Текст книги "Предатели (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Глава 47: Рэйн

Я знал, что она уйдет.

Просто как-то очень тупо надеялся, что перед тем, как получить деньги и свалить в закат, скажет хотя бы скупое: «Ну, пока…»

Последние недели я помню очень смутно.

Наверное потому, что как в «старые добрые времена», много курю, пью всякую кофеиновую лабуду и довожу себя до состояния, при котором проваливаюсь в никуда. Это не сны. Это просто рубильник в позиции «вкл.», чтобы тело восстановило энергию и продолжило дальше функционировать.

Их с Александрой не было, когда я вернулся.

Телефон не отвечал.

Я не знал, что делать.

Когда вернулся в больницу, чтобы вытрясти душу из Островского, оказалось, что его там уже нет.

А на следующий день все новостные каналы пестрели репортажами о том, что меценат и олигарх Марат Островский, наконец, пришел в себя и теперь находится дома, где окружен заботой и лаской любящих жены и дочери.

Я позвонил адвокату. Просто чтобы упасть на самое дно.

И упал, когда услышал, что Островский с женой «достигли примирения» и он как раз пересматривает завещание, чтобы внести финальные правки.

Я валялся на дне глубокой жопы и отказывался верить, что такое возможно.

Хватал пальцами пустоту, в которой мне чудилось лицо Монашки, и не мог понять, почему она так поступила.

Пока в башке немного не прояснилось.

Все и всегда было только ради денег.

Монашка сама так сказала: «Мы должны пересмотреть наш договор, раз ты больше не можешь повлиять на наследство…»

Ее сраные слова.

Ядовитые и мерзкие, как и она сама.

С того дня, как я оказался на улице, я пообещал себе больше никогда и никому не верить. Ни к кому не привязываться и не пускать тепло в свое сердце.

И, можно сказать, ни разу не изменил этому правилу, если не считать тоске по матери, которая, мне кажется, навсегда останется в моем сердце незаживающей раной.

Я планировал просто перекрыть свое чувство мести папаше: взять у него то, что он берег как зеницу ока, использовать и сделать так, чтобы старый хер об этом узнал. Посмотреть в его мерзкую красную от злобы рожу, чтобы насладиться зрелищем краха всех его надежд. У меня был простой безопасный план, в котором не предусматривались ни любовь, ни привязанность.

Вообще ничего.

Только решение моих личных болезненных проблем.

Сделать. Насладиться победой. Показать прошлому средний палец и укатить обратно в Лондон. Трахать Ангелочка. И еще парочку симпатичных не замороченных малышек моего возраста.

Когда именно все пошло наперекосяк?

Я роняю лицо в подушку, второй накрываюсь сверху. Превращая свою голову в бутербродную прослойку. Бесполезно: я все равно слышу смех Монашки, чувствую ее запах, прикосновения под рубашкой, которые яростно расчесываю который день до, блядь, практически незаживающих ран.

И еще не выговаривающая половину алфавита малышка.

Я завязывал ей косички.

Думал – ни хрена не получится, и ее дурацкая Тангл Тизл с рисунком «Hello Kitty» все время вываливалась из рук. Эту расческу я потом нашел между диваном и креслом, и сунул в свою дорожную сумку: выбросить рука не поднялась, но не оставлять же следующим постояльцам?

Думал – буду смотреть на нее и ничего во мне не ёкнет, не напомнит, каким мелким был я сам и как мне хотелось ласки и любви.

Хер там плавал.

Меня выкручивает наизнанку, стоит вспомнить шёпот на ухо: «Защити маму…»

«Мама» сама себя отлично защитила.

В очередной раз продавшись.

Все мы приспосабливаемся как умеем.

Мне пора уезжать.

Прошло уже десять дней, срок аренды квартиры истекает в начале следующей недели.

Я больше никогда сюда не вернусь: в эту сраную страну, к этим сраным людям и их уродливым жизням.

В жопу все!

