а когда я мотаю головой, хватает за запястье и с силой толкает вниз.

Приходится опуститься как он хочет, иначе у меня просто сломаются ноги.

Зажмуриваюсь и уговариваю себя представить, что все это происходит только в моем страшном сне, а не в действительности.

– Пожалуйста, Марат… – Мне не унять дрожь в голосе. – Мне нужно… несколько дней, чтобы привыкнуть к вам.

Он кладет одну ладонь мне на затылок, надавливает.

Второй до боли сдавливает щеки, чтобы мой рот распахнулся сам собой как у рыбины.

– Я давал тебе тридцать минут, Анфиса. Не моя проблема, если ты просрала это время.

Глава 9: Анфиса

Я никогда не любила просыпаться.

Сколько себя помню, мои сны были гораздо приятнее реальности. Там я была красивой, свободной и независимой, имела право голоса и была сама вольна выбирать свою судьбу. А потом приходило утро, и от всего этого оставались только призрачные иллюзии, вытекающие сквозь пальцы, словно песок.

Но сегодняшнее пробуждение хорошо хотя бы тем, что я лежу совершенно одна в огромной постели.

Ни единого намека на то, что Марат провел здесь ночь.

И на этом хорошие новости заканчиваются.

Он не дал мне времени. Просто заставил сделать то, что ему нужно, а потом бросил животом на кровать и последнее, что я помню прежде чем боль разрезала мою жизнь на до и после – хриплый приказ: «Кричи, сука, мне так приятнее…»

Я хотела молчать назло, но моего самообладания хватило ровно на несколько секунд.

А потом…

Я медленно натягиваю одеяло на голову и погружаюсь в темноту.

«Надеюсь, ублюдок, я кричала достаточно громко…»

Хочется поспать еще, но дверь комнаты без стука открывается и на пороге появляется женщина средних лет в черном костюме и белой рубашке с пуговицами на мужскую сторону. Вслед за ней входят еще двое – в серых форменных платьях и передниках.

Они только и ждут ее кивка, чтобы броситься наводить порядки: расшторивать окна, впуская в спальню яркий солнечный свет, подбирать брошенные не полу вещи Марата.

Женщина становится прямо передо мной, долго смотрит, как будто чего-то ждет, потом поджимает губы и голосом ученого страуса представляется:

– Меня зовут Агата Эдуардовна. Я управляющая в этом доме.

Приподнимаюсь на локтях, следя за тем, чтобы одеяло было крепко зажато под подмышками. Марат… Он просто уничтожил меня, и я выключилась до того, как подумала о пижаме.

– Я – Анфиса, – называю свое имя и стараюсь, насколько могу, приветливо улыбнуться. – Рада знакомству, Агата Эдуардовна.

Она не трудится ответить взаимностью.

– Хозяин отдал распоряжения. Вам нужно одеться и спустится к завтраку. А потом я покажу вам дом и расскажу, как здесь все устроено.

Хозяин? Отдал распоряжения?

Пока я спала мы тут что, вернулись в дремучее средневековье?

Наверное, я слишком долго перевариваю услышанное, потому что Управляющая выразительно покашливает, привлекая внимание и напоминая о своем присутствии. Когда кое-как заворачиваюсь в одеяло, чтобы выбраться из кровати, поднять с пола халат и пройти мимо женщины в ванну, она смотрит на меня взглядом надзирателя, пришедшего отвести приговоренного на его последний ужин.

Только у меня это завтрак.

Я еле-еле переставляю ноги.

Тянущая боль внизу живота заставляет то и дело привстать на цыпочки, хоть это ни разу не помогает. На ум всплывает сказка про Русалочку, которая получила пару ног взамен за вечное страдание чувствовать под пятками острые ножи. Наверное, мои ноги сейчас точно так же кровоточат, как и ее, только этого никто не видит.

Принимаю душ дольше, чем планировала. Никогда не любила долго сидеть в ванной, но сейчас это единственное место во всем доме, где меня никто не видит.

Но приходиться выбираться, потому что слишком поздно вспоминаю приказ Островского: никогда не закрывать дверь. А я снова закрыла. Просто по привычке. И потому что мне дико быть абсолютно обнаженной там, где меня такой может увидеть кто угодно. Любой, кому взбредет в голову просто нажать на ручку двери.

Когда снова выхожу в комнату, на кровати уже лежит темно-зеленая пара: темно-серое платье-карандаш строгого кроя с короткими рукавами и высоким воротом под брошь, и черный приталенный пиджак. Уверена, что все это абсолютно и безусловно дорого, но все равно мало чем отличается от выверенной в каждой детали униформы прислуги.

