Текст книги "Предатели (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Глава 60: Анфиса

Странно, но стоит Светлане сказать это – и я вдруг отчетливо понимаю, что на самом деле так и есть.

Это как будто не уметь различать цвета, но знать, что вверху светофора – красный, а внизу – зеленый. И потом вдруг обрести способность видеть весь цветовой спектр, только для того, чтобы щелкнуть пальцами и сказать: «Ну да, именно так и выглядит красный цвет».

– У Марата не может быть своих детей, – продолжает сестра. – Уже много лет.

Киваю, хоть и не уверена, что она это видит.

Рэйн говорил тоже самое, и доктор тоже это подтвердил.

Но ведь Островский… всегда

– Только… Рэйн. – По лицу Светланы пробегает тень сожаления. Кажется, она совсем не ожидала узнать, что вся их с Яном афера ничего не стоит. Взглядом снова просит попить и продолжает: – Поэтому Марат так его… ненавидит. Только Рэйн наследник. Мать Рэйна это знала

– Агата знала, – пока опускаю вопрос «откуда». – Кто еще?

Светлана кривит губы, но у нее так изувечено лицо, что даже плакать она уже не может.

– Ян… и Лиза, – озвучиваю свою догадку, и она еле заметно кивает.

Ну конечно, они всегда все знали.

Всегда водили Островского на нос: обе жены, дети… и управляющая.

– У Бога очень своеобразное чувство справедливости, – иронично улыбаюсь я.

Марат так стремился всех вывести на чистую воду, так сходил с ума от подозрений, окружал себя бесконечными полчищами охраны, чтобы в итоге получить нож в спину от единственного человека, которому всегда доверял.

– Марату не понравились тесты на отцовство вашей дочери, – хрипит, продолжая, Светлана. – Он решил, что его водят занос. И что его всегда водили за нос. Не только ты. Если бы не Агата…

– … он бы всех вас вывел на чистую воду, – продолжаю за нее.

И тогда наследником бы остался только Рэйн.

На которого Марат и так собирался переписать все свое имущество.

При таком раскладе у Яна и Лизы, и их мамаш не было ни единого шанса получить даже дырку от бублика.

– Ян просто бросил меня ему, – Светлана судорожно втягивает из трубочки порцию кислорода. – Решил подстраховаться. Думал, что Островский меня… убьет, и больше никто и никогда не выдаст их «маленький семейный секрет».

– А ты собиралась выдать?

Даже не удивляюсь, когда Светлана еле заметно пожимает плечами, давясь болью. И вдогонку говорит, что просто хотела подстраховаться.

Я всегда знала, что с Яном что-то не так.

Догадывалась, даже когда он изо всех сил корчил благородного.

А ведь даже хочется мысленно поаплодировать: меня убрали, прикрываясь «благородным мотивом», прекрасно зная, в каком бешенстве будет Марат и в каком он будет состоянии.

Это смешно прозвучит, но в большом и «дружном» семействе, несмотря на отсутствие кровной связи, все они были одного сорта, все – как гниль с одной ветки.

Все, кроме моего Рыжего Дьявола.

– Я пойду, – встаю со стула, когда в палату уже в который раз заглядывает медсестра и нервно напоминает, что время посещения ограничено.

– Не оставляй меня здесь, – просит Светлана, и от страха и паники ее нижняя губа трясется, как у глубоко больной старушки.

Я – не такая как они с матерью.

Даже если я сейчас не пользуюсь подарком судьбы.

– Все будет хорошо, Света. Ты же моя сестра.

Вот только у меня ничего нет, кроме цепочки с золотым кулоном, которые, хоть и стоят прилично, все равно не окупят Светлане хорошую клинику и хорошего врача.

Я, пересилив стыд, набираю Рэйна.

И прежде чем успеваю открыть рот, он говорит:

– Я уже отправил человека в больницу, Красотка. – И, словно читая мои мысли, с улыбкой добавляет, – Она же твоя сестра. А ты, когда мы познакомились, не просто так сидела в церкви.

Я остаюсь в больнице еще на час: вскоре действительно приезжает мужчина с документами и договором на лечение в одной из лучших клиник города. И, хоть главврач всеми силами упирается, я все-таки забираю сестру.