Осталось попрощаться лишь с одним человеком – с матерью.

Хоть это попахивает мазохизмом, потому что в той церкви я впервые увидел Монашку. Как ни хреново это звучит, но сейчас я почти уверен, что эта женщина была послана мне дьяволом, для искушения. Проверки яиц на твердость.

И я ее благополучно просрал.

В церкви пахнет ладаном и умиротворением.

На скамейках – пара прихожан. На мгновение мне кажется, что вот та тонкая фигура справа – Анфиса. Что все повторяется как в «Дне сурка», но женщина оборачивается – и я мысленно даю себе под зад. Она совсем не похожа на мое личное проклятие, что только у меня в башке?

У статуи Девы Марии стою долго и молча. Держу руки в карманах брюк, хоть это и выглядит хуй знает, как. Но уж какой есть. В душе раздрай, в башке – пустота.

Здесь прощались с матерью.

На всем белом свете нет другого места, где бы я мог преклонить колени и сказать, что несмотря ни на что, не спился, не подох в наркоманском угаре и собственной блевотине. Стал человеком, как она и хотела.

Не очень счастливым, но эту правду я не озвучу даже в мысленной исповеди.

«Привет, мам… Знаешь, я в порядке… Правда…»

– Я тебя не сразу узнал, – слышу голос позади.

Оборачиваюсь, пытаюсь выдавить вежливую улыбку для святого отца. Он меня столько раз «наставлял», что не грех склонить голову и попросить благословения. Хоть все эти заморочки с верой – совсем не мое.

Мы обмениваемся парой фраз, словно старые знакомые, хоть я вообще не уверен, что он знает, как меня зовут. Здесь всегда была куча мала босоногих беспризорников.

– Я рад, что она тебя нашла и все изменила, – говорит священник, когда разговор кажется исчерпанным. Улыбается словно знает что-то особенное, лично от боженьки.

– Кто – она? – не врубаюсь я.

– Женщина. Разве вы не…?

– Какая женщина?

Что-то во мне предательски сжимает глотку под самым подбородком. Словно строгач – хуй выдохнешь, чтобы шипами не разорвало глотку.

– Какая, блядь, женщина? – сухим злым шепотом.

Простите, святые образы, сейчас реально не до вас.

Священник открывает рот – и мой мир переворачивается с ног на голову.

Глава 48: Рэйн

У доктора напротив – женщины в летах, одетой так, словно она прямо из-за стола собирается на прием к английской королеве, приятное улыбчивое лицо.

Я сажусь в кресло и стараюсь делать вид, что все ок, у меня не пригорает и меня не бомбит.

Спокоен, как удав.

– Я надеюсь вы понимаете, что проведенный без согласия матери и без ее присутствия тест на отцовство не считается доказательством для… суда, например? Собранный вне лаборатории генетический материал, считается анонимным и не имеет никакой юридической силы.

Не матерюсь только потому, что если открою варежку – меня порвет в клочья.

Я вообще не знаю, как жил эти дни, пока ждал результаты из лаборатории.

Оказалось, что у моих больших денег есть одно охуенное преимущество – ускорение времени. Стоит сказать «я заплачу за скорость вдвое больше» – и все делается буквально на глазах.

Спасибо тебе, потерянная расческа с «Hello Kitty».

Доктор протягивает мне конверт и усаживается поудобнее, пока я срываю край и разворачиваю лист.

Это какая-то хуева туча цифр, процентов, столбиков.

Но я же херов математик.

Я быстро нахожу взаимосвязь – одинаковые циферки в двух столбиках.

В первой строке, во второй, третьей…

И приписка в конце: «Вероятность отцовства: 99,9999…»

Потираю переносицу.

С молчаливой благодарностью принимаю протянутый доктором стакан воды.

Что-то медленно сходит с меня, слой за слоем, как оползень.

– При таких результатах… – Разворачиваю лист «лицом» к женщине. – Если бы…

Она в курсе моей ситуации.

