Текст книги "Предатели (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Глава 56: Рэйн

Наверное, сейчас об объективности вспоминать уже поздно, но мне кажется, что я знал, чья Алекса дочь, едва взглянув на нее. Потому что на островского она не была похожа абсолютно. Тогда я списал все на попытку просто защитить себя от того факта, что пока я четыре года бредил Анфисой, она преспокойно трахалась с другим мужиком и даже родила от него, хоть это было почти чудо.

Но я же всегда видел, что у Алексы веснушки – как у меня.

Те, что я получил в наследство от матери.

Видел, что волосы у нее, хоть и светлые, как у Анфисы, но с выразительной рыжиной – как у меня.

А еще, когда она посмотрела на меня и взяла за руку, я почувствовал свое, родное.

Мое.

То, что я должен защищать всегда и ото всех, любой ценой.

Я даже пошевелиться боюсь, чтобы не разбудить Единорожку, так мило и смешно она сопит. Я, хоть и рос мелким зверенышем, никогда не обижал тех, кто слабее. И насмотрелся на таких же, как и сам, никому не нужных детей, некоторым из которых было намного меньше лет, чем мне. Нет, их не выгоняли из дома, просто спившимся и сколовшимся родителям стало плевать, где их дети, одеты ли они, накормлены ли и все ли у них хорошо.

Тогда-то я и понял, что быть отцом – это огромная ответственность.

И до последних недель был уверен, что отцом никогда не стану. Не потому что не люблю детей, а потому что до усрачки боюсь не стать достаточно хорошим отцом для своего ребенка.

Может поэтому, когда Алекса ворочается и я хочу убрать упавшие ей на лицо и щекочущие кончик носа волосы, мои пальцы предательски дрожат.

– А я не сплю, – говорит она через пару секунд, и зевает, широко, по детски непосредственно, даже и не думая прикрыть рот рукой. – Доблое утро.

– Привет, Единорожка. – Наверняка сейчас у меня улыбка просто до ушей.

– Есть хочу, – сразу же заявляет она и смешно шмыгает носом.

– Я тоже, – отвечаю заговорщицким шепотом и, взяв ее поудобнее, встаю. До чего же легкая, как будто тряпичная кукла, только размером с трехлетнюю девочку. – Только сначала умывать нос и чистить зубы. Что хочешь на завтрак?

– Булгел, – не с первой попытки, но все-таки говорит она. По слогам, с триумфальным ударением в конце, мол, большая молодец, потому что смогла.

– Мама нам тогда головы поотрывает.

Единорожка согласно кивает.

Сначала приношу в ванну табуретку, потом ставлю на нее Единорожку, чтобы сама достала и до зубной пасты, и до щетки. Сосредоточенно, положенные две минуты, чистим зубы. Потом, даже не договариваясь, выставляем языки и чистим их тоже.

Единорожка смеется, когда случайно надувает из зубной пасты розовый пузырь.

Я хочу, чтобы она знала, что это я – ее отец. Но не знаю, как сказать.

У меня нет слов, которыми я бы смог объяснить маленькому ребенку. Почему все эти годы ее обижал большой здоровый мужик, которого она считала своим папой, а я – ее настоящий отец, жил хер знает где, трахал разных телок, зарабатывал бабло и думал, что когда помру, все мое добро перейдет в какой-то фонд помощи бездомным.

Мы вместе идем на кухню, где Алекса тоже не собирается оставаться в стороне и, подтягивая стул к кухонной стойке, на которой я как раз разложил все необходимые для омлета продукты, садиться рядом.

– Может, горячий шоколад? – предлагаю я, поглядывая в сторону двери, как будто не хочу, чтобы нас подслушали. – Пока мама не видит.

– Да! – пищит мелкая и я журю ее, что партизанкой ей точно не стать.

Я помню, как готовила горячий шоколад моя мама: разогревала молоко, добавляла туда какао и пару ложек растопленной шоколадной плитки. Делаю все в точности, как подсказывает память и даже удивляюсь, что когда Алекса, взяв тяжелую чашку двумя ручонками, делает первый глоток, на ее лице появляется довольная, как у того котенка из рекламы, улыбка.

Достаю телефон и быстро делаю пару снимков.

Показываю один и она хихикает, смешно икая.

– Усы, – смеется и ещё глубже окунает верхнюю губу в чашку. Хвастается полученным результатом, я делаю еще пару фоток и потом она задет вопрос, к которому я оказываюсь вообще не готов: – Ты любись мою маму?