Перевожу ее.

Звоню матери.

И когда она приезжает, со стороны наблюдаю, как женщина, которая ни разу не проронила по мне и слезы, рыдает над Светланой, словно ей уже вынесли приговор.

Мы с Рэйном похожи даже таких мелочах – мы оба не нужны людям, которые дали нам жизнь.

Глава 61: Рэйн

Когда я был голым, нищим голодранцем, единственное, что у меня было – мои фантазии и мечты. Иногда – они были моим единственным ужином. И тогда я отрывался на всю катушку: представлял себя сильным и крутым мужиком, который однажды посмотрит на «папашу» и скажет: «Я обещал превратить твою жизнь в ад, и я выполнил обещание».

Ну или какую-то похожую пафосную херню.

Тогда мне казалось, что ничего лучше этого и быть не может. Даже конфет и свежего горячего мяса хотелось не так сильно, как надрать зад человеку, которого я даже мысленно никогда не называл отцом.

Оказалось – может быть лучше.

Например, зайти в маленькую душную вонючую комнатушку, куда его, как бешенного пса, привели с руками за спиной и под конвоем.

Хромого, седого, уебищного старика с обвислой кожей.

Он постарел за эти четыре года, кажется, на целую вечность.

Но отчетливо и ясно я увидел это только сейчас, когда его не самым ласковым образом пнули на стул напротив меня.

Островский что-то рыкнул в ответ, но охранник и ухом не повел.

– Твоих рук дело? – Он нервно кусает губу, жует ее и выплевывает что-то себе под ноги.

– Понятия не имею, о чем ты, – пожимаю плечам, прекрасно зная, о чем он.

Деньги.

Он так часто подтирал ими задницу, что даже забавно теперь наблюдать, как эти бездушные бумажки с мертвыми президентами подотрут зад ним самим.

Деньги, которые эта тварь отмывала для маленьких серых кардиналов, торгующих тем, чем торговать нельзя.

Деньги, которые мои ребята нашли на целой куче его левых счетов.

Деньги, которые он должен был отмыть и вернуть себе положенный за «услуги» процент… внезапно осевшие всей массой на одном «новом» счете и застрявшие там в обход привычной накатанной схемы.

– У тебя ничего не получится, – шипит тварь, но мы оба знаем, что у меня уже все получилось.

Потому что ему – ключевому звену в цепочке, просто не позволили бы сидеть в клоповнике, скольких бы женщин он ни избил. Даже если бы поймали с трупом в зубах – все равно нашли бы повод отмазать, вытащить и сделать все, чтобы верный винтик вернулся на место, без которого схема не работала и бабло не отмывалось.

Но с тех пор, как все это начало выглядеть как попытка увести весь куш в одно рыло, тихим важным ребятам на другой конце этой пищевой цепочки, винтик перестал быть важен.

Винтик стал просто вышедшей из строя деталью.

Которую – я это тоже знаю – уже благополучно заменили.

Как только Островский выйдет отсюда…

– Помоги мне, – еле слышно. Переходит на скулеж, от которого появляется огромное желание забыть о том, что я уже и так отомстил, и врезать ему в зубы. – Ну, Рэйн, я же твой отец!

Мне даже злорадствовать не хочется.

Сколько раз мечтал о том, что когда-то он будет умолять меня? Проще посчитать дни, когда я не особо остро чувствовал это желание, но оно всегда было со мной.

А теперь…

Даже не знаю, что на самом деле чувствую. Ликование? Злорадство?

Скорее злость, которая становится все сильнее, пока эта тварь пытается корчить то, чего никогда не чувствовала и никогда не сможет почувствовать – раскаяние и покаяние.

Впрочем, Островский тоже не очень долго играет. Понимает, что давить меня этой наигранной хренью вообще не вариант – мы слишком хорошо друг друга знаем. На моем теле слишком много шрамов, оставленных по его приказу, а в его башке слишком глубоко торчат мои обещания превратить его жизнь в ад.

Рожа у Островского меняется буквально на глазах. На моей памяти даже проститутки, получив свое, не «переобувались» так быстро.