– Если бы девочка была вашей сестрой, даже полностью кровной по обеим родителям результат не был бы настолько точным. Наша лаборатория много лет делает такие тесты, и я никогда не сталкивалась с тем, чтобы подобное совпадение были у братьев и сестер.

Александра – моя дочь.

Я сжимаю стакан так сильно, что стекло трещит в руках.

Быстро возвращаю его на стол.

Дыши, Рэйн. Просто дыши. Ты теперь папаша, мать твою!

– Я могу порекомендовать пару первоклассных адвокатов, которые давно сотрудничают с нашей клиникой именно в таких щепетильных вопросах, – продолжает доктор. – Этого недостаточно, чтобы вторгнуться в чужую семью и заявить права на ребенка. Но если грамотно составить все документы… Если, конечно, вы планируете как-то участвовать в жизни ребенка.

Последняя фраза звучит с нотой сомнения.

– А что – рожей не вышел? – не могу не рыкнуть я.

Слишком колотит. Слишком выкручивает и лупит по нервам.

– Прошу прощения, – быстро извиняется моя собеседница. – Просто вы так молоды. Обычно в подобных ситуациях молодые люди рассчитывают как раз на отрицательный результат, чтобы снять с себя ношу отцовства.

Я прошу визитку адвокатов, забираю результат и выхожу, не прощаясь.

Уже из машины звоню риелтору и продлеваю аренду квартиры еще на несколько недель.

Потом по одному из номеров в визитке. Сразу, без хождений вокруг да около, называю фамилию человека, присвоившего мою дочь, и озвучиваю сумму, которую готов вложить в восстановление справедливости. А заодно что готов оплатить охрану и все сопутствующие неудобства.

Впервые в жизни я рад, что у меня есть деньги.

Впервые в жизни мне есть за что бороться.

Анфиса может и дальше наслаждаться вялым хером Островского: хоть ради денег, хоть ради чего угодно. А я заберу свою дочь.

Через пару дней, как раз к выставке ювелирного дома Монашки, адвокат сообщает, что контора, которая трудилась не покладая рук, подготовила исковое заявление. На его основании я могу требовать проведение еще одной ДНК-экспертизы, но уже официально.

Я хочу признания отцовства.

Хочу свое имя и фамилию в графе «отец».

А потом просто украду Александру, и пусть Островский хоть усрется, пытаясь достать меня в стране, где всем посрать на его деньги.

И все же, когда приезжаю к началу мероприятия, меня снова по жесткой кроет.

Даже Ангелочек, по такому случаю разодетая чуть ли не как на модный показ, замечает мою нервозность. Качает головой, достает из сумки флягу, делает глоток и протягивает мне.

– Мой личный рецепт, – пожимает плечами в ответ на мой вопросительный взгляд. – немного алкоголя, немного газировки, то да се… Работает безотказно. Три глотка – и спокоен как удав.

Я делаю больше трех.

Потому что хер знает вообще, как после всего, смогу увидеть Анфису и не убить ее на месте.

– Все в порядке? – настороженно интересуется Ангелочек, видимо потому, что когда мы выходим из машины, я слишком сильно обнимаю ее за талию.

Мне реально нужна точка опоры, чтобы не сорвался с катушек. Или ломанусь в зал, найду Монашку и вытрясу из нее душу, если она, глядя мне в глаза, не признается, зачем сделала всю эту херню. Почему, хоть я искренне пытался ей помочь, использовала меня в качестве самца-осеменителя. И ничего не сказала. А я сходил с ума все эти годы, убеждая себя, что у меня все в порядке с башкой, и тот секс не был началом шизофрении.

– Не люблю все эти сборища, – отвечаю Ангелочку, но сам подталкиваю ее в сторону большого выставочного центра, который по случаю презентации украшен голограммами алмазов. В программе есть даже лазерное шоу. Примерно представляю, сколько все это стоит, и гоню прочь мысли о том, что сделала Монашка, чтобы растрясти Островского на такую щедрость.

