Текст книги "Предатели (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Глава 44: Анфиса

– Просто скажи, где моя дочь, – уже наплевав на гордость, прошу я.

Если он хочет унижений взамен на Александру – я готова стоять на коленях, целовать ему обувь, позволить сделать с собой что угодно, только бы обнять свою малышку.

Островский думает, что она – дочь Рэйна.

Человека, которого готов был убить несмотря на то, что сам же был причиной его появления на свет.

Такого унижения он никогда не простит.

Марат стер с лица земли собственного брата только за то, что узнал об их с женой романе.

Что он сделает с девочкой, которая является живым напоминанием того, что его жена и собственный сын…

– Твоя маленькая грязная девчонка в безопасности, – милостиво говорит Островский. – Там, где она находится, о ней хорошо заботятся. Но.

Это «но» тяжелым грузом со всего размаху падает мне в живот, и я непроизвольно подгибаю колени. Шакал Островского рывком дергает мой локоть, почти до хруста. Как будто собирался не дать мне упасть, по потом раздумал и решил сломать руку.

Островский недовольно морщится.

Детина отступает.

Видимо, в планы хозяина пока не входит мое членовредительство. Для чего я нужна ему целая и невредимая, раз мне, хотя бы для проформы, не двинули пару раз в зубы и не сломали нос.

– Она будет в безопасности и дальше, Анфиса, если ты выполнишь пару моих условий.

– Что угодно, – без заминки отвечаю я.

Если Островский уже все равно все решил – это бессмысленно.

Но я не хочу давать ему ни единого шанса причинить вред моей малышке.

– Какое рвение. – Он как будто доволен, чего не скажешь по заметно нервничающей Алексе.

«Спорим, Островский не посвящал тебя в свои планы и сейчас ты точно так же прозреваешь, как и я?»

– Условие первое: ты остаешься моей женой.

Я киваю, абсолютно не задумываясь над тем, для чего ему это.

Алекс нервно теребит манжет черного рукава.

– Условие второе – ты не будешь видится с малолетним ублюдком. Никогда. Даже если напишешь ему точку в сообщении – я узнаю и тебе, и твоей маленькой грязной девчонке очень не поздоровиться.

– Хорошо, Марат, – снова без намека на размышления.

Думать тут не о чем – я согласна на все, это же очевидно.

– И условие последнее.

Он намеренно тянет время, чтобы насладиться моим отчаянием.

Я впервые так долго и не моргая смотрю в его глаза.

Не задумываясь бы предложила свою жизнь и свободу взамен на жизнь и свободу Капитошки, но, если меня не станет – она больше никому не будет нужна. Даже родной бабушке.

– Ты подпишешь вот это.

Я замечаю Диану только сейчас, когда она вдруг появляется «на арене» словно черт из табакерки, и протягивает мне пару листов.

Мне достаточно бегло пробежать взглядом по строкам, чтобы понять ужасный смысл их содержимого.

Это добровольный отказ от ребенка в пользу его отца – Марата Островского.

– Маленькая страховка на случай, если решишь сбежать. Намордник и ошейник.

– И толстая цепь, – продолжаю я, обессиленно роняя руки вдоль тела. – Марат, умоляю…

– Ты подпишешь это, блядь! – неожиданно взрывается он, и даже охрана за моей спиной делает пару шагов назад.

От ударной волны «Островский» отшатываются все.

Кроме меня.

Потому что держу в руках свой расстрельный приговор.

– Ты подпишешь это и ублюдочная девчонка будет моей! А ты будешь рядом до тех пор, пока будешь покорной. Поняла, сука?!

Я лишь на миг прикрываю глаза.

Потеряв право быть матерью Алексы, я, даже если случиться чудо и получится сбежать, не смогу вывезти ее из страны, не смогу спрятаться даже в этой, потому что буду… чужой женщиной для собственного ребенка.

А если не подпишу…

Взгляд у Марата очень «громкий».

Нет никакого «если»: либо я буду при ней в роли няньки, либо меня просто не будет.

