Текст книги "Предатели (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Глава 12: Анфиса

В медицинском центре, куда меня привозит водитель, провожу около двух часов.

Сначала долго и скрупулезно собирают анамнез: выспрашивают обо всех болячках, вплоть до прабабки, у кого и сколько было детей, как проходили обе беременности моей матери. Как будто я могу знать обо всем этом. Единственное, что я точно могу сказать о ее периоде «дважды по девять» – так она сама говорит – так это то, что меня она родила ногами вперед, мучительно и долго, и после этого утратила возможность вновь стать матерью.

После заполнения карты, меня ведут на осмотр.

Потом на анализ крови.

Потом еще в какой-то кабинет.

Потом снова к врачу, и снова на осмотр.

Чтобы в конце концов, когда я просто перестаю понимать, кто все эти люди и чего они от меня хотят, оказывают в кабинете своего ведущего врача. Он сам усаживает меня в дорогое кожаное кресло, прикрывает дверь до щелчка и только усевшись за стол, снимает очки, чтобы потереть красную переносицу.

Абсолютно уверена, что ничего хорошего сейчас не услышу.

И уверена, что новость, которую скажет доктор, тоже не очень его радует.

Он наверняка уже успел пообщаться с Островским.

Знает, что с ним случается, когда-то что-то не по его.

– Анфиса, у вас непроходимость маточных труб. Судя по вашим снимкам и анамнеза – это врожденная патология. Вы указывали на… – Он опускает нос в мою медицинскую карту, прикладывает очки, чтобы прочесть, – болезненные менструации и боли внизу живота. Это один из частых сопроводительных симптомов врожденных причин неправильного развития матки и маточных труб.

Я складываю руки на коленях, как прилежная ученица, которую впервые в жизни отчитывают за контрольную с грубейшими ошибками. А она знать не знает, почему так произошло, потому что писала как обычно.

– Боюсь, что при таком диагнозе… – Доктору словно страшно произносить его вслух, поэтому он встает, подходит ко мне и, глядя сверху вниз, говорит: – Я рекомендую вам и вашему мужу процедуру ЭКО. Конечно, есть несколько способов улучшить ситуацию хирургическим вмешательством, но, опираясь на свой личный опыт, могу сказать, что максимум, на что мы можем рассчитывать – пять, может быть, десять процентов к вашим почти нулевым шансам забеременеть самостоятельно. И при этом подобные операции требует подготовки и длительного периода восстановления. То есть, в случае хирургического вмешательства, я буду настаивать на минимум полугоде отсрочки беременности. А лучше бы воздержаться от попыток завести малышка в течение года.

Моя горькая улыбка вызывает у него такую же реакцию.

– Доктор, Марат Островский привез меня сюда, потому что считает ненормальным, что спустя три недели его «активных стараний», я до сих пор не забеременела. Думаете, он откажется от этого ребенка на полгода? На год?

Мотаю головой, представляя, в каком бешенстве будет Островский.

– Тогда вам нужно поговорить с супругом, Анфиса, и убедить его согласится на процедуру ЭКО. Многие семейные пары проходят через это и… – Он запинается. – Иногда у них все получается с первого раза.

Представляю лицо Островского, когда скажу, что ему придется ездить в больницу, проходить кучу процедур и сливать сперму в баночку для забора. И все это только потому, что его жена появилась на свет с врожденным дефектом – неспособностью сделать то единственное, ради чего он вообще на ней женился.

Интересно, каким образом он будет вымещать злость?

Поднимаюсь, благодарю доктора за все и обещаю «найти для мужа подходящие слова».

Мы оба понимаем, что в этой ситуации никакие слова не будут подходящими кроме, разве что, «Марат, я беременна».

На улице жуткий мороз, но я говорю водителю, что после визита к врачу мне нужно немного погулять. Он не оставит меня одну, как и любой натасканный цепной пес. Будет просто держаться на расстоянии, наблюдая.

Я знаю, что мои телефонные разговоры прослушиваются.

Поэтому захожу в ближайший кафетерий, становлюсь в очередь за кофе и, когда нахожу в толпе подходящего вида девушку, поворачиваюсь к ней, вкладываю в руку пятитысячную купюру и прошу одолжить мне телефон. Она пожимает плечами и без проблем вкладывает мне в ладонь свой айфон с разбитым экраном.

Я набираю мать и в двух словах пересказываю ей «приятные новости».