– Хочешь забрать себе эту тварь? – Островский подается вперед, как будто пытается раздавить грудью стол. – Забирай! Я просто отхожу в сторону, мне она не нужна.

– Анфиса – не вещь, Островский. И речь сейчас не о том, что ты можешь сделать чтобы выйти отсюда на свободу.

Он настораживается.

Официально, сюда он попал за избиение сестры Анфисы и, конечно, хоть его обиженные «серые» друзья не включились в игру, Островский до сих пор думает, что отделается просто испугом и большим скандалом.

Я достаю сигарету – последнюю из пачки.

Символично, что именно ею я поставлю в этой части моей жизни большую жирную точку.

Закуриваю без спешки, глубоко втягиваю дым и наслаждаюсь приятным вкусом дорогого табака. Так нельзя жить, если я хочу встретить старость крепким мужиком рядом со своей любимой женщиной.

– Чего ты хочешь? – В голосе Островского появляются визгливые истеричные нотки. – Что мне сделать?

– Может, поцеловать меня в зад?

Я просто шучу, но это хорошая шутка, раз рожа Островского становится красной, а обвислые морщинистые щеки трясутся, как у старого бульдога.

– Думаешь, я тебя не достану? – резко переключается на угрозы.

– Думаю, ты выйдешь отсюда через пару дней – у тебя хорошие адвокаты, они жопы порвут, чтобы отработать бабло, которое ты в них вваливаешь.

А вот тут мы подходим к самому интересному, потому что речь совсем не о том, чтобы провести в изоляторе эти чертовы дни. И даже не о том, что теперь его репутация уже достаточно испорчена, чтобы приличные конторы отозвали все совместные контракты и проекты. Это обычная практика в современном бизнесе – беречь свое реноме и не вести никаких дел с насильниками и домашними тиранами.

– Ты знаешь, что со мной будет, – свистящим шепотом говорит Островский. – ты же, блядь, знаешь!

Я снова затягиваюсь.

– Ты не против, если прощальную речь над твоей могилой я скажу сейчас? – Делаю вид, что меня очень интересует его ответ, а потом натягиваю на лицо свою любимую маску злой иронии. – Кстати, отлично выглядишь как для покойника.

Островский порывисто бросается на меня, чуть не падая на стол. Одна его рука наручником прикована к стальной скобе, но вторая вполне может дотянуться. Но он старый и немощный пидор, и я сделаю всего одно движение в ответ на его бессвязную возню – встаю, чтобы кулаком ввалить ему в башку. Укрыть сверху, в висок, чтобы башка впечатать в стол до ласкающего слух хруста.

Конечно же, нас подслушивают и за нами наблюдают. Через ту стену, которая выглядит как большое зеркало. Но я здесь уже провел «подготовительную работу» и когда поворачиваюсь к «стеклу», чтобы показать два пальцы, уверен, что охрана прибежит проверить как тут опальный олигарх, не раньше, чем через две минуты. А мне больше и не нужно.

Встаю.

Обхожу стол, и не даю Островскому очухаться, хоть он довольно забавно трясет головой.

От удара у него лопнула кожа на лбу, поэтому, когда прижимаю его башку к столешнице, тварь вынуждена хлебать собственную кровь.

Наклоняюсь к его уху – это моя вендетта, и слышать ее должен только он.

– Ты, шакал, знаешь, что с тобой сделают, когда выйдешь отсюда. Тебя же предупредили, что случаешься с теми, кто пытается увести чужое бабло? Рассказывали, как человека режут на ремни, пальцы отрезают по фаланге, долго, сука, долго. Чтобы насладился болью. Чтобы признался, куда вывел бабло.

Островский елозит щекой по стальной столешнице и сплевывает кровь, но я надавливаю сильнее, заставляя его скулить от боли, потому что костяшки моих пальцев продавливают его висок уже почти на сантиметр.

Я знаю, каково это – чувствовать, как в твоей голове пытаются сделать еще одно не физиологическое отверстие.

Со мной это делали по его приказу.

И у него на глазах.

– Я не знаю, где бабло, – хрипит Островский.