И тогда Островский все равно получит мою Капитошку, как ее законный отец.

Но надежда все равно бьется во мне какой-то перепуганной птицей, которой уже вынесли приговор, но она, глупая, все равно пытается вырваться. Чирикает что-то через силу, кричит.

– Марат… – Я изо всех сил держусь, чтобы не впасть в истерику. – Александра – моя дочь. Зачем она тебе? Я никуда не убегу – ты же знаешь. Куда мне бежать, если ты все контролируешь? Каждый мой шаг у тебя на виду.

Я пытаюсь высмотреть в его глазах хоть что-нибудь, хотя бы намек на то, что он прислушается к моим словам, поймет, что я права и даже без этой дурной бумажки мне все равно никуда не деться. Это все равно что пытаться убежать с лайнера посреди океана, надеясь вплавь добраться до острова, которого не видно даже на карте.

У меня была последняя надежда – выбраться из страны.

Теперь не осталось и ее.

Я голая и босая, без копейки денег кроме тех, которые кое-где растыканы по карманам и кошелькам. Сколько там? Пара тысяч? Это даже не смешно.

– Ты будешь подписывать, сука, или разговор окончен? – как и не слышит он.

Диана протягивает ручку.

Я беру ее дрожащей рукой.

Что мне делать?

Почему я не могу ничего придумать, когда на кону стоят наши с дочерью жизни?

– Если не подпишешь, – продолжает прессовать Марат, – ты знаешь, что будет дальше. Клянусь, что сделаю все, чтобы за твои грехи ответила твоя дочь. Каждый день ее жизни будет посвящен этому. Ты меня знаешь, Анфиса. Я слов на ветер не бросаю.

Я все знаю.

И все понимаю.

Но рука отказывается подниматься, чтобы поставить проклятый росчерк под документами. Честно пытаюсь, но локоть словно заклинило – ни согнуть, ни разогнуть.

– Алекс! – рявкает Островский, и все его шавки снова шатаются от его ора.

Бывшая бежит ко мне, чуть не спотыкаясь от усердия. Как будто к ее заднице прикручен спидометр, и если она за доли секунды не разовьет достаточную до планки «гипер-услужлива» скорость – Марат отберет все свои обещания.

Алекс хватает бумаги, пытается вырвать их из моих рук.

Я с силой тяну документы на себя.

Она по инерции тянется вперед.

Второй рукой, от всей души и со всей злостью, бью ее по лицу: по щеке, с размахом, со звонким тяжелым шлепком, от которого приятно болит ладонь и покалывает кожа.

Алекс отступает, от неожиданности просто прикладывает руки к лицу и даже не кричит, хоть сквозь пальцы хорошо видна стремительно краснеющая кожа.

– Не прикасайся ко мне, – предупреждаю глухо и категорично. – Даже не смотри в мою сторону.

Алекс возмущенно оглядывается на Марата в поисках поддержки.

А он просто скалится в ответ. Мог бы – встал бы и добавил.

Потому что для него она точно такая же грязь под ногами, как и я.

Разве что я, по какой-то причине интереснее, раз меня до сих пор не превратили в «неприятное воспоминание».

– Марат! – визгливо вскрикивает Алекс.

Вот еще одна самая главная ошибка в ее безупречной стратегии и линии поведения: она не умеет держать удар. Пока все в рамках мирных цивилизованных переговоров – ей нет равных. Но как только ровная накатанная трасса превращается в серпантин – Алекс сносит на первом же вираже. Отключаются тормоза и мозги. И вместо того, чтобы позволить Марату сыграть в заступника – хоть он этого все равно не сделает – она наседает на него всей своей обидой.

– Закройте ей рот, – приказывает Островский, и кто-то из детин за моей спиной хватает Алекс за руки, чтобы согнуть и усадить в кресло.

Ей только и остается что вращать глазами и пытаться понять, почему мне до сих пор не отрубили руки.