Ее несомненное достоинство в том, что она никогда не паникует, даже когда случается что-то абсолютно не входящее в ее планы. Побег Светы заставил ее лишь сморщить нос и сказать: «Что ж, теперь я знаю, для чего мне вторая дочь».

– Островский знает? – без предисловий, спрашивает мать.

– Нет, я сразу позвонила тебе.

«Ты ведь архитектор всего этого, и с тебя Марат тоже спросит».

– Доктор – что он за человек?

– Разумный, – уже понимаю, куда она клонит. – Достаточно острожный, чтобы не лепить из Марата дурака.

– Нет такой осторожности, которую нельзя было бы купить.

– Мам, он не будет покрывать меня хотя бы потому, что его нанял и ему платит Марат.

– Значит, – я слышу ее пожимание плечами, – тебе придется найти способ заставить его держать рот на замке до тех пор, пока я что-нибудь не придумаю. Я знаю, что у матери всегда и на все есть план.

Она не теряет голову, сохраняет хладнокровие и как будто никогда ничего не боится. Видимо, это у нее в крови: каким-то необъяснимым образом всегда и во всем чувствовать свою правоту и безнаказанность. И пока моя голова забита картинками того, что со мной сделает Островский, когда узнает, как в пустую потратил деньги, где-то там, у себя в спальне и за закрытой дверью, моя мать уже наверняка выстраивает новый план действий.

И все мы в нем, даже в какой-то мере и Островский тоже – просто пешки.

Хоть моему мужу это наверняка бы не понравилось.

Я верчу телефон в руке, его хозяйка громко и выразительно жует жвачку. Смотрит на меня с немым вопросом.

Поверить не могу, что все это происходит со мной, потому что больше смахивает на сюжет какого-то шпионского фильма. Но раз у меня во всей этой вакханалии главная роль…

Достаю из сумки еще несколько крупных купюр.

Сумма гораздо больше, чем может стоить это старье с разбитым экраном, но мне все равно.

– Продашь? – Складываю купюры вдвое и протягиваю их девушке.

Она берет, пересчитывает, кивает и сует деньги в карман.

– Не хочешь забрать симкарту? – на всякий случай интересуюсь я.

– Тебе она нужнее, кажись. Не бойся, друзьям скажу, что посеяла номер, названивать не будут. И это… удачи, подруга.

Не знаю, что она обо мне подумала, но вряд ли так уж сильно ошиблась.

Я выхожу из кофейни со стаканчиком кофе и большим пончиком в шоколадной глазури. Киваю водителю, жестами даю понять, что собираюсь погулять еще немного, и иду дальше, вниз по улице, до парка, в котором мы когда-то фотографировались всем классом накануне выпускного. Тогда мне казалось, что я закончу школу, поступлю в университет, мне исполнится восемнадцать и я, наконец, смогу сбежать из дома и от матери.

Почему не сбежала?

Потому что серьезно заболел отец и мне пришлось ухаживать за ним почти полгода.

Потом Света сильно съехала по учебе и мне пришлось помогать ей, и тянуть свои занятия, и еще подрабатывать в маленьком кафе, чтобы откладывать хоть что-то на съем квартиры.

Потом заболела мать, и за ней тоже ухаживала я.

Никто не заставлял меня.

Просто… Я выросла с мыслью о том, что должна быть поддержкой семье, потому что семья – единственное, что поддержит меня в трудную минуту.

И как бы там ни было, господи боже, даже сейчас мать была первой, кому я позвонила.

Я гуляю, пока кофе в стаканчике не становится слишком холодным, а наполовину съеденный пончик больше не вызывает аппетита.

В голове ни единой мысли, что делать с доктором.

Предложить ему денег?

Наличных в таком количестве у меня нет, а о расходе средств по карте мужу наверняка докладывают лично. Он сразу заподозрит что-то неладное, если вдруг сниму крупную сумму. У меня есть все. Даже не могу придумать, на что бы хотела потратить такие деньги – явно не одну тысячу долларов.

Домой возвращаюсь только вечером.

Можно не переживать о разговоре с Островским – он не ночевал дома, а сегодня утром, когда я давала распоряжения управляющей, она заявила, что Марат связался с ней и лично предупредил, чтобы ужин на него не готовили.

Он сказал это управляющей.

А я, его законная жена, узнала об этом как бы между прочим.