– Конечно, ты не знаешь, но, поверь, твои «товарищи по стирке» быстро найдут все счета, на которые раскидали очень жирную сумму, вместо положенных тебе скромных процентов. Хочешь скажу, что самое интересное? Все эти счета – твои. Оформлены на твое имя. Немного запутано, чтобы выглядело правдоподобно, но совершенно прозрачно.

– Рэйн, сука, не надо… – Он уже даже не пытается оторвать голову от стола.

– Я еще не закончил, Островский.

Он послушно закрывает рот.

– Прямо сейчас, – делаю вид, что смотрю на наручные часы, – эти деньги распределяются между несколькими благотворительными фондами. Тебе будет приятно узнать, что один из фондов занимается борьбой с домашним насилием. Но на твоем месте я бы не думал, что это тебе зачтется, потому что… Ну, во-первых, ты просто не доживешь до суда, а во-вторых – в фондах нет «умных и всевидящих», которые станут докапываться, откуда пришли деньги. Им вообще по херу, лишь бы была возможность нанимать адвокатов, чтобы прищучивать таких моральных уродов как ты.

– Они же меня убьют, Рэйн!

Он как будто только теперь понимает, куда вляпался.

– Нет, мудак, – отпускаю его башку и тушу сигарету в луже его крови на столе. – Ты уже давно сдох. Первые раз – когда поднял руку на мою мать. Второй – когда поднял руку на мою женщину. И в третий – когда моя маленькая дочь попросила защитить ее от тебя. Ты давно сдох и превратился в падаль.

Когда Островский все же отрывает голову от стола, у него помятый и затравленный вид.

С тиранами всегда так: они сильные только когда можно избить того, кто слабее, когда можно почесать кулаки об того, кто наверняка не даст сдачи. Но стоит встретить равного соперника – их яйца очень быстро стекают в штаны.

– Я все сделаю! – Орет он мне в спину, когда направляюсь к двери. – Рэйн! Все! Хочешь… отдам тебе все?

– Нет, не хочу.

По ту сторону комнаты для свиданий уже слышны шаги охраны, «спешащей» встрять между заключенным и избивающим его посетителем. Мне нужно подождать эту пару секунд, чтобы, наконец, навсегда перевернуть самую черную страницу моей жизни.

– Рэйн… Я… Я не хочу… – Он воет и выклянчивает жизнь как тряпка, как самый слабый шакал в стае. – Рэйн!

Когда дверь распахивается, миролюбиво поднимаю руки ладонями вверх.

И выхожу.

Справедливость не должна быть прощающей, белой и пушистой.

Она должна быть зеркальной, как отражение.

Глава 62: Рэйн

Через пару дней после того, как новость о том, что Островского отпустили под домашний арест, я беру Единорожку и мы идем гулять в парк аттракционов.

Анфиса заканчивает собирать вещи и как раз уехала переоформлять право собственности на ювелирный дом. И я впервые в жизни чувствую, что живу не зря. И не зря все эти годы напрягал мозг и зарабатывал деньги.

Потому что, даже если это звучит не как в сказке, но именно деньги и еще парочка отбитых приятелей помогли освободить моих женщин из клетки, в которой они сидели очень долго.

Так что…

– Упало, – грустно говорит Единорожка, глядя на вывалившийся из вафельного рожка белоснежный шарик мороженного. Поднимает на меня грустный виноватый взгляд, потому что за этим каким-то очень авторским мороженным мы выстояли длинную очередь и Алекса чуть не пищала от восторга, когда заполучила свой заветный рожок. – Извини. Я не хотела.

Я чуть крепче сжимаю ее ладошку, веду до ближайшей лавочки и усаживаю, чтобы самому сесть перед дочкой на корточки.

Дочка.

Чертова улыбка появляется каждый раз, когда я мысленно называю это мелкое хулиганистое, но очень смышлёное чудо – дочкой.

Александра смотрит очень внимательно, уверенно сжимая в руке уже пустой рожок.

– Единорожка, слушай.