Сверху всего этого – белье и плотные чулки под пояс.

Хорошо, что к комнате прилегает отдельная огромная гардеробная, где пока ничего нет. Но зато я могу там спрятаться и переодеться, потому что Управляющая так и осталась стоять на том же месте, словно приколоченная к полу.

После переодевания и возвращения в комнату, рядом с Агатой Эдуардовной стоит женщина лет тридцати с небольшим. Невысокая и полная, пышущая здоровьем, но с каким-то затравленным взглядом. Управляющая представляет ее:

– Наталья, ваша личная горничная.

– Очень приятно, Анфиса Алексеевна. – Она кивает, но не смотрит мне в глаза.

– Наталья поможет вам с волосами. Потом спускайтесь.

Мне кажется – нет, я абсолютно уверена – что после ухода Управляющей, мне становится легче дышать. И судя по оживившимся домашним работницам, не мне одной.

– У вас красивые волосы, Анфиса Алексеевна, – говорит Наталья. – Я могу уложить их вверх.

Приходится пересиливать себя, чтобы сесть на пуф перед туалетным столиком и вытерпеть все это… средневековье: девушку, которая вычесывает мои волосы минимум десять минут без остановок, а потом за пять минут превращает в какой-то шедевр парикмахерского искусства, домашних работниц, которые носятся по комнате и наводят идеальный порядок в идеальном порядке, управляющую, которая осталась где-то здесь невидимым призраком со взглядом стервятника.

Никто не предупреждал меня, что из своей несравнимо более простой жизни я в один день попаду вот в это – другой мир с другими законами. Написанными для баснословно богатых людей.

Что же ты наделала, сестра?

Посреди столовой, отделанной светло-серым мрамором и белыми сортами древесины – огромный стол и столовый гарнитур в вычурном французском стиле времен Людовика XIV.

Агата Эдуардовна уже здесь, показывает, где мое место – справа, от того стула, который стоит во главе стола в гордом одиночестве. Место Марата вне всяких сомнений.

Интересно, здесь есть люди, которые выписывать десять плетей тому, кто рискнет туда сесть?

На завтрак – овсянка, салат из свежих овощей, ароматные тосты с джемом и инжиром, и чашка кофе с долькой черного горького шоколада. Все очень аппетитно пахнет, но я все равно едва ли съедаю хоть треть. После ужина Агата вызывает в столовую пожилого мужчину в переднике и белой шапочке.

– Повар, Леонид Сергеевич. Лучший в своем деле.

– Спасибо за вкусный завтрак, – пытаюсь быть вежливой, хоть дичь берет от необходимости быть участницей всего этого «барского благополучия».

– Я могу готовить то, что больше вам по вкусу, – говорит мужчина, оценивая почти нетронутое содержание моей тарелки. – Любые ваши пожелания.

– Мне все понравилось! – слишком тороплюсь с ответом, поэтому он получается громким. – Спасибо, ничего не нужно менять.

Он уходит, а Управляющая выразительно посматривает на наручные часы.

И мне приходится пережить еще одно «дремучее средневековье»: смотр работников.

Лица, лица, лица. Некоторых даже не представляют по именам, некоторые даже не поднимают взгляд от пола.

У Островского штат из почти тридцати человек не считая охраны.

Неудивительно – чтобы держать в порядке этот дворец, нужна не одна пара рук.

После официального вхождения в роль хозяйки, Агата ведет меня в гостиную, где – ожидаемо – еще одно незнакомое лицо. Хотя нет, все-таки знакомое: это девушка, почти моя ровесница или чуть старше. Она неизменно сопровождала Марата в каждый его визит к нам.

Его личная помощница – Диана.

Островский всегда называл ее только по имени, но управляющая представляет полностью – Диана Владимировна Ольшина. И до того, как я успею что-то ответить – почти официально, словно сдает акт «приема-передачи», вручает меня ей.

– Рада знакомству, Анфиса. – Диана крепко, очень по-мужски пожимает мне руку. – Надеюсь, вы полны сил, потому что у нас очень много дел.

Я не полна сил и мне не хочется ничего. Разве что проснуться в собственной кровати и узнать, что все это был просто дурной сон.

Но я послушно иду за Ольшиной, даже не спрашивая, куда и зачем.

Потому что абсолютно все равно.

Глава 10: Рэйн

– Я заказала китайскую еду, – с гордостью сообщает Ангелочек, как будто сделала что-то смертельно опасное для ее свежего маникюра.

Потягивается напротив окна, вообще не стесняясь быть голой.