Ей реально нормально: потрахаться со мной, а потом вернуться к нему, типа, ничего и не было?

Я поглядываю на обтянутую платьем задницу Ангелочка и вспоминаю, что ко мне она приходит тоже за сексом. И что я в ее жизни – вообще не единственный мужик. И несмотря на то, что вообще не жадничаю и исполняю всякие долбанутые капризы, она не спешит бросать своего папика. Который, кажется, еще старше Островского. А еще она как-то проболталась, что когда бывает в Париже – проводит время с одним темнокожим парнем. При этом даже не скрывала, что «проводит время» – это не про прогулки и кофе в ресторане на Эйфелевой башне.

И меня никогда не грузило, что она трахается с кучей других мужиков.

Можно сказать, я почти по-дружески был рад, что симпатичная девчонка без комплексов хорошо и с удовольствием проводит время, и не комплексует, корча из себя непонятно что.

Но стоит подумать о Монашке и лапище Островского у нее на заднице – меня жестко лупит по обнаженным нервам.

Я гоню прочь мысли о ревности и инстинкте собственичества.

Мои к ней чувства – о другом.

В зале уже полно народа. Сразу видно, что здесь собралась та_самая публика: все разодеты, все сверкают: женщины – дорогими украшениями, мужики – золотыми часами и запонками с бриллиантами. На стенах – фотовыставка: украшения в шелке, атласе, на мелком песке тропического пляжа, в куске льда. Невольно ловлю себя на мысли, что возле некоторых хочется остановиться и рассмотреть внимательнее.

– Спасибо, – мило улыбается Ангелочек, когда проходящий мимо официант предлагает нам шампанское.

Я отказываюсь, а моя спутница весело хихикает, как бы невзначай окунает туда большой палец и посасывает его, глядя мне в глаза с ярким вызовом. Она любит секс, но еще больше любит всякую экстремальную хуйню, типа, потрахаться в туалете, в кабинке, на заднем дворе кафе прямо под фонарем. Наверняка уже успела прикинуть, где и как поимеет меня сегодня.

Я криво улыбаюсь в ответ, поверх ее головы осматривая зал.

В программе заявлена презентация лично от автора коллекции и аукцион, на которой будет выставлена пара украшений, созданных в единичном экземпляре. Ангелочек в лоб заявила, что было бы неплохо заполучить что-то в свою шкатулку.

Мы делаем круг по залу – Анфисы нигде не видно.

Ни ее, ни Островского, никого из этого змеиного семейства.

Пока, наконец, играющий в огороженной зоне маленький оркестр не сменяет монотонный ритм на что-то вроде вступительного марша. Все головы поворачиваются в одном направлении.

Ангелочек берет меня за руку и каким-то образом умудряется протиснуться вперед, в первую линию организованной гостями круглой «арены».

– А в жизни она очень милая, – слышу ее шепот куда-то мне в плечо.

Милая?

Я сжимаю кулаки, потому что взгляд намертво прикован к ее руке, в которой она сжимает ладонь сидящего в инвалидном кресле Островского.

Просто, сука, милая влюбленная семейная пара. Образец на обложку тупого журнала о консервации огурцов и вязании.

Ты счастлива, Монашка? Сыта и довольна?

На мгновение она будто слышит мой мысленные вопрос. Но, хоть мы с Ангелочком стоим впереди, практически у нее перед носом, Анфиса меня не замечает.

Она улыбается Островскому, еще раз пожимает его пальцы и, наконец, берет слово.

Глава 49: Анфиса

Во мне словно расцветает ядовитый цветок из лезвий.

Режет внутренности, лишает силы, пускает по венам яд сомнения, когда я замечаю стоящего прямо предо мной Рэйна.

Точнее, сначала я чувствую его запах.

Пока Островский в кабинете администратора галереи в последний раз «инструктирует» меня, как вести себя на людях, я почти спокойна и уравновешена. Даже странно, что совсем недавно узнала о предательстве родных матери и сестры, и теперь вынуждена играть уже даже не очень хорошо понимаю по чьим правилам.