– Я хочу видеть дочь, Марат, – стараюсь говорить максимально спокойно, чтобы выглядеть эффектнее на фоне устроенной Алекс истерики. – Хочу убедиться, что с ней все в порядке. Это ничего не стоит для тебя, а для меня решает все.

Даже странно, что он почти сразу соглашается и по его кивку через минуту приводят мою Капитошку.

У нее огромные заплаканные глаза и когда мы притягиваемся друг к другу, словно два бесконечных магнита, я душой чувствую, как плачет моя дочь. Если бы у меня был хоть один шанс выиграть в этой войне – я бы не раздумывая его использовала. Но шансов нет.

Есть только правила, которые я должна принять. Хотя бы для того, чтобы у меня была жизнь и возможность придумать способ сбежать. Теперь уже ни на кого не рассчитывая, ни во что не веря и помня обо всех совершенных ошибках.

– Мамочка, – хнычет Капитошка, – мне стласно.

– Все хорошо, солнышко. – Присаживаюсь перед ней, приглаживаю светлые волосы и целую в кончик носа. – Я больше никуда не пропаду.

– Обесяесь? – шмыгает носом Капитошка и, словно это уже происходит, крепко обнимает меня за шею.

– Обещаю, Капитошка. Мы всегда будем вместе, что бы не случилось.

– А папа? – шепотом спрашивает на ухо. – Он уйдет?

Молча поднимаюсь, втягивая губы в рот до соляного вкуса крови, на весу, криво и дрожащей рукой, подписываю документ и передаю его Диане.

Пока я жива – я буду сопротивляться.

А вот сколько осталось Марату – большой вопрос.

Глава 45: Анфиса

Как ни странно, но после того, как мы с Островским «выяснили отношения», моя жизнь словно вернулась в прежнее русло. Туда, где я была тихой тенью без права голоса и делала все с оглядкой на то, как на этот отреагирует Марат: не разозлится ли, не вынесет ли мозги одним точным ударом?

Изменилось только то, что теперь в нашем доме живет еще и Алекс с Лизой.

Правда, в отдельном крыле, куда мне, к счастью, совсем не нужно ходить.

Но мы все равно регулярно сталкиваемся: то за столом, то у бассейна.

Особенно это заметно по Лизе, которая, кажется, только то и делает, что находит способ застать меня врасплох без свидетелей и показать, на каком месте она вертела мои попытки сделать вид, что их с мамашей не существует.

Сколько времени проходит с того страшного дня?

Почти две недели.

Или больше?

Марат словно продал душу дьяволу: он уже ходит, правда, теперь опираясь на трость, вернулся к делам и с удвоенной силой запустил свои щупальца абсолютно везде. Порой я чувствую его поганые прикосновения даже во сне, хоть у нас теперь раздельные комнаты в разных частях дома, и Марат не рвется требовать у меня исполнения супружеского долга. Я не знаю, смогла бы. Я не уверена даже, что осталась бы жива после этого.

Потому что, несмотря ни на что, я не могу избавиться от воспоминаний той ночи с Рэйном.

Они всегда со мной, даже когда страшно, плохо и противно от очередной порции унижений – я вспоминаю, как мой Дьявол целовал меня, как его руки оставляли следы на моей коже и… оживаю.

Теперь за мной следит не только водитель, но и пара «телохранителей».

У меня отобрали телефон, и чтобы позвонить, мне нужно попросить его у «телохранителя».

Няни у Капитошки больше нет. Да я бы и не согласилась выпустить дочь из поля зрения хотя бы на пару минут. Она всегда и везде со мной: вожу ее на кружки и к логопеду, потом еду с ней в студию, где занимаюсь подготовкой новой ювелирной коллекции. Я бы сказала, что весьма странно, что после всего случившегося, Марат разрешил мне заниматься этим делом, если бы не знала, что он готов на «компромиссы» со своими драконовскими методами, если речь идет о выгоде. А мой ювелирный дом, как оказалось, начал приносить немалые деньги. И замены мне просто не нашлось, хоть Алекс сделала все, чтобы влезть своими грязными ногами даже туда.