Что ответить ребенку, когда она так предано смотрит тебе в глаза и по-детски наивно дает понять, что поверит всему, что ей скажут?

Я беру Единорожку под подмышки, пересаживаю прямо на стол и сам наклоняюсь перед ней, чтобы смотреть прямо в глаза. Она деловито слизывает с верхней губы остатки шоколадных усов и, крепко зажав чашку в обеих ладошках, терпеливо ждет.

Этот ответ важен не только для нее.

Он основополагающий для меня самого.

Всегда думал, что любовь и все эти высокие чувства их пафосных книг, не свалятся мне на голову просто так, из ниоткуда. В моем воображении все должно было случиться логично и предсказуемо: хорошая девушка, с которой мы будем на одной волне, определенный промежуток времени, который успеем провести вместе, хороший секс. К чувствам должна была провести цепочка событий и закономерности. Как в математике: одно число, помноженное на другое, может дать только третье, даже если двигать их местами сколько угодно раз.

А получилось совсем наоборот: мое заданное число давно было известно, и все это время я просто раскладывал его на составляющие.

Я знал, что люблю Анфису, еще когда увидел ее в день свадьбы, в том красивом белом платье за спиной Островского. Вспомнил, что целовал ее, вспомнил вкус губ, вспомнил ее испуганные, но доверчивые глаза – и поэтому полез к Островскому с кулаками. Хотел, чтобы он меня прикончил. Потому что я хотел владеть его женщиной, но, даже если бы вывернулся кишками наружу – все равно не смог бы ее получить.

Думал, что не смогу.

Поэтому даже не попытался услышать ее, когда вернулся спустя много лет. Как баран уперся, что теперь есть возможность завладеть ею силой – и попер напролом.

И чуть было не сломал.

– Я скажу тебе, только пока это будет наш большой секрет, хорошо? – Понижаю голо до шепота, и в ответ Алекса прижимает к губам палец, обещая хранить тайну. Абсолютно уверен, что разболтает ее Анфисе еще до конца дня. – Я очень люблю твою маму, Единорожка. И очень сильно люблю тебя. Я собираюсь защищать вас от всех драконов и великанов, и больше никто и никогда вас не обидит, потому что вы теперь – у меня за спиной.

Малышке нужна минута, чтобы переварить услышанное и она, забыв про чашку, начинает хлопать в ладоши. Хорошо, что успеваю поймать ее прямо на лету и в шутку грожу ей пальцем.

– И ты больше не разлешишь ему обизать маму? – переспрашивает Алекса, по-детски доверчиво заглядывая мне в лицо.

– Никогда, Единорожка. Ни маму, ни тебя.

– Значит, ты теперь будесь моим папой? – Еще один полный надежды взгляд.

Что-то тихонько лопается внутри меня.

Взрывается полным набором теплых чувств.

Я оставляю чашку, подхватываю Алексу на руки и крепко прижимаю к себе.

Она пахнет моим домом.

Как будто я, наконец, нашел свою тихую гавань.

Глава 57: Рэйн

Жаль, что у меня в запасе нет хотя бы еще пары недель.

Жаль, что все приходится делать максимально быстро и изначально задуманный план становится «легче» на пару пунктов. Один из которых я вычеркнул чуть ли не скрепя сердце.

Но зато, когда все готово и я даю отмашку своим «братьям по оружию», план работает.

Откуда я это знаю?

Достаточно взглянуть на телефон, который разрывается от попыток до меня дозвониться сразу с десяти неизвестных номеров.

Уверен, его головорезы уже голову сломали, почему не получается отследить мою геолокацию, иначе давно были бы здесь. Так работает эта доисторическая система, этот проклятый старый мир, в котором живут старые вонючие зубры типа Островского: они думают, что все до сих пор можно решить грубой силой и баблом.

Промариновав старика до вечера, я все-таки отвечаю на звонок.

Прошло достаточно времени, чтобы он попытался найти проблему, дал команду ее исправить… и сломал зубы.

– Я тебя, сученышь, закопаю на хер! – орет он в трубку, и я морщусь от неприятного послевкусия, делая знак официанту, чтобы повторил мне порцию крепкого кофейного коктейля.

Анфиса и Алекса остались в квартире, хоть мне все равно не по себе оставлять их одних. Но наши с Островским разговоры – не для нежных ушей моих женщин. Тем более, что я у меня вряд ли хватило бы сил сдерживаться и фильтровать выражения.