Сегодня здесь появится Светлана.

Выйдет «в свет», явится а ля богиня.

Честно говоря, я уверена, что Островский сперва как следует почешет об нее кулаки, а потом просто избавится. И меня не трогает собственное глубокое безразличие к судьбе Светланы.

Меня уже вообще никто не беспокоит.

Только моя Капитошка.

Сейчас у меня нет выбора, кроме как подчиниться Марату. Но, чем черт не шутит? Если Светлана займет мое место и уговорит – как обещала – Островского отпустить нас с дочерью на все четыре стороны – я до конца жизни буду желать ей здоровья и благополучия.

Но я не разрешаю себе верить в благоприятный исход.

Больше никаких иллюзий. Больше никаких принцев в белом, которые обещают защиту, больше никаких шпионских игр. Залечь на дно и выжидать. В конце концов, Марат все равно уже одной ногой в могиле.

Но когда я выхожу в зал – в ноздри ударяет знакомый запах.

Сигаретный дым, кофе, кока-кола. Гремучая дурная смесь, усаженная на горячую бледную, исполосованную шрамами кожу.

Я на миг прикрываю глаза, вспоминаю ощущение выпуклых кривых шрамов под пальцами. Вспоминаю жадные дерзкие губы у себя на шее.

– Что за херня? – шипит Марат, до боли сжимая мои пальцы. – Что не поняла?

Показушно улыбаюсь до судорог за ушами, и прохожу глубже в зал.

У меня просто фантомные воспоминания.

Рэйна давно нет в стране. С чего бы ему здесь сидеть, если единственное, ради чего он приехал – возможное наследство – снова ему не светит?

Но он все-таки здесь.

Высокий, красивый, в дорогом костюме и рубашке с галстуком, но с растрепанными непослушными рыжими волосами.

За руку с молодой красивой девицей.

Ему как раз по возрасту, хоть воняет вульгарщиной, но, говорят, именно таких любят современные устроенные мужчины.

Даже не знаю, как проговариваю вступительное слово без заминок. Голос не дрожит, но ладони горят так сильно, что едва сдерживаюсь, чтобы не сбежать в дамскую комнату.

Провожу аукцион.

Запрещаю себе смотреть на Рэйна, но чувствую его взгляд словно прибитый гвоздями.

Марат его заметил? Господи, да как его можно не заметить?!

Чего добивается мой Рыжий Дьявол? Хочет, чтобы Островский на моих глаза всадил в него пулю?

Я чуть не теряю сознания, потому что слишком живо представляю эту картину. Ссылаюсь на нервы и чуть не на коленях выклянчиваю у Марата разрешение выйти на свежий воздух.

По длинному коридору, где почти нет света, от спешки теряя туфли. Через черную дверь выхожу уже босиком, придерживаясь за стену, чтобы не упасть.

Зачем ты пришел, Рэйн? Чего добиваешься?

Я не вынесу, если с тобой что-нибудь случиться!

Прижимаюсь лбом к холодной каменной стене, пытаясь восстановить дыхание.

И тут же вздрагиваю, когда дверь распахивается.

Рэйн?

Я не понимаю, что происходит, когда он разворачивает меня, словно куклу, прижимает спиной к кирпичам и надавливает сверху своим телом.

Закрывает рот ладонью.

Грубо, жестко, без намека на нежность.

– Я спрошу только раз, Монашка, и если мне не понравится твой ответ – ты об этом очень сильно пожалеешь.

Что?!

Даже головой мотать не могу – кажется, стена прогнулась под форму моего тела.

– Зачем ты меня использовала? – Его синие глаза настолько дикие, что на ум просится страшная история про оборотней. – Зачем выдала мою дочь за дочь этой мерзкой твари? Почему все эти годы я думал, что медленно схожу с ума?! Почему даже сейчас, когда я приехал, не сказала мне правду, сраная ты лгунья?!