Со стороны все это выглядит, словно между мной и Маратом была простая семейная размолвка из тех, которые случаются в каждой, даже идеальной семье двух любящих людей. Мы разбежались, потом сошлись и нашли компромисс.

В СМИ вовсю постят наши совместные фото, сделанные на позавчерашнем мероприятии по случаю открытия нового медицинского крыла в центре, где Марата поставили на ноги. Если посмотреть – подкопаться не к чему: идеальная пара, хоть икону рисуй.

Вся правда нашей красивой жизни – мы не те, кем кажемся.

Рэйн как-то просто исчезает из моей жизни.

Как и в прошлый раз: просто… уходит, как снег, который очень долго лежит в темных уголках, даже когда на улице уже вовсю хозяйничает весна. Кажется, что будет лежать там всегда, а потом ловишь себя на том, что уже ничего нет.

Сегодня я задерживаюсь в студии до глубокого вечера: через неделю представление новой коллекции и я лично слежу за всеми приготовлениями, потому что с самого начала, «АлексА» была моим детищем и каждое украшение я оформляла именно так, как чувствовала. Возможно, поэтому все и получилось.

Когда дверь в студию открывается, и телохранитель пропускает вперед высокого молодого мужчину, я не сразу понимаю, кто это. Устала и натрудила глаза, а зрение, после пары сотрясений, которые устроил Марат, в последнее время подводит меня все чаще.

Ян?

Я спускаю очки на кончик носа и пытаюсь угадать, зачем вдруг моему пасынку, с которым мы за все эти годы обменялись в лучшем случае десятком слов, понадобилось меня видеть. До такой степени, что он приехал лично.

Телохранитель занимает место у двери. Теперь у него четкий приказ Островского: никогда и ни с кем, ни при каких обстоятельствах не оставлять меня без присмотра. Наверняка насчет моих «свиданий» с его сыновыми у этих мордоворотов особенные указания.

Ян совсем не похож на Марата.

То есть, про него нельзя сказать, что между ними есть хотя бы отдаленное родство. Он темноволосый, темноглазый, с тонкими чертами лица и немного крючковатым носом. В целом, если посмотреть и немного отпустить фантазию, то если бы стервятники вдруг приняли человеческую форму, то они выглядели бы именно так.

Старший сын Островского не сделал мне ничего плохого, мне не за что его ненавидеть или любить, но каждый раз, когда мы сталкивались на одной территории, интуиция подсказывала, что лучше держаться от него подальше. А интуиция – до встречи с Рэйном – никогда меня не подводила.

Ян одет как всегда с лоском: костюм по фигуре, блестящие как зеркало туфли, модный галстук и запонки. Прическа, как на мой вкус, слишком безнадежно испорчена укладкой «волосок к волоску». Может, поэтому Ян и ходит так вразвалку – боится, что ветерок растреплет волосы?

Я мысленно печально ухмыляюсь и на всякий случай жестом предлагаю занять кресло с противоположной стороны моего рабочего стола. Так между нами по крайней мере будет физическая преграда. И даже шакалам Островского не к чему будет придраться.

– Хорошо выглядишь, Анфиса. – Ян приветствует меня чем-то вроде намека на кивок. Он вообще всегда скупо здоровается и жадничает эмоции, как будто у него их ограниченный лимит.

Жду пока усядется на стул, расстегнет пиджак и вытянет руки на столешницу, краем глаза рассматривая мои эскизы и исполосованные заметками листы.

Сгребаю все в охапку и демонстративно переворачиваю «лицом» вниз.

– Да ладно, Анфиса, я все равно ничего не смыслю в этих твоих попытках завоевать бомонд подделками под «высокое искусство».

Последние слова Ян произносит нарочито выразительно, подчеркивая, что у них с отцом все-таки много общего. В частности – отношение ко всему, что я делаю. Вот только Островский почему-то не захотел отдавать мне вроде как убыточный бизнес. Потому что моя маленькая отдушина превратилась в выгодное предприятие.