Хорошо, что я его не люблю. И мысль о еще одной спокойной ночи в пустой постели вызывает лишь счастливую улыбку, которую я тут же старательно прячу, потому что Агата следит за мной, словно у нее поручение заносить в специальный журнал каждый случай моей беспричинной радости.

– В котором часу подавать ужин? – спрашивает управляющая.

Я поднимаюсь по ступенькам, но чувствую ее взгляд в спину.

– В восемь. Салата с курицей будет достаточно.

– Марат Игоревич уже отдал распоряжения.

«Ах, ну да. Я и забыла, что в этом доме даже у сторожевых собак больше прав голоса, чем у жены его хозяина».

Жаль, что не могу сказать это вслух.

– Спасибо, Агата.

Поднимаюсь к себе, стараясь не обращать внимания на камеры слежения. Некоторые торчат прямо из-за какого-то предмета интерьера, но есть еще и те, которые хитро замаскированы в каких-то мелочах. После того, как в дом проник сын Марата, охрана несколько дней наводила «шмон» и устраняла бреши. Как будто сюда пробрался маньяк-убийца и вырезал весь штат сотрудников. В не рыжий мальчишка, который…

Я открываю дверь и застываю на пороге.

– Зашла и закрыла дверь, страшилка, – усмехается Рыжий Дьявол, лежа в моей постели совершенно голый, только слегка прикрытый ниже пояса краем одеяла. – А то поднимется шум, прибежит охрана и тебе придется объяснять, откуда в твоей постели взялся голый пацан. Или, погоди… – Он кривляется, делает вид, что серьезно над чем-то размышляет. – Откуда он взялся в семейной койке Марата Островского, помешанного на подозрениях в измене. Сначала, страшилка, он выбьет тебе зубы и отобьет селезенку, а потом, может быть, подумает: «Может, стоило сначала спросить?»

Наверное, у меня просто шок.

Наверное, я просто устала.

Наверное, я просто знаю, что мальчишка, даже если откровенно издевается, абсолютно прав.

Или какая-то другая из причин, которые придут мне в голову когда-нибудь потом.

Но я делаю шаг в комнату и закрываю за собой дверь.

Рыжий усмехается. Стреляет в меня своими дикими глазами цвета мертвого ледяного неба.

– Умница, страшилка. А теперь постарайся не шуметь – я чертовски не высыпался в последние дни.

Я даже рот не успеваю открыть. Или просто не хочу?

Потому что в голове возникает картина, на которой Марат выкручивается от бессильной злости, когда узнает, что его «ложе» осквернил другой мужчина, пусть даже собственный сын. Он бы был в ярости. В бешенстве. Но все равно уже ничего не мог бы с этим поделать.

Потому что никакие меры безопасности и вышколенные охранники не могут помешать этому мальчишке проникать в дом.

Всевышний, прости меня за эти помыслы, но, надеюсь, мальчишка обязательно отметится о своем присутствии каким-нибудь… поганым способом.

Глава 13: Анфиса

Он правда засыпает.

Причем буквально на глазах, вырубается за считанные минуты, о чем сообщает громким выразительным сопением в подушку. Разворачивается на живот, укладывает руку на мою подушку.

Одеяло сползает ниже.

Обнажает выразительные ямочки над ягодицами.

Я закрываю глаза, по памяти пододвигаюсь максимально близко, нащупываю край одеяла и что есть сил тяну его вверх. Мальчишка даже не шевелится.

Сажусь на пуф и соображаю, что делать.

Наша с Островским спальня – единственное место в доме, где нет устройств слежения. Он достаточно безумен, чтобы подозревать всех и вся, но при этом слишком много мнит, чтобы поверить в то, что кто-то может проникнуть в его личную комнату. Как будто это слишком даже для совсем отбитого психа.

Его сын это знает, раз пробрался именно сюда.

Интересно, что между ними произошло?

И что мне теперь делать со всем этим «счастьем»?

«В любой непонятной ситуации, – как любила говорить Света, – всегда принимай душ».

Я долго моюсь, привожу в порядок волосы, потом наношу на кожу лосьон с молоком и миндальным маслом. Если и есть что-то хорошее в моем браке, то это возможность пользоваться дорогими средствами ухода. Их покупает лично помощница моего мужа. Но мне нравится абсолютно все, что в итоге появляется на моей полке в ванной или на туалетном столике.