Так что, для своих целей, я на всю ночь снял небольшой кофейный бар и нанял пару человек дополнительной охраны. Я могу справиться с Островским голыми руками, сам и без посторонней помощи. Могу даже вдобавок расколошматить пару его псов, но, объективности ради, справиться с десятком людей со стволами, не под силу никому. Разве что Супермену, но я с детства испытываю отвращение к мужикам в трико.

– Орать прекрати, старый хер, – отвечаю, держа трубку на небольшом расстоянии от уха. Это просто фантазия, но мне кажется, что даже слышу его вонючее дыхание даже через динамик телефона. – Как тебе внезапно стать простым смертным?

– Я тебя на ремни… На мелкие куски…! – Он задыхается, кашляет и на заднем фоне уже стенает какая-то баба. – Лучше верни все обратно, пока я не…

– По телефону мы об этом говорить не будем. – Называю адрес и даю самый минимум времени, чтобы добраться.

Островский ничего не отвечает, видимо думая, что раз просто бросил трубку, то я испугаюсь и побегу копать себе могилу.

Но до встречи с Островским, у меня еще парочка гостей, которых как раз вводит охрана.

Парочка стервятников.

«Любимые», блядь, братик и сестричка.

Никогда не понимал, почему люди, вместо того, чтобы как-то сами продвинуть свою жизнь, посвящают ее лучшие и самые плодотворные годы попытке придумать, как нагнуть старика-отца и высосать из него побольше денег. Ян никогда не был дураком – мне так казалось. Неудачником – да, любителем тормозить при первой же неудаче – тоже да, но, в отличие от Лизы, он хотя бы пытался совершать какие-то телодвижения в сторону личной финансовой независимости. А вот сестра… Вряд ли она вообще хоть когда-нибудь допускала мысль о том, что будет работать и – боже упаси – портить свой идеальный маникюр. Что в общем неудивительно, потому что мать с детсва внушала ей, что она родилась принцессой и «не такой» и мир существует только для того, чтобы быть украшением для таких, как ее маленькая принцесса.

Но, хоть эту парочку рознит почти все, в одном они всегда заодно – в желании прибрать наследство к своим рукам, и ни с кем не делиться. А еще лучше – не делиться и друг с другом тоже. Поэтому у каждого на этот случай тоже есть план. Я бы мог поспорить на приличную сумму, что даже эти планы у них похожи.

– Это он привез меня сюда, – вместо приветствия бросает Лиза, усаживаясь на стул с видом хозяйки жизни, которую привели не в дорогой закрытый бар, а в хлев.

Я игнорю ее фокусы и вполне дружелюбно пожимаю руку Яну. По крайней мере, он не корчит из себя истинного Островского и всегда готов поднасрать папаше хоть как. Вот, например, здороваясь за руку с ребенком, которого Островский называет своим личным «высером».

Пока нам готовят чай, я протягиваю каждому папку с документами.

Каждому – свое.

На каждого – свой набор грехов.

Хорошо быть долбаным хакером. И хорошо иметь в друзьях парочку-другую таких же прибитых любителей вскрывать чужие тайны. Спросите любого хакера, от чего он кайфует больше – ломая сервер и сливая бабло или взламывая типа_неприступную систему за голый спортивный интерес – и девять из десяти выберут второе.

– Откуда это у тебя? – Лиза так сильно морщит нос, что становится похожей на мопса. – Что, блядь, ты себе…

– Помолчи, – тормозит ее Ян.

Он тоже не рад видеть то, что лежит в его личной папке, но по крайней мере ему хватает ума помалкивать и не нагнетать.

– Я знаю, что вы спелись у Островского за спиной, – говорю спокойно и максимально четко. – Я знаю, что вы подсунули ему сестру Анфисы. Знаю… и все остальное.

– Это чушь и бред твоей больной головы, – шипит Лиза и нервно выдирает руку, когда брат снова пытается ее успокоить. – Ты просто… псих. Полный конченый…

– А твое видео с членом во рту завтра станет украшением всего рунета, – перебиваю ее. – И ладно бы это был какой-то другой член, Лиза. Но вот так…

Качаю головой.

– Рот закрыла сейчас! – не выдерживает и рявкает на нее Ян.

Ему хватает ума оценить последствия не только их кривого заговора, но и слитого в сеть тридцатисекундного ролика. Удивительно, как мало стоять тридцать секунд времени до тех пор, пока на них не появляется одна застигнутая врасплох «парочка» с лицами и в пикантной ситуации. Это вам не звезды Голливуда, которые трахают проституток.