Я забираю пустой стаканчик и выбрасываю его в урну. Достаю из кармана маленькую упаковку влажных салфеток и сам – хоть малышка может справиться сама – вытираю ей ладони. Просто хочу делать то, что делают нормальные отцы: быть опорой, защитой и поддержкой для девчонки, которая должна смотреть и видеть перед собой не тирана, а стену, за которой можно спрятаться от всех невзгод.

– Это просто мороженное. Мы купим еще. Одно или два, или три. – Я бы купил ей целый мороженный заводик, если попросит. – Купим столько, сколько тебе нужно, чтобы наесться и быть в хорошем настроении. Ничего страшного не случилось. Ты просто случайно уронила. Я в детстве чего только не ронял.

Алекса выслушивает, сосредоточенно сопит спрашивает:

– И ты не будесь меня лугать?

Мне стоит больших усилий не подать виду, как сильно я зверею от одной мысли, что все эти годы мой ребенок жил рядом с существом, которое настолько ненавидело весь мир, что умудрилось запугать даже маленького ребенка. Что Островский своими грязными лапами растоптал то, что бесценно – детскую веру в то, что отец должен защищать и оберегать.

– Единорожка, я никогда не буду тебя ругать. Ни за что.

– Плавда? – Она неуверенно улыбается.

– Честное папино слово.

Даже не знаю, почему вдруг говорю это – обозначаю свою роль в ее жизни.

Мы с Анфисой так толком и не обсуждали, как лучше сказать дочери, что на самом деле ее отец – я, а не мудак, который не стеснялся поднимать руку на них с мамой. Сошлись на том, что удобный момент так или иначе появится сам, и когда это случится – мы найдем подходящие слова, чтобы сказать Единорожке правду.

Вот, похоже, тот самый момент.

Еще секунду думаю, что Алекса не предаст этому значения, но она уже немного наклоняет голову на бок и явно переваривает мои слова, пытаясь понять, почему я так сказал.

– Я знала, – говорит неожиданно уверенно.

– Что знала?

– Кто мой настоясий папа.

Даже не знаю, как и реагировать на это абсолютно искреннее детское признание.

То есть, пока мы с Анфисой строили теории и выжидали, наша маленькая девчонка все давно поняла.

Хотя, чему я удивляюсь? Это ведь моя порода – Рэйновская. Не Островская.

Замечаю, что у меня немного дрожат руки, когда прячу салфетки обратно в карман. Надо же. Мне никто не говорил, что говорить ребенку: «Я – твой настоящий папа» будет так сложно.

– Я вседа знала, что ты где-то есть, – продолжает уверенно рассказывать Алекса. – Мой настоясий папа. Лызый.

Приходить пару секунд понять, что такое «лызый» и почему речь обо мне, а не о биатлоне или других земных видах спорта.

– Ры-жий, – поправляю ее по слогам, рокотом растягивая первую букву.

Алекса пытается повторить несколько раз, но в конечном итоге мы оба сдаемся.

– Ну лыжий та лыжий, – делаю вид, что сдаюсь, и моя маленькая дочка весело хихикает, как будто натворила всяких разных маленьких безвредных дел. Выжидаю, когда она перестанет смеяться, понимаю голос до шепота и сознаюсь в своей «большой тайне»: – Я тоже знал, что у меня есть маленькая принцесса. Прости, что опоздал и тебе пришлось ждать в башне с драконом.

Дочка широко улыбается и на миг, когда вечернее солнце падает ей на щеку, я вижу тот же узор веснушек, что и на щеках. Возможно, просто придумываю – даже скорее всего – но это мои веснушки.

Алекса тянет ручки, крепко обнимает меня за шею и когда поднимаюсь, вист на мне счастливой довольной обезьянкой. Только смешно дышит в ухо, заставляя глупо смеяться от щекотки.

Правда, потом вдруг снова становится серьезной и, поворачиваясь ко мне, заявляет:

– Надо сказать маме.

Ну да, мама ведь не знает.

Я хохочу как ненормальный, представляя, как сегодня мы явимся к Анфисе, усадим ее на диван, накапаем успокоительного чая и будем в два рта вскрывать «самый большой секрет».

– Мама будет очень пелезывать, – все так же сосредоточенно размышляет Единорожка.