Рэйн все знает.

Не представляю, откуда. В голосе такая боль и надрыв, словно его режут по живому.

– И последний вопрос, Монашка. Где. Моя. Дочь.

Эхо его слов все еще висит в воздухе, а меня уже начинает трясти.

Я очень боялась, что Марат отберет у меня дочь и боюсь до сих пор.

Но то, что это может сделать Рэйн…

– Ты же сам сказал… – пытаюсь найти хоть какое-то оправдание своему поступку. Хоть он ужасен, и я заслужила и эту злость, и эту ненависть в глазах. Абсолютно все. – Что мне оставалось делать, Рэйн?

Он прищуривается – совсем немного, но в прорезях глаз синева растекается невыносимо ярким кислотным цветом. Хоть бы руками прикрыться, но они беспомощно и обессиленно болтаются вдоль тела.

– Ты должна была сказать мне правду, – ни на каплю не смягчается мой Дьявол. – Должна была, Монашка. Я бы… что-то придумал.

– Рэйн, тебе было двадцать лет! Ты бы правда согласился на ребенка от женщины, которую не считал за человека?

Он сглатывает.

Кажется, что хватка вот-кот ослабнет, но вместо этого Рэйн еще сильнее, практически размазывая меня по твердой холодной поверхности, налегает на меня всем телом.

Это ужасно, что даже в такой момент я медленно загораюсь от его запаха.

От воспоминаний об этих руках и этих губах, которые сейчас немного нервно дергаются, почти по-звериному обнажая крепкие белые зубы.

– Теперь ни ты, ни я не узнаем, что было бы, – цедит сквозь зубы. – И я никогда, даже если небо упадет на землю, тебя не прощу. Потому что это ты позволила моей дочери родиться в семье морального урода. Ты виновата, что она не знала отцовской любви, что ее растил человек, который вызывал у Александры только страх.

Я клянусь себе не плакать.

Ни за что не реветь, не поддаваться слабости, потому что слабая Анфиса ни за что не переживет этот разговор. А я должна. Ради нас с Капитошкой, потому что больше мы никому не нужны. И даже вот этому злому молодому мужчине, хоть он наверняка думает иначе.

– Наша дочь, – спокойно поправляю я. – Капитошка – наша дочь, Рэйн. Не твоя собственность и не прихоть. И если ты думаешь, что я позволю тебе хоть пальцем к ней прикоснуться – попробуй сделать это. И узнаешь, на что способна мать, у которой пытаются отнять ее единственное дитя.

Не знаю, что именно в конечном итоге работает: моя уверенность или откровенная угроза, но Рэйн отступает.

Убирает руки, но цепляет тонкий край платья, и ткань немного сползает вниз по руке: обнажает ключицу, плечо.

Я не успеваю прикрыться.

Рэйн выразительно приказывает взглядом не шевелиться.

Не знаю, как у него это получается, но я действительно чувствую себя почти парализованной.

Подчиняюсь.

Смотри, кровь от крови Островского, как хорошо мне живется рядом с твоим отцом.

На которого ты, хочешь того или нет, похож всеми повадками.

Рэйн берет меня за локоть, подтягивает на себя, увлекает в сторону тусклого света фонаря.

Я отворачиваюсь, чтобы не видеть его лицо в этот момент.

Там отвращение, потому что в последний раз Марат… был злее, чем обычно. Сейчас он мало ходит и почти всегда передвигается в инвалидном кресле, но иногда все-таки ходит, поэтому не расстается с тростью.

У его трости тяжелый бронзовый набалдашник в форме волчьей головы.

«Блядина херова! Убить тебя суку надо было!»

Я вздрагиваю.

Если Марат узнает, что я провела с Рэйном хотя бы пару минут наедине – он меня убьет. И некому будет позаботиться о Капитошке.

Нужно уходить.

Вот только… надышаться бы Рэйном, еще хоть минутку.