Это золотой билет для Малахова.

– Рэйн, нам проблемы не нужны, – миролюбиво поднимает руки Ян. – Сам посуди: Островский напрашивается, чтобы его нагрели. Мы же не хотим чужого, да?

– Угу, – соглашаюсь я. – Но вы, жадные твари, забыли, что за тех, кто слабее, все равно есть кому постоять.

– Да что же в ней такого-то, что вы все ей в ноги падаете! – орет Лиза.

Рывком пытается встать, но охранник реагирует мгновенно – за плечи, грубо, вколачивает ее обратно жопой в стул. И на этот раз Лиза все-таки закрывает рот. Потому что здесь ее вип-статус стоит ровно столько, сколько он стоит в реальном мире – вообще ничего.

Значит, самое время начать серьезный разговор.

– Я не собираюсь с вами торговаться, дорогие родственники, – скалюсь сквозь зубы. – Вы делаете то, что я скажу – и получаете часть папашиного наследства. Или… вдруг, валяете дурака и дергаетесь, и тогда нигде на этом земном шарике не будет уголка, где бы не нашлось желающего в вас плюнуть. Особенно в тебя, маленькая… любимая, сука, папина дочка.

Глава 58: Анфиса

Я, убедившись, что Капитошка в комнате выстраивает очередную башню для принцессы и дракона, делаю погромче телевизор, где как раз передают какие-то горячие новости и портрет Марата висит чуть ли не на весь экран.

До сих пор страшно, когда случайно натыкаюсь на него взглядом.

Даже если это просто фото на экране телевизора.

– Родственники известного мецената и владельца… – Я подаюсь вперед, стараясь не упустить ничего важного. – … В заявлении говорится, что Островский уже давно терроризировал близких своими частыми приступами необоснованной агрессии. Так же, из анонимных источников стало известно, что эта трагедия – далеко не первая, которую Островский…

Трагедия?

Мой телефон, словно читая мысли, взрывается громким звонком.

– Анфиса?! – У матери истерика, она так кричит, что мне кажется, телефон вот-вот сам выключится, чтобы не терпеть такого издевательства над динамиком. – Анфиса, это… правда? Это… Светлана?!

Я знаю, что Светлана во что-то вляпалась.

Только из-за нее мать всегда так сходила с ума. Когда Марат избивал меня, когда я месяцы проводила в больнице по фальшивым документам, чтобы никто ничего не узнал, она даже ни разу не приехала проведать и узнать, буду ли я вообще жить. Все, что ее интересовало – смогу ли я и дальше быть ее выгодной инвестицией.

Но Светлана – это же не ненужная младшая дочь.

Светлане простилось все.

Даже то, что она, вернувшись в Россию после четырех лет полного молчания, даже не сказала об этом матери.

– Доброе утро, мам, – здороваюсь я, делая звук телевизора тише, но стараясь не упускать из виду новость о том, как олигарх Островский жестоко избил свою любовницу и родную сестру своей жены – Светлану Некрасову.

– Ты… знала?!

– Знала о чем? О том, что Светлана собирается стать новой женой моего мужа? Или о том, что она приехала еще две недели назад и… не прискакала в твои любящие объятия?

Мать громко всхлипывает в трубку.

Я слышу скулеж, как обычно воет раненая сука, когда у нее отбирают единственного щенка.

Мне нужно ликовать и радоваться.

Нужно пригубить эту минуту триумфа, как дорогое выдержанное много лет вино.

Но мне просто очень жаль ту женщину, которая так горько рыдает на другом конце связи.

Потому что я теперь знаю, что ни одна мать не должна пережить разлуку со своим ребенком.

– Я попробую узнать, что с ней, – говорю, превозмогая неприятное послевкусие собственной слабости. Наверное, мать была права, и я действительно какой-то другой породы. – Не нервничай, у тебя возраст неподходящий.

– Пожалуйста, Анфиса, – рыдает она, – я тебя умоляю…

– Я позвоню, мам.

Когда из ванной выходит мокрый Рэйн и бросает взгляд на экран телевизора, по его лицу понятно, что произошедшее не стало для него новостью.

– К твоей сестре я не имею вообще никакого отношения, Анфиса, – говорит он, мягко привлекая меня к себе, но во взгляде тот самый, уже знакомый мне голубой лед. – И вообще – не забивай голову. Ты со мной, Красотка. А Островского я просто задавлю. Ты со мной?