Когда выхожу, мальчишка все так же безмятежно спит. Ему как будто плевать на то, что три недели назад в этом же доме отец чуть его не убил.

Я спускаюсь к ужину, но аппетита в моем арсенале не было уже давно.

Ковыряю салат без аппетита, а потом прошу сделать мне тосты с ветчиной, сыром и овощами. И чашку чая. Мягко, но настойчиво отказываюсь от помощи управляющей, беру поднос и сама несу все это в комнату.

Захожу, почем-то думая, что рыжего уже и след простыл.

Но он все там же, только в ответ на звук закрытой двери отрывает голову от подушки и плотоядно усмехается.

Ставлю поднос на край кровати, сама отхожу в другой конец комнаты, складываю руки на груди. По всей логике вещей он должен хотя бы из приличия сказать, откуда тут взялся и что это за игры, но Рэйн хватает поднос, устраивается поудобнее и с наслаждением вгрызается в горячий тост.

Что это за имя такое вообще – Рэйн?

– Спасибо за заботу, мамочка, – кривляется он, жуя так энергично, как будто это не его лицо до сих пор хранит следы синяков и царапин. – Я и правда проголодался.

Делаю ироничный приглашающий жест в ответ.

А потом, плюнув на все, подхожу ближе, забираю один из тостов и быстро снова отхожу.

Не знаю, что это такое – энергетика, мой личный страх, фантазии, которые до сих пор не к месту возникают в моей голове, но чем ближе этот парень, тем мне тяжелее нормально соображать. А сегодняшний вечер я собиралась провести в раздумьях, что делать с доктором, а не ломая голову, как поступить с голым мальчишкой в постели Марата.

Но не очень похоже, чтобы Рэйн собирался что-то объяснять. Он только устраивается еще удобнее и, не найдя пульта от телевизора, использует пульт от аудиосистемы. Находит какой-то ужасный американский рэп, но в ответ на мое неодобрительное покашливание, хотя бы делает тише звук.

– Тебе лучше убраться, пока не вернулся отец, – все-таки говорю я. – Мне бы не хотелось ночных разбирательств с полицией и «неотложкой».

Рыжий ухмыляется набитым ртом, прожевывает и заявляет:

– Никаких разбирательств не будет, страшилка. Он просто даст команду «фас» и его псы закопают где-то подальше отсюда парочку теплых трупов – твой и мой. Поверь, ему ничего не стоит так сделать. Как два пальца…

Я поджимаю губы.

Если хотя бы половина того, что я слышала об островском – правда, мальчишка совсем не шутит и даже почти не преувеличивает. По всей логике во мне давным-давно должен вопить инстинкт самосохранения, и вместо того, чтобы позволять Рэйну и дальше играть в свои непонятные игры, следовало сразу же позвать охрану и навсегда откреститься от любых последствий. Если Марат вдруг передумал развлекаться со своей очередной любовницей на неделю, и уже на пути к дому, от его гнева меня вообще ничего не спасет.

Но я почему-то продолжаю подыгрывать мальчишке.

Может, чтобы потом, когда Островский придет исполнять «супружеский долг», я нашла отдушину хотя бы в осознании того, что в этой постели грязно и грубо поимели не только меня, но и его самого.

– Не уверена, что ты в курсе, но тоже не красавец, – огрызаюсь в ответ на его обзывательства.

– Мужчина и не должен быть красивым, – не прошибить его. – Достаточно харизмы и энергетики. Женщины липнут не к красавчикам, это распространенное заблуждение. Женщин привлекает придурь. В любом ее виде. Поэтому многие известные маньяки пользовались большой популярностью у противоположного пола.

Даже не хочу спрашивать, откуда в его голове весь этот мусор.

– Рэйн… Почему тебя так зовут?

Впервые за время нашего общения, я замечаю на лице рыжего что-то вроде тени раздражения. Как будто пятью словами всколыхнула что-то очень личное, недоступное для всего мира, но внезапно выплывшее на поверхность.

– Вообще-то я Роман, – скалится он, пытаясь скрыть этот приступ, но я все равно уже видела все, что нужно. – Мать… Она так придумала. Сказала, что в честь строки какой-то очень грустной песни.

– И где она теперь?

Рэйн очень резко отставляет в сторону поднос.

Чашка вот-вот опрокинется.

Мне приходится подскочить ближе, чтобы успеть ее схватить, и в этот момент мальчишка хватает меня за запястье.