– Ага, – давясь смехом, соглашаюсь я. – Наверное, ей тоже нужно купить мороженное и сладкой газировки.

– Да, много, – кивает Алекса. – И платки. Вытилать слезки.

Мне всего двадцать четыре года.

Я в очень многих вещах тот еще сопляк и раздолбай.

Но одно я знаю точно: моя дочь и моя жена никогда больше не будут плакать.

Эпилог: Анфиса

Год спустя

Рэйн говорит, что в этом году в Лондоне очень теплая осень.

Как никогда на его памяти.

И добавляет: «Это потому, что я привез домой Русское солнце и Божью коровку».

Ему доставляет особенное удовольствие придумывать нашей дочери новые прозвища каждый месяц. Кем Алекса только ни была: и единорогом, и матрешкой, и домовенком. Вот теперь она – Божья коровка. Потому что в детском саду, куда она ходит, готовят спектакль для родителей и у нашей малышки большая важная роль. Понятно, кого?

Так что сейчас, когда мы сидим на прием к зубному врачу, Алекса сосредоточенно грызет кончик косички, в которой уже очень явно наметились рыжие пряди, и переживает совсем не из-за того, что через пару минут ей в рот полезут с разными, возможно, не самыми приятными процедурами. Она снова и снова повторяет слова своего роли.

В стихах.

На английском.

Который она освоила гораздо лучше и быстрее, чем я.

Порой даже стыдно открывать рот, потому что Алекса то и дело поправляет мое неправильное произношение, и строго грозит пальцем, когда путаю времена глаголов.

Я, стараясь не очень вторгаться в ее образ, в который раз отвожу ее руку, когда Алекса снова тянет в рот кончик косички.

– Сгрызешь все волосы, – напоминаю, стараясь быть строгой. – Ты все выучила, солнышко. И, что говорит папа?

– «Ошибок не делают только лентяи!», – дословно цитирует Рэйна.

Опять же – на английском.

В общем, к стоматологу Алекса идет вообще без паники и слез, на прощанье даже хлопает меня по плечу и говорит, что все будет хорошо, чтобы я не волновалась.

Как только уходит – у меня звонит телефон.

Это Рэйн.

У него очень важная конференция именно сегодня – презентация какого-то важного инновационного проекта. Рэйн рассказывал, что работал над ним несколько лет и только после нашего прилета в Лондон получил добро на реализацию.

Я знаю, как много для него значит, наконец, увидеть свое имя в строке создателей.

Стать не просто винтиком в системе, а главным звеном. Человеком, который доказал, что может создать что-то с нуля.

– Ну как там наши зубы? – спрашивает Рэйн, и я глупо улыбаюсь от этого его «наши зубы».

Всегда думала, что так говорят только женщины.

– Девочка пускала сопли, грызла локти и очень нервничала, а Алекса нормально, – шучу я.

Мой Рыжий Дьявол посмеивается в ответ и бегло рассказывает, что первая часть презентации прошла хорошо и его даже не освистали.

– Я приеду сразу, как только смогу, – говорит уверенно. – Не пропущу первый спектакль моей дочери.

– Она знает, что ты работаешь, Рэйн.

Мы никогда и ничего от нее не скрываем.

С тех пор, как эта сладкая парочка вернулась с прогулки и огорошила меня «новостью» о том, кто настоящий папа Алексы, мы втроем собрали семейный совет и договорились всегда быть честными и не иметь друг от друга секретов. Так что, когда стало понятно, что конференция Рэйна совпадает со спектаклем Алексы, мы позвали дочь и все ей объяснили, как взрослой.

Она ни разу не шмыгнула носом.

Зато в ту же ночь я нашла у нее под подушкой записку «фее снов», чтобы она послала папе удачу и у него все получилось.

Рэйн извиняется, что у него закончился перерыв, говорит, что любит меня, посылает воздушный поцелуй и заканчивает разговор.

Я, чтобы скоротать время, листаю ленту новостей.

И даже не удивляюсь, когда нахожу среди перечня странных не очень похожих на правду заголовков, тот, в котором речь идет о наследстве «русского олигарха-насильника».