Он испытывающе всматривается в мое лицо.

Ждет ответную реакцию.

– Всегда с тобой, мой Рыжий Дьявол, – улыбаюсь так счастливо, как никогда, – и всегда на твоей стороне. Даже против всего мира.

Рэйн, – протягиваю ему свежезаваренный кофе, – она все равно моя сестра. Мать волнуется. Я могу… хотя бы поехать к ней?

Он несколько секунд смотрит на меня, потом берет телефон и делает пару звонков. Говорит о Светлане, пытается узнать, в какой она больнице. Понятия не имею, кто тот шпион, который снабжает моего Дьявола информацией, но Рэйн, кажется, в курсе всего происходящего. Намного больше, чем все СМИ вместе взятые.

Через минуту называет больницу, снова делает глоток кофе и говорит:

– Можешь к ней поехать, Красотка. Островский сегодня в изоляторе и вряд ли выйдет до вечера. Но все равно ты теперь везде ходишь с охраной, и не пренебрегай этим. А я пока… – потягивается, довольно улыбаясь, – свожу Единорожку на качели-карусели.

Мы еще не говорили о том, как скажем Алексе о том, кто ее настоящий отец.

Думала, не смогу подобрать нужных слов, чтобы объяснить моей не по годам рано повзрослевшей дочери, что в жизни иногда случается… очень странное. Как вообще сказать ребенку, что человек, которого она привыкла считать отцом, на самом деле – посторонний ей мужчина? Но когда увидела, как они с Рэйном вместе играют, и она что-то по секрету шепчет ему на ухо – стало немного спокойнее.

Может быть, это зов крови, а, может, мне хочется так думать, чтобы успокоить совесть, но Александра и без наших с Рэйном объяснений что-то чувствует и что-то понимает. Не зря же просила его – тогда еще совсем незнакомого человека – вступиться за нас.

Невольно вспоминаю недалекое прошлое, когда все наше «хорошо» разбилось об реальность. Если бы не Алексаа – я бы не выстояла и не выжила.

Что, если все снова повториться?

Я физически чувствую, как тревога тенью ложится на мое лицо.

Рэйн краем глаза смотрит в мою сторону. Тянется, чтобы свободной рукой обнять за шею и притянуть к себе. Это так по-мальчишески, что внутри оттаивает та часть меня, которую я заморозила еще в юности, потому что знала, что у меня никогда не будет влюбленного немного сумасшедшего парня, который вот так же обнимет, притянет к себе под подмышку и скупо, с запахом кофе на губах, скажет:

– Не бойся, Красотка. Уже можно не бояться.

Глава 59: Анфиса

Светлана лежит в обычной государственной клинике, поэтому мне приходится немного надавить на главврача, чтобы меня к ней пустили. Он что-то бормочет о ее плохом состоянии, пытается прикрыться каким-то дурацким запретом, но я, осмелев после слов Рэйна, как будто он до сих пор стоит у меня за спиной, все равно добиваюсь своего. Говорю, что если меня не пустят к родной сестре только потому, что так решил адвокат Островского, то мне придется привлечь к этому делу правоохранительные органы и вряд ли их внимание пойдет на пользу всем нам. Особенно теперь, когда Марат, несмотря на все его миллионы и связи, оказался в изоляторе.

У меня нет никаких иллюзий насчет того, что если бы не вмешательство (правда, не знаю какое) Рэйна – Островский никогда бы не попал в телевизор. Ни я, ни Светлана не были первыми женщинами, об которых он чесал кулаки. Просто раньше получалось договориться: меня просто запугать, остальные, наверняка, тоже.

Но в этот раз привычная схема дала сбой.

Интересно, где и как?

Я накидываю на плечи мятый и не первой свежести больничный халат, иду по коридору за медсестрой. На меня, конечно, косятся: приехала жена Островского, миллионерша, которая почему-то не спешит переводить родную сестру в более подходящее и дорогое место.

Даже не обращаю внимания.

Светлана лежит в интенсивной терапии: большая палата с порядком потрескавшимися стенами, не самое допотопное, но и не новое оборудование. Есть еще одна койка, но она пуста. Возможно, так здесь покомандовал адвокат Марата. Чтобы Светлана не растрепала чего не нужно.

Я помню ее на том празднике, с которого меня увезли под дулом пистолета.