Чашка падает, остатки чая растекаются по деревянному подносу и красивому белому полотенцу для рук.

Одним рывком Рэйн втягивает меня в постель.

Я падаю прямо на него, хоть стараюсь, насколько это возможно отстраниться и удержать вес на одной руке.

Его губы снова слишком близко.

Рядом, как тогда, в ночь перед свадьбой.

На них еще есть следы ударов, в левом нижнем уголке – зажившая, но еще хорошо видимая царапина.

Рыжая челка даже в таком положении все равно прикрывает глаза, и голубой лед выглядывает из-за рваных клиньев, словно страшное проклятие. Хочется произнести волшебное слово и исчезнуть, оказаться максимально далеко от этого Дьявола, чтобы не чувствовать… то, чего я чувствовать не должна.

– Хочешь узнать маленькие грязные тайны семейки уродов, да, страшилка? – Рэйн зло скалит зубы, становясь похожим на дикую собаку, готовую разожрать любого даже просто за взгляд в сторону ее кости. – Хочешь покопаться во всем этом дерьме?

– Отпусти меня, – пытаюсь вырваться я.

Он не огромный широкоплечий качок.

Он даже не выглядит здоровым и крепким.

Скорее жилистым, выточенным словно из кости.

Но когда Рэйн в одно движение переворачивается, подминая меня под себя и молниеносно фиксируя мои руки на подушках, я понимаю, что ни за что не вырвусь. И что даже если заору и в комнату ворвутся охранники Островского, они оторвут от меня мальчишку только если вырубят его парой тяжелых ударов.

– Ну как, страшилка. – Рыжий Дьявол наклоняется к моему лицу, тянет носом запах под ухом. – Уверена, что хочешь, чтобы я тебя отпустил, или, может, займемся чем-нибудь более интересным?

– Больной, – отворачиваюсь от него, но понимаю, что только ухудшаю ситуацию, потому что теперь он дышит мне в шею.

Кончики волос щекочут кожу, хоть по ощущениям это больше похоже на резку ножом.

Вздрагиваю от каждого касания.

– Ты всегда можешь закричать, страшилка. – Рэйн нарочно говорит это, проверят, на что я готова. Не трудно догадаться, даже если бы он старался спрятать замыслы. А он их наоборот выпячивает. – Позвать охрану. Сюда прибегут дуболомы Урфина Джуса и, скорее всего, вышибут мне мозги. А ты станешь героиней. Наверное. Но ненадолго.

Он прижимается губами к моей шее.

Это ужасно.

Гадко, мерзко, совершенно ненормально.

Но тело отключается от мозга и начинает работать автономно.

Выгибается навстречу, как будто только этого и ждало.

Пальцы на ногах поднимаются от острого болезненного удовольствия.

Голова запрокидывается назад, шея бесстыже тянется к этим губам.

– Страшилка, – Рэйн прикусывает шейную артерию, превращая мое зрение в какой-то сломанный калейдоскоп, – а ты горячая цыпочка, да?

Мозг, заключенный в клетке больше неподконтрольного ему тела, отчаянно вопит, что я должна прекратить все это. Остановиться, пока рыжему психу не пришло в голову пойти дальше. Я пытаюсь хоть что-то сделать, чтобы сбросить наваждение, но со стороны наверняка выгляжу убого и смешно.

Нужно сделать всего одно усилие.

И на мгновение мне даже удается взбрыкнуть, но вместо того, чтобы одуматься, Рэйн как будто еще сильнее входит в азарт.

Раздвигает коленом мои ноги.

И даже почти довольно щурится, когда пытаюсь колотить его пятками.

Не хочу думать о том, что он лежит на мне совершенно голый.

Лежит между моими ногами.

Что упирается в меня…

Стук в дверь случается резко и болезненно, словно выстрел в висок.

– Анфиса Алексеевна, – слышу голос управляющей. – Марат Игоревич не может до вас дозвониться.

Глава 14: Рэйн

За считанные секунды страшилка спихивает меня с кровати, куда я валяюсь, за компанию прихватив одно из одеял.

Папаша любит спать в роскоши, как сраный падишах.

Дверь открывается. Я валяюсь на одеяле на спине по другую сторону кровати.

Закладываю руку за голову.

И почему-то вспоминаю сказанную каким-то комиком фразу: «А счастье было так возможно… И так возможно, и вот так…»

В теории, если эта корова с кирпичом вместо лица не будет подходить слишком близко, она меня не увидит.