– Не подумай, что я имею что-то против, но… – «Какого черта тебя принесло?» – чем могу помочь?

– Ты мне? – Ян с насмешкой поглаживает галстук.

– Я – тебе. Потому что это ты приехал в мою студию, а не я – к тебе в офис.

Хочется выразиться грубее, но он вроде как не хамит, да и опускаться до уровня базарной хабалки – последнее, на что стоит идти ради этого хлыща.

– Люблю деловых женщин – у вас хватка голодных хищниц.

Я чувствую неприятную дрожь вдоль позвоночника, когда краем глаза ловлю приколоченный к нам взгляд Островского шакала.

Ян не может не знать своего полоумного папашу. И вот эти его глазки и ноты в голосе, словно он лениво цепляет эскортницу, Островскому точно не понравятся. Последнее, что мне сейчас нужно – злить Марата и давать ему повод в который по счету раз почесать об меня кулаки.

Или – об этом мне даже думать страшно – отобрать Алексу.

Поэтому я на всю катушку врубаю «холодную стерву» и достаточно громко, чтобы слышал телохранитель, говорю:

– Если у тебя все, то убирайся, пожалуйста. Ты мешаешь мне работать.

Ян делает «страшно возмущенное лицо», машет руками, но, наконец, перестает паясничать.

– У одной моей хорошей знакомой день рождения через две недели. Я хочу порадовать ее чем-то особенным. Например, эксклюзивным ювелирным украшением, которое будет создано в единичном экземпляре, будет названо ее именем и которое будет не стыдно «надеть» даже на прием в английской королеве.

– И ты пришел за всем этим к женщине, которая делает – как ты там сказал? – поделки под высокое искусство?

– У тебя есть пара интересных работ и индивидуальный стиль. – Ян не оправдывается. Я бы очень удивилась, если бы он хотя бы «извини» сказал, не то, чтобы в открытую и без принуждения признать, что был не прав. – Не рычи, Анфиса. Я готов хорошо заплатить с учетом индивидуальности заказа, короткого срока на выполнение и твоего личного теплого участия к моей маленькой проблеме.

«Маленькая проблема» в данном случае звучит как-то сально. Словно он о геморрое или лобковых вшах, а не о предложении сделать ювелирку для его очередной «хорошей знакомой».

Ян достает из внутреннего кармана пиджака сложенный вдове белый лист, кладет на стол и щелчком отправляет в мою сторону.

Снова ловлю настороженный пристальный взгляд шакала.

Демонстративно поднимаю лист вверх, разворачиваю и показываю, что внутри не спрятаны ни фальшивые паспорта, ни деньги, ни написал хитроумный план побега.

Это просто перечень всего, что Ян почему-то посчитал важным рассказать: рост и вес девушки, ее увлечения, вкусы и характер.

– Подумал, это поможет тебе вдохновиться.

Я безразлично пожимаю плечами, но Ян понимает это по-своему, кивает в унисон каким-то своим мыслям, берет со стола ручку и в самом низу листа пишет две суммы: одна на расходные материалы, другая – за работу.

Это очень много.

Даже с учетом того, что работать придется много – сумма все равно безумно завышена.

С каких пор Ян стал таким богачом? Насколько я знаю, его попытки выстроить успешный бизнес на «зеленой энергии» до сих пор не увенчались успехом.

– Это очень особенная знакомая, – говорю я, лихорадочно пытаясь понять в чем подвох.

– Старался бы я ради транзитного пассажира?

– Мне откуда знать.

– Берешься? – Ян вдруг начинает посматривать на часы, как будто только сейчас вспомнил, что у него еще целая куча дел. – Я знаю, что ты прямо пчелка-труженица и все такое, так что если вдруг тебя не устраивает вопрос цены…

Он протягивает руку к листу, но я схватить его первой.

О том, что это может быть, подумаю потом, когда улягутся мысли и мне в лоб не будет пялиться «двустволка» взгляда шакала Островского.

– Но я хочу увидеть эскиз до того, как все пойдет в работу. Когда мы…

– Послезавтра, – быстро заканчиваю за него.