Помню роскошную, всю яркую и сверкающую, вульгарную, но несущую себя подарком мужчине. Уверенную, что ей Островский по зубам. Что она его перекусит и не поперхнется.

Сейчас от той Светланы не осталось и следа. Даже намека.

На синюшном распухшем лице едва видны щелки глаз с налитыми кровью веками. Нос перебинтован, голова – тоже, и торчащие в просветах волосы местами неаккуратно подстрижены. В ноздрях – пластиковая трубка подачи кислорода, правая нога на вытяжке.

Уверена, что когда все эти синяки сойдут – картина будет еще более печальная.

Я знаю, какая тяжелая рука у Островского.

И знаю, что когда он впадает в безумие, то перестает себя контролировать. От меня, чтобы не забил насмерть, его кое-как, но оттаскивали охранники. Одного из них, который однажды рискнул втиснуться и не дать меня ударить, я больше никогда не видела.

Светлану Марат бил долго. И никто за нее не вступился.

Я подтягиваю к кровати стул, сажусь и даже не знаю, с чего начать.

Сказать, что мне жаль? Нет, не жаль. Я предупреждала.

Предложить свою помощь? После того, как из-за нее я оказалась в лапах этого чудовища?

Я пока не уверена, что вообще хочу о чем-то с ней говорить. Приехала только ради того, чтобы убедиться, что она по крайней мере дышит самостоятельно.

– Привет, – еле слышно бормочет Светлана. Немного шепелявит, видимо, потеряв пару зубов. С шумом, медленно, втягивает кислород поцарапанными синюшными ноздрями, и просит: – Пить… Там, на тумбе…

Я наливаю в стакан немного минеральной воды без газа, вставляю трубочку и помогаю сестре обхватить ее губами. Она делает пару глотков и отводит голову.

– Мать волнуется, – наконец, говорю я. – Хочешь с ней поговорить? Я включу громкую связь.

– Потом, – отказывается сестра. Смотрит на меня одним еле-еле открытым и залитым кровью глазом. – Прости… пожалуйста.

Было бы ложью пусть слезу и сказать, что я не обижаюсь и ей не за что просить прощения.

Она знала об Островском все, и поэтому сбежала. Знала, кем ее заменят. Знала – и ничего мне не сказала, не предупредила. У нее по крайней мере всегда был выбор, которого не было у меня.

– Это… Агата, – шепчет Светлана, и нервно сглатывает. – Она… столкнула Марата с лестницы.

Сначала даже не понимаю, о чем речь.

Агата? Паучиха, которая чуть не в зад его целует и докладывает о каждом вдохе и выдохе всего, что существует на территории дома?

О чем ты? – Я понижаю голос до шепота. Корю себя за то, что пройдет еще много времени, прежде чем перестану бояться говорить об Островском так, будто за спиной до сих пор стоит его охранник и целится мне в затылок, готовый по первому же прикажу нажать на курок. – Откуда ты… все это придумала?

Я жила с ним четыре года под одной крышей.

И с самого первого дня, как я переступила порог его дома, Агата всегда была ушами и глазами Островского. Она всегда играла на его стороне. Он доверял ей безоговорочно во всем. Если она и стояла у него за спиной на той проклятой лестнице, то точно не для того, чтобы подтолкнуть. Она скорее бы упала, пытаясь его удержать, чем столкнула бы вниз, прекрасно зная, что в его состоянии, Марат, скорее всего, не пережил бы такой «кувырок судьбы».

Светлана снова просит пить и на этот раз долго медленно втягивает воду через трубочку.

Тяжело и очень громко дышит.

Внутри нее словно что-то клокочет. Хочется закрыть уши и уйти.

Чтобы не позволять жалости разъесть себя изнутри.

Однажды, я уже была всем удобной и хорошей Анфисой, и в итоге рядом со мной не осталось людей, которые бы не пытались мной воспользоваться. Рэйн научил меня быть сильнее и жестче. Научил, что даже когда все слова сказаны, на прощанье все равно нужно поставить жирную точку. Чтобы там, на другой стороне, больше никому и в голову не пришло снова влезть в нашу жизнь грязными ногами.

– Агата… она… – Светлана сглатывает, и на мгновение даже ее единственный открытый мутный глаз наполняется каким-то острым смыслом. – Она все знает.

– Господи, да что она знает? – Недосказанность режет и без того истрепанные за последние недели нервы.

– Ян и Лиза… не дети Островского.