Поправляет волосы, немного оттопыривает задницу и проводить ладонями по груди.

Со стороны может показаться, что напрашивается на еще один утренний секс, но на самом деле это просто акт самолюбования. Она из тех цыпочек, которым есть чем гордиться и за что благодарить мать-природу, и к моему огромному удовольствию ничего из себя не корчит, а любит свое роскошное тело и мордашку. И не скрывает этого.

Скорее всего, это вообще единственный человек, которого она любит.

А я просто драчун, бунтарь и хороший ебарь, поэтому ей со мной хорошо.

Хотя совершенно точно в жизни Анжелы есть солидный папик, который оплачивает все ее «красиво»: квартиру, машину, тряпки, салонные процедуры и поездки.

Она этого никогда не скрывала.

Я у нее «для души».

И чтобы пощекотать нервы, сбегая от старого вялого члена – к молодому и крепкому.

Наши с ней отношения – вся суть современного общества: ложь, азарт и полная, пусть и очень удобная херня.

– Ангелочек, сделаешь кофе?

Она нарочно дует губы, но уже бежит на кухню, чтобы порадовать больного.

Ей нравится играть в сестру милосердия. Уж не знаю почему, но может чтобы успокоить тоненький голосок совести, который изредка воскресает из мертвых и говорит, что она ведет шлюшный образ жизни, и его нужно разбавлять хоть чем-то правильным. Например, вторую неделю выхаживая избитого собственным отцом малолетнего долбоеба.

Я подкладываю под спину еще пару подушек и включаю телевизор, бесцельно перещелкивая каналы, пока на экране не возникает знакомое лицо новой жены моего отца.

Ведущая рассказывает что-то о благотворительном вечере и огромной помощи людям, больным редким заболеванием крови.

Я жду, пока камера на мгновение оторвется от дающего интервью Островского, и поймает стоящую за его плечом страшилку.

Нажимаю на паузу.

Фиксирую ее лицо в тот момент, когда она пытается отвести от лица прядь волос.

Провожу языком по губам, вспоминая вкус ее губ и всхлипы мне в рот.

Сталкиваю одеяло ниже пояса.

Беру в кулак вставший член и, злобно ухмыляясь, провожу вверх и вниз, подрачивая себя почти с удовольствием.

– Эй, Дождик![1] – Моя личная сестра милосердия вдруг взбирается на меня сверху, вертит задницей и запросто натягивается на мой стояк до упора. Закатывает глаза, вертит бедрами и прогибается в талии.

Я нарочно раскидываю руки, давая ей полную свободу действий.

Ангелочек никогда не говорила, кем была до того, как нашла свой шестидесятилетний билет в красивую жизнь, но я практически уверен, что танцевала стриптиз и снималась в порно. Она даже трахается с артистизмом, как будто на камеру.

А в моем больном мозгу, когда в редкие моменты из-за плеча моей красавицы появляется застывшее на экране телевизора лицо мачехи, зреет такой же больной и уродливый, как вся моя жизнь план.

Папочка хочет наследника?

Плохой же я буду сын, если не помогу ему в деле всей его жизни.

Через двадцать минут Ангелочек со мной «заканчивает». Именно это слово лучше всего отражает суть происходящего, где моя роль начинается и заканчивается изображением бревна со стручком подходящего размера и работоспособности. Моя личная сисястая сиделка падает рядом на подушку, закрывает глаза и ничуть не стесняется капель пота на ее идеальной коже. Выглядит совершенно измотанной, но уже через секунду хватает с тумбочки телефон, делает какую-то явно красивую себяшку и постит в инсту.

– Красное или черное? – спрашивает с видом человека, который собирается перерезать провод на взрывающем механизме. Как будто от моего ответа зависит жизнь кучи людей.

– Желтое, – говорю от балды, но именно это работает, потому что в ответ Ангелочек буквально присасывается к моей груди.

Оставляет большой и яркий засос.

Я с этой «наградой» прохожу пару недель точно. Почему-то синяки, царапины и порезы заживают на мне, как на собаке, а вот следы женщин остаются хрен знает на сколько. Засосы, царапины на спине и прочая хуета, оставленная в порыве страсти – иногда Ангелочек так старается, что я становлюсь похож на жертву кота-маньяка.

Придется теперь ждать, пока все это сойдет, прежде чем закатываться к своей второй подружке. Она, в отличие от Ангелочека, живет в мире, где все парни и девушки хранят верность своим половинам. И даже когда я в лоб говорю, что я большое говно, отказывается верить. Она типа учится на психолога и задвигает про мою аутоагрессию и прочие басни.