Ян довольно улыбается, салютует и уходит, оставив меня в полном непонимании.

Глава 46: Анфиса

Конечно же, Островский узнает о случившемся еще до того, как я приезжаю домой.

Он встречает меня в гостиной, в своей излюбленной позе: сидя в высоком кресле, с тростью на коленях и с капельницей в вене, которая, словно синтетическая вена, тянется от его локтя до медицинской стойки, на которой висят пакеты с прозрачными растворами.

– Это что за херня? – спрашивает без предисловия.

Я горьким опытом научена быть тихой и послушной. Он меня как собаку выдрессировал: за любой намек на неповиновения – или то, что Марат посчитает за «фокусы» – получи в голову или в живот.

Так что отвечаю, как было, абсолютно честно.

Даже по секундам.

Островский хмурится, но ему все равно не к чему прицепиться, потому что между рассказом шакала и моим просто не может быть расхождений.

– Решила лечь под еще одного ссыкуна? – Он все равно зол.

– Я могу отказаться от работы, если ты хочешь, – говорю спокойно и покорно. – Эта работа не доставит мне радости. И так много дел с выставкой.

Островскому нравится осознавать, что я буду загружена максимально сильно.

Это что-то вроде его «чтобы отрабатывала хлеб, который жрет».

Так что, после длинной паузы, он разрешает.

Мне приходится работать на всю катушку: я приезжаю домой только чтобы поспать, переодеться, переодеть Капитошку и снова уехать в студию.

Но в утро обозначенного дня у меня есть эскиз колье из белых и розовых алмазов, с крупным камнем в центре, и все это в витиеватом обрамлении нитей белого золота. Достаточно просто, но элегантно и абсолютно точно – эксклюзивно.

Ян назначает встречу в сквере неподалеку от крупного торгового центра.

А когда я приезжаю, то он встречает меня не один, а с той самой «особенной девушкой».

Меня словно вколачивают прямо в плотный строй тротуарных плиток.

Потому что даже невзирая на прошедшие годы и кардинальные изменения во внешности, я не могу не узнать человека, из-за которого моя жизнь превратилась в кошмар.

Мою сестру Светлану.

У нее другая прическа, заметно «наросло» сзади и спереди, загар в стиле «я почти Рианна», другой нос, губы и овал лица.

Но это Светлана.

Я украдкой кошусь на лицо бульдога за моей спиной, но он как будто даже расслабился. Еще бы: ну какой нормальный любовник приходит на тайное свидание со своей второй половиной?

Светлана сокращает расстояние между нами, как ни в чем не бывало протягивает ладонь для рукопожатия.

Держу руки по швам, как солдатик из коробки.

Это что – шутка такая?!

– Не будь дурой, Анфиса, – почти что с закрытым ртом шипит Ян. – Хочешь на хер все испортить своим каменным лицом?!

– Что испортить? То, что вот она сама же и сделала?!

Мой голос невольно срывается, но я кое-как маскирую его смехом. Вроде как я очень рада знакомству, хоть Светкину ладонь пожимаю со всей злостью. Так, что она кривится и дергает ее на себя, изображая какое-то непонятное удивление.

В самом деле, сестра, с чего бы мне злиться?!

– Анфиса, – Светлана натянуто улыбается. – Отлично выглядишь.

– Отлично врешь, – мгновенно отвечаю я.

Может быть, позвать цепного пса Островского, сказать, что вот тут у меня беглянка и причина всех его бед, и обменять ее на нашу с Капитошкой свободу?

Кому-то такие мысли могут показаться странными, а для меня они очень даже веют одним из возможных вариантов вырваться на свободу. Никто в моей семье никогда не думал о том, что будет, если я вдруг перестану закрывать их своей спиной. Мной прикрылись как щитом: на, Островский, сахарную кость, жри.

Мать получала от него деньги все эти четыре года.