Но вполне может заметить, что ее «хозяйка» слишком раскраснелась и вообще не очень похожа на тоскующую по мужу молодую жену.

У Паучихи нюх на такие вещи.

Я точно знаю.

Ведь именно она – глаза и уши, и даже гребаный нос Островского. Не вышколенная охрана, не дуболомы, который наебать – раз плюнуть. Агата – вот кто самый главный цепной пес этого самодержавия. Она высматривает, выслушивает, вынюхивает – не удивлюсь, если даже оставленные в стирке трусики Страшилки – и вливает все это в уши своего Бога.

Поэтому у нее здесь карт-бланш на то, чтобы творить всякую хуйню.

Например, как сейчас, входить в комнату без разрешения.

Владеть ключами от каждой двери.

Самой принимать все покупки и отвечать на звонки.

Она может творить все, что угодно.

И Страшилка наверняка о чем-то таком уже догадывается, потому что когда открывает рот, ее голос звучит спокойно и взвешенно. Как бы удержаться и не ударить громом аплодисментов этой блестящей актерской игре!

– Я задремала, Агата. – Возится, наверняка изображая удивления по поводу пролитого на поднос чая. – Был тяжелый день в больнице.

В больнице?

Напрягаю слух.

– Я оставила телефон в сумке.

– Перезвоните Марату Игоревичу, – уже не особо шифруя приказной тон, заявляет Паучиха. – Пока он не рассердился окончательно.

«Какие все страшные и нервные». – про себя вставлять пять копеек.

Но все же: зачем ты шаришься по больницам, Страшилка?

Я обязательно это сделаю, Агата, – говорит «мамочка».

И мне не на шутку интересно, что сейчас будет, потому что у этой малахольной, кажется, только что прорезался голос и дух сопротивления, или я ничего не смыслю в людях. А это не так. Жизнь научила читать этих двуногих как открытые книги: по взгляду, по тому, как дергается кадык, как меняется тембр голоса.

Чтобы выжить.

Извечная дилемма всея мое существование: с самого рождения я только то и делаю, что приближаюсь к концу семимильными шагами, но чего-то все время барахтаюсь, работаю лапами как жаба в банке с молоком. Жду, может, что вот-вот получатся сливки.

– У меня указания проследить, чтобы вы перезвонили, – гнет свое Паучиха.

– Стоя надо мной с плеткой? – с выразительной иронией переспрашивает Страшилка.

Жаль, что вылезть голым из своего убежища будет слишком даже для меня, а то бы встал в полный рост и поаплодировал.

В тишине очень хорошо слышен скрип зубов старой стервы.

Но она все-таки бежит с поля боя – выходит из комнаты и нарочно громко закрывает за собой дверь.

Страшилка выдыхает.

Выжидаю еще минуту, усаживаюсь на колени и, сложив руки на краю кровати, улыбаюсь «мамочке» на все тридцать два.

– Я в восхищении, – и это почти искренне.

– Убирайся, – внезапно змеей шипит она. Тянется к подушке за спиной, хватает ее за угол и швыряет мне в голову. – Пошел вон!

У меня отличные рефлексы, так что подушке ничего не светит – она улетает куда-то за спину, пока я, без малейшего зазрения совести, забираюсь обратно в постель. Страшилка отводит взгляд, перебирается на другую сторону и только из упрямства не сбегает еще раз.

– Островского не будет до следующего вечера, – просто так, хоть она, если не дура, уже успела выучить его привычки. – Моя компания лучше, чем одиночество.

И только когда мы смотрим друг на друга, вдруг понимаю, что сказал какую-то слишком уж искреннюю хуету. Давно я не позволял себе роскоши быть откровенным с одушевленным предметом.

Не понимаю, чего вдруг расчувствовался.

И перед кем? Перед очередной подстилкой Островского? Его «идеальной родословной».

«Забыл, что планировал, Рэйн?» – мрачно интересуется внутренний голос, и я успокаиваю его мгновенным просветлением в голове.

Я ничего не забыл.

В конечном счете, этот проблеск искренности сыграет мне на руку.

Пусть Страшилка думает, что я хороший, славный, но никем не любимый и поэтому такой злой парень. Что у меня есть сердце. Что меня можно не бояться.

Набожные девочки любят видеть заблудшую душу в каждом мерзавце.