– Это кто? – спрашивает Ангелочек, когда позже мы валяемся на кровати с коробками китайской еды. Как будто она только сейчас заметила «замороженное» во весь экран лицо.

– Новая жена Островского. – Отправляю в рот какую-то не очень аппетитную на вид хрень в тесте. Она моментально обжигает язык, посылая заряд горечи прямо в мозг. Я такое люблю. И Ангелочек даже не удивляется, когда высматриваю еще одну в ее порции.

Сама ест с аппетитом, за что мне и нравится.

Хотя, ее вряд ли можно назвать худышкой, девочка совершенно не комплектует по поводу выразительной жопы и нормальных женских форм. В спортзале тоже вкалывает, но и вот такие зажоры, изредка, но все-таки спускает в унитаз известным способом «два пальца в рот». Говорит, что все контролирует, хоть я никогда и не спрашивал.

Мне приятно проводить с ней время.

Когда в моей жизни случается вот такое дерьмо – она всегда приезжает и выхаживает.

Не просит денег, сама заказывает еду и сама себе вызывает такси – машину «светить» не любит, говорит, что не хочет расстраивать любимого. И сама же первой смеется над этим словом.

С ней вообще нет никаких проблем, одни сплошные плюсы.

Но если однажды Ангелочек не ответит на мой звонок и исчезнет, мне будет все равно.

Как будет все равно потерять любого человека в моей жизни.

Потому что я родился уродом без сердца, и не умею любить, и привязываться. Тот маленький зародыш, который так и не успел сформироваться в моей груди, любил только мать. И засох после ее смерти.

А я не стал воскрешать его. Чтобы быть свободным.

Когда все, чем владеешь, помешается в заднем кармане джинсов – не на что оглядываться, шагая в пропасть.

– Она ничего, – говорит Ангелочек, разглядывая лицо Монашки. Делает это по-собачьи – наклоняя голову то влево, то вправо. – Немного косметики и другую прическу – и она будет точно лучше его предыдущей грымзы.

Я еще раз смотрю на Монашку.

Ангелочек что, успела закинуться какими-то «повышателями настроения»?

– Слушай, а ты никогда не зовешь его отцом? – Она успевает перебить мой вызревающий вопрос. – Почему?

Мы никогда не обсуждали мою жизнь.

Изредка Ангелочек любит рассказать о себе: как пыхтит ее «папик», как к ней подкатывают его друзья, как она сняла в клубе какого-то мужика и потрахалась в туалете, как сделала подставу конкурентке и выцепила хороший контракт на рекламу.

Но она никогда не интересуется мной.

Не вижу смысла что-то менять.

Тем более начинать изливать душу фразой: «Потому что скорее сдохну, чем назову «отцом» человека, который убил мою мать».

Глава 11: Анфиса

– Тебе не нравится? – Марат смотрит на меня откуда-то сверху, пока я разглядываю разложенное на бархатной подушке ожерелье с белыми и розовыми бриллиантами.

Нужно радоваться.

Повторяю это в который раз, едва переступили порог дорогого ювелирного салона.

Нужно радоваться, что теперь у меня есть не одно кольцо с бирюзой, доставшееся лично от бабушки, а целая гора драгоценностей, стоимостью на миллионы рублей.

И вот это, которое изготовлено в единичном экземпляре без возможности повторения, тоже будет моим. Нужно просто улыбнуться, посмотреть на мужа и раз в десятый за сегодня, сказать:

– Спасибо, Марат, это очень красиво.

Он делает жест – и девушка добавляет ожерелье в список покупок.

Еще там часы из белого золота, серьги, пара колец, три браслета…

Я не очень хорошо помню.

Покупки забирает охранник, но Марат все равно не спешит уходить.

О чем-то шепчется с девушкой за кассой. Точнее, не шепчется – говорит вполне обычным голосом, только немного тише обычного.

Ему плевать, что я могу услышать, как он интересуется, что бы хотела получить в подарок она. Якобы за прекрасный сервис. А на самом деле…

Я немного поворачиваю голову, и испытываю глубокое отвращение к взгляду этой девицы, которым она оценивает меня с ног до головы. Никак не может понять, отчего же не радуюсь всему этому богатству, почему не становлюсь перед мужем на колени, чтобы выказать всю глубину моей признательности. Она, сразу видно, готова хоть сейчас.

Возможно, если он будет насиловать ее так же, как насилует меня, в следующий раз, когда на горизонте ее жизни возникнет еще одна «не очень счастливая жена олигарха», ей уже не захочется смотреть на нее, как на дерьмо.