И она ни разу не помогла мне, когда я попросила помощи. А в наш последний раз говор три года назад, в лоб сказала, что если я не успокоюсь и не перестану говорить ерунду, она сама скажет Островскому, что за мысли бродят в моей дурной голове.

Моя собственная мать.

Женщина, с которой мы когда-то были связаны целой пуповиной.

Так, оказывается, тоже бывает.

И вот теперь – явление блудной сестры.

– Нужно поговорить. – Светлана берет меня за локоть, но я настойчиво высвобождаю руку.

– Тронешь меня еще раз – и этот бравый молодец за моей спиной узнает, кто ты и отвезет тебя по назначению.

Сестра прищуривается. Ей нужно время, чтобы понять, что я не шучу и готова сделать это хоть сейчас, если она допустит еще хотя бы одну ошибку.

– Хорошо, – она кривит свои огромные губы и каким-то жеманным жестом предлагает прогуляться до ближайшей летней площадки кафе.

Охранник следует за нами на расстоянии пары метров.

– Наверное, я должна кое-что…

– Света, просто скажи, зачем ты объявилась, – перебиваю ее попытку объяснить прошлое. – Все остальное мне вообще не интересно. Ты знала, что будет после твоего побега. Ты знала, что заплатит за твой «порыв души». Ты знала, что Островский никогда не простит и отыграется на том, кого ему отдадут на растерзание. Ты все это знала. И все равно сбежала. Потому что тебе всегда было плевать на всех, кроме своего личного «хочу». Это единственная правда, которая у меня есть и разменивать ее на твои дешевые оправдания и фальшивые слезы я не буду. Даже если вывернешься наизнанку.

Мы садимся за стол и пока Ян делает заказ, мы с сестрой синхронно снимаем солнцезащитные очки и смотрим друг на друга, словно две разозленные гадюки.

Никто и ничто не заставит меня войти в ее положение.

Никогда.

Потому что все эти четыре года она жила в свое удовольствие и даже не пыталась узнать, как у меня дела. Судя по ее виду – не перебивалась с хлеба на воду.

– Островскому осталось жить… сколько? – Светлана делает вид, что подсчитывает в уме.

– Несколько месяцев, максимум – полгода, – подсказывает Ян.

Даже жаль разочаровывать эту сладкую парочку, но придется.

– Его лечащий врач год назад сказал, что счет идет на недели. Так что на вашем месте, я бы не рыла могилу раньше времени, потому что Марату хватит сил уложить туда вас. Друг на дружку, стопочкой.

Света снова кривит губы. Достает из сумочки пачку дамских сигарет и закуривает.

Они с Яном перебрасываются долгими взглядами.

– Отдай мне Островского, – говорит сестра. – Он всегда хотел меня, а я готова дать ему то, что хочет он. Лучшую версию себя.

Мне кажется, что мир сошел с ума, потому что такие вещи нельзя говорить в трезвом уме.

Я все еще жду, надеясь, что сейчас Светлана засмеется – как делала раньше – скажет, что пошутила и назовет какую-то другую. Нормальную причину своего внезапного «явления». Но время идет – а сестра продолжает отмалчиваться и выжидающе смотреть на меня.

– Вы же это не серьезно?

Ян вздыхает, и выражение его лица «кричит» громче всяких слов: «Ну я же говорил!»

– Я знаю Островского, Анфиса. Знаю, что ему нужно и что он любит. Лучше, чем ты.

– Тогда ты должна знать, что жива только потому, что он не знает о твоем существовании.

– Возможно, Марат не будет так уж не рад нашей встрече спустя годы.

Светлана многозначительно улыбается.

– Всем нужно папочкино наследство, – говорит Ян, потягивая мохито из большого бокала, в котором листьев мяты, кажется, больше, чем самого напитка. – Но у него есть только двое законных детей – я и Лиза. Ни Рэйн, ни ты с твоим ублюдком, не имеете права даже на копейку. И раз отец не хочет поделить все по закону – мы тоже не будем играть честно. Цель всегда оправдывает средства.

До меня очень медленно, но, наконец, доходит.