Марат Островский внезапно скончался одиннадцать месяцев назад, почти сразу после того, как его поместили под домашний арест. Тогда новости писали, что он не сел только потому, что пострадавшая сторона не стала возбуждать уголовное дело и приняла «моральную компенсацию». Практически уверена, что она была достаточно большой, чтобы удовлетворить моих сестру и мать.

Только Марата это все равно не спасло.

В газетах писали, что ему просто не повезло оказаться не в том месте и не в то время. Что его автомобиль случайно попал под перестилку двух враждующих между собой бандитских группировок. Что на самом деле Островский стал невинной жертвой. Что о его смерти скорбели все родные и близкие.

Мне было достаточно увидеть взгляд Рэйна, когда я спросила, не знает ли он подоплеку этой истории, чтобы понять – Дьявол расплатился по счетам.

Еще через пару недель, когда все родные и близкие уже устали поливать слезы на могиле «безвременно ушедшего», выяснилось, что Марат Островский, кроме того, что был богатым и «светлым» человеком, на самом деле никого и никогда не избивавшем, оказался еще и щедрым дарителем. Потому что по завещанию, всплывшему в самый последний момент, все его имущество в равных пропорция должно было быть распределено между двумя десятками детских домов и десятком благотворительных фондов.

Все, вплоть до дома, который Островский распорядился продать с молотка, а на вырученные деньги организовать фонд борьбы с домашним насилием.

Сразу после оглашения завещания, заплаканные сопливые и безутешные родственники превратились в стервятников, хором обвинивших Островского в слабоумии.

И война двух бывших и одной Паучихи разгорелась с новой силой.

В новости, которая попадается мне на глаза, говорится, что специальная независимая комиссия провела анализ на отцовство, чтобы подтвердить законность притязаний наследников, на основании тестов трех независимых лабораторий, теперь уже официально подтвердила, что ни один из претендентов на наследство не является биологическим ребенком Марата Островского.

Имущество Островского, как он и завещал, будет распродано и передано в обозначенные им организации и детские дома.

Я позволяю себе ироничную улыбку.

Человек, который мечтал вывести собственную породу, искал особенную кровь, чтобы родить «чистого» наследника, в итоге превратится в гниль, от которой не останется совсем ничего.

Только рыжий Дьявол, которого Марат всю свою жизнь хотел уничтожить.

И который уничтожил его.

Я смахиваю новость с экрана своего телефона и мысленно ставлю точку в конце этой длинной истории. Возможно, мой путь был таким тернистым только потому, что я шла навстречу своему счастью?

Алекса выходит от врача через тридцать минут.

Улыбается и взахлеб рассказывает, как ей смотрели зубы. Трясет цветным буклетом об уходе за зубами и говорит, что пора менять зубную щетку на взрослую. А не со всякими там зайцами на ручке.

Я поправляю ее платье, беру за руку и обещаю, что после концерта первым делом мы поедем выбирать ей и новую щетку, и новую зубную пасту.

А еще через два часа я уже сижу на своем месте в небольшом зале детского сада, и от волнения сама грызу кончик волос, потому что через пару минут свет над сценой станет тише, и наша с Рэйном дочь впервые в жизни выступит со своей почти_взрослой ролью.

Спектакль начинается без задержек, но за минуту до того, как на сцене должна появится Алекса, я слышу возню сзади и, обернувшись, счастливо улыбаюсь.

Прячу в кулак веселый смех, потому что Рэйн, пригнувшись всем своим громадным ростом, пытается протиснуться вперед, одной рукой придерживая модный галстук, а другой – огромную плюшевую божью коровку с короной из цветной фольги. Явно, сделанной им сами, возможно даже на коленке, по дороге сюда.

Он успел.

Плюхается на стул рядом со мной, звонко чмокает в щеку, но даже ничего не успевает сказать, потому что на сцене появляется наша Капитошка в громком ярком костюме Королевы жуков, и Рэйн, никого не стесняясь, встает и громко хлопает ее дебюту.

– Это моя принцесса! – довольно ухмыляется, вызывая в ответ счастливый детский визг и смех поддержки других родителей.

У моего рыжего Дьявола – сердце размером с Галактику.

Для нас обоих.

Конец