– Я задержусь сегодня после работы, – говорит Марата, когда мы снова оказываемся в салоне его автомобиля. – Скажешь, чтобы ужин готовили на тебя одну.

Он никогда не говорит, в котором часу вернется.

Так что сегодня делает это намеренно, чтобы дать мне понять – та девица будет более благодарной за его внимание и заботу.

Возможно, нужно хотя бы попытаться изобразить сцену ревности.

Но я не могу.

Только спрашиваю, что он хочет на ужин.

Марат оставляет вопрос без ответа, и продолжает:

– Диана записала тебя к доктору завтра на два часа дня.

– Доктору? Я хорошо себя чувствую.

– И мне это не нравится, – жестко обрубает Островский.

Он очень выразительно смотрит на меня злыми синими глазами.

И, пусть не сразу, но до меня постепенно доходит, что он имеет ввиду.

С момента нашей первой брачной ночи – кошмаре, который я никогда не смогу забыть – прошло уже три недели. Марат регулярно использует меня. Назвать то, что происходит в нашей постели как-то иначе, не могу даже в мыслях. Он просто приходит, выбирает позу, которая ему нравится, берет меня и кончает.

Островский хочет наследника благородных кровей.

Скрестить ту ветку его семейного древа, которая тянется от каких-то польских князей – с моей.

Хочет наследника, про которого будет говорить, что в его жилах течет кровь Романовых.

– Надеюсь, Анфиса, – Островский без предупреждения хватает меня за подбородок, сдавливая до россыпи красных пятен перед глазами, – с тобой все в порядке. В противном случае я буду очень… очень расстроен.

Я даже не знаю, что ему ответить.

Каждый раз, когда мне начинает казаться, что я привыкаю к его грубому обращению, Островский делает что-то вот такое – и я снова трясусь от страха.

Потому что теперь живу в его мире. Вселенной, где правят некоронованные короли, которым ничего не стоит превратить жизнь человека в кошмар. Любого человека, если он стоит хотя бы на ступень ниже. А я для него просто паразит, которого он вынужден терпеть рядом по необходимости. И стоит мне взбрыкнуть…

Он как будто понимает, о чем думаю.

Хотя неудивительно. За столько лет наверняка научился читать по лицам. Иначе не был бы он Маратом Островским – человеком, который богат настолько, что под него не рискуют копать даже самые правдолюбивые СМИ. Не считая парочки совсем уж бесстрашных блогеров.

– Я просто хочу, чтобы моя племенная кобыла сделала то, ради чего я ее купил, – медленно, словно разговаривает с совсем отбитой, разжевывает Марат. – Ничего сложного, Анфиса. Я трахаю тебя каждый день. Стараюсь выполнить то, что должен. И пока что в нашем браке, я – тот человек, который прилежно выполняет свою часть сделки. А ты только очень «старательно украшаешь» мою жизнь своим постным лицом.

Это он о подарках.

О мехах, драгоценностях, сумках от «Шанель» и «Диор», красивой жизни, за которую я недостаточно долго и красиво валяюсь у него в ногах.

Точнее, не валяюсь совсем.

Хоть мне и страшно, что однажды та часть его мозга, которая хоть немного контролирует тело, впадет в кому, и он сделает со мной то же самое, что сделал с собственным сыном.

– Твоя племенная кобыла раздвигает ноги всегда, когда ты хочешь, – говорю спокойно, нечеловеческим усилием воли превозмогая страх. – Извини, что она больше ничего не может сделать, чтобы ускорить процесс.

Ему не нравится, что говорю о себе как будто со стороны.

А мне даже нравится.

Потому что жена Островского – бедная проданная в рабство женщина, и мне искренне ее жаль, потому что она обречена существовать в его мире только в качестве рабыни. И не важно, скольких «правильных» наследников она родит. Ее место будет около пятки мужа: в покорности, с потупленным взглядом и фальшивой улыбкой благодарности за все, что перепадает из его рук. Иногда за бриллианты и соболя, иногда – за побои.

А я – Анфиса, буду существовать внутри нее.

И, возможно, ждать своего выхода на сцену.

– Очень хорошо, что ты это понимаешь. – Островский отодвигается, отпускает мое лицо и снова тянется за телефоном. – И то, что мне симпатичен твой характер не означает, что в следующий раз, когда мне не понравится тон твоего голоса, я снова спущу все на тормозах.

С моей стороны было бы слишком наивно на это рассчитывать.

Поэтому жена Островского корчит благодарность за терпение, а я уговариваю себя хотя бы какое-то время сидеть тихо и не высовываться.