Не просто так Алекс «вдруг» появилась у койки умирающего.

Не просто так она вдруг обласкана и допущена к «царскому телу».

И Светлана здесь, и сейчас – тоже не «вдруг».

Дети Островского и его законные наследники, поняв, что могут потерять абсолютно все, решили, что выгоднее перебороть неприязнь и разделить добро между собой, чем не получить совсем ничего, потому что перед смертью у Островского случилось помутнение и он решил отдать все сыну, которого никогда по-настоящему не считал своим.

Ну или мне.

Впервые в жизни я не понимаю, что происходит, кроме очевидной вещи – все это время за моей спиной шла какая-то другая игра.

И мной тоже играли, только я пока не понимаю, как и зачем.

– И когда вы только спелись? – Перевожу взгляд с Яна на сестру и обратно. – Нет, не отвечайте. Боюсь, моя вера в людей еще никогда так низко не падала. Вряд ли теперь подниму.

– Тебе ничего не нужно делать, Анфиса, – говорит Светлана. – Только пару вещей, которые повернут ситуацию в нужное русло. А потом молча и без претензий на наследство отойти в сторону.

– Мавр сделал свое дело, мавр может быть свободен? – не могу сдержать иронию. – Тебе тоже пообещали кусок пирога? Какая у тебя роль? Или… она у вас с матерью на двоих?

– Ну хватит! – Светлана нервно сминает сигарету в пепельнице, но я с ужасом и отвращением понимаю, что невольно попала в цель. – они с матерью тоже давно играют в команде «обделенных деток». Играют против меня. – Мать не зря говорит, что ты – бесполезная трата ее жизненных ресурсов. Сделай хоть что-то для семьи, Анфиса. Перестань творить всякую херню и играть в крутую хитрую телку. Твои ошибки слишком дорого обходятся нам всем.

«Эта бесполезная трата кормила ее последние четыре года, пока ты, сестричка, наращивала сиськи и жопу, и разучивала «Сто советов, как соблазнить психа-олигарха и выжить».

Но я не говорю это вслух.

«Твои ошибки слишком дорого обходятся…»

Ян, Лиза, Алекс, Светлана, моя мать и бог знает кто еще – одна команда.

Светлана появилась не просто так. Она здесь, чтобы стать новой женой Островского: той, с которой можно договориться, и которая уж точно не даст ему повод в последний момент переписать все добро в какой-нибудь благотворительный фонд, лишь бы оно не досталось «плохим деткам».

Такой был план.

Вот почему Алекс так удивилась решению Марата не вышвыривать меня за порог, а оставить при себе в качестве жены, об которую он привык вытирать ноги.

Даже в идеальных планах бывают неожиданные виражи.

Но и это не главное.

Марат говорил, что в курсе всех моих дел, знает обо всех моих счетах. Знает совершенно все. Но он не господь бог. Невозможно знать абсолютно все, если не понимать, где искать.

Меня подташнивает от внезапной противной липкой как застоявшаяся вода догадки.

Он все это время «слушал» мой второй телефон, потому что именно по нему я вела все свои дела.

Но о существовании этого номера из приближенных к Островскому знал лишь один человек.

Моя мать.

Поднимаю взгляд на Светлану и мысленно радуюсь, что под рукой нет ничего достаточно острого или огнестрельного, иначе мне не хватило бы сил сдержаться.

– Чья была идея подкинуть Марату «мысль», что Александра – не его дочь? – Впиваюсь пальцами в край стола. – Твоя? Матери? Кому из вас вдруг стало страшно, что я могу стать наследницей всего – и вы все останетесь за бортом?

– Мамы, – даже не пытается скрыть Светлана. – Представляешь, как мы все удивились, когда все это оказалось правдой? Как ты могла лечь под этого… Он же…

Сестра брезгливо морщит нос.

А я вдруг как никогда сильно понимаю, что больше никому не верю.

В этой жизни сейчас и всегда будет только один человек, который до последнего будет бороться за нас с Капитошкой.

И этот человек – я.