Текст книги "Предатели (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Глава 50: Рэйн

У нее на плече не просто синяк.

Так огромный рваный шрам, словно от удара чем-то тяжелым и острым.

Даже не могу предположить, что бы это могло быть.

Не хочу предполагать.

Иначе сдурею.

Иначе не найду ни единой причины прямо сейчас не вернуться в зал и не размозжить Островскому башку. Взять какую-то тяжелую хуйню и превратить его голову в набор костей, крови и мозгов.

– Больно? – Конечно, сука, больно!

Монашка не отвечает: отстраняется и прикрывает рану рукавом.

Она скорее язык себе откусит, чем хоть в чем-то сознается.

Мы же гордые!

Мы же на малолетку смотрим свысока.

– Мне жаль, что ты узнал все вот так, – тихо говорит Анфиса, обхватывая себя за плечи и старательно отстраняясь от меня, как будто ей противна сама мысль о том, чтобы дышать одним на двоих воздухом. – Я думала… все будет иначе. Была уверена, что выиграю время и мы с Капитошкой станем, наконец, свободными.

Хочется удавиться от этой горечи в ее голосе.

Что я, блядь, творю?

– Александра – единственное, что у меня есть. Мое маленькое сокровище. – На мгновение ее глаза наполняются теплом и тут же снова гаснут. – Больше никого. Мы сами за себя. Проданные и преданные. – Мимолетный взгляд в мою сторону. – Даже теми, кому… нам очень хотелось…

Дверь за нашими спинами открывается.

Монашка вздрагивает от испуга и быстро, путаясь в складках платья, скрывается в распахнутой бульдогом Островского двери.

Он не сразу уходит – несколько секунд изучает мое лицо.

Хочется вломить ему, чтобы и ходить не мог, но приходится сдерживаться, потому что тут и дураку будет понятно, на ком отыграется мудак Островский.

Я выкуриваю не одну сигарету, прежде чем немного успокаиваю жажду крови.

Возвращаюсь в зал.

Анфисы нигде нет, зато Островский уже вовсю скалит зубы с какой-то вульгарной бабищей. Из породы тех, кому дали много денег и сказали «сделать себе красиво». И человек сделала программу максимум. На эти губы смотреть противно, но, уверен, старый хер только на такие и дрочит. Он всегда выбирал какую-то конченную красоту.

Ангелочек тоже не скучает, и когда мы встречаемся взглядами, мысленно спрашивает, нужно ли ей снова прилипнуть ко мне. Мотаю головой, беру с подноса проходящего мимо официанта бокал с коньяком и вливаю в себя залпом. Сразу в горло, чтобы занемело все нахер.

Ладно, Островский, давай поторгуемся.

Он очень тупо делает вид, что не замечает моего ровного вектора в его сторону.

То и дело дергает головой и косит глазом. Вот теперь я точно вижу, что старик болен: и рожа обвисла, и хуево загримированные круги под глазами. Сквозь еще не седые волосы, хорошо «светит» череп.

А он ведь не дряхлый.

Но выглядит как человек, которого смерть держит за яйца и по какой-то причине до сих пор их не отрезала. По причине, которая и ему самому не ясна, поэтому делает вид, что ему все по фигу, а на самом деле дергается от каждого хлопка в свою сторону.

Я никогда его не боялся. Даже когда он наставлял на меня ствол и держал палец на курке. Даже когда по его приказу, меня привязывали и резали, словно тушку, а он смотрел на все это и зевал, и просил сделать так, чтобы «мелкий хер подергался».

Мне никогда не было страшно, что он выстрелит или даст команду перерезать мне глотку.

Он знал это. И поэтому не ставил точку. Видимо все надеялся, что рано или поздно у меня заиграет очко и он насладиться моими соплями и мольбами о пощаде.

Наша встреча в клинике все расставила по своим местам.

И сейчас Островский очкует.

Потому что хоть бы сколько псин не сторожили его зад – я все равно успею вцепиться ему в глотку.

Но у меня достаточно места для маневра и когда между мной и инвалидной коляской остается пара шагов, тварь сам разворачивается ко мне лицом. Типа, ему не страшно.

Но пальцы на подлокотниках дрожат.

Особенно, бля, мизинцы.

– Рэйн, – растягивает сквозь зубы мое имя, пока охрана, стараясь не привлекать внимание гостей и журналистов, которых здесь как минимум трое и все – из солидных новостных изданий. – Какого… ты здесь делаешь?

Я шагаю вперед.

Плечом толкаю пытающегося перегородить дорогу шакала.

Он косит в сторону, скорее от неожиданности, потому что я, хоть и здоровая каланча, куда меньше всех этих квадратных дуболомов.

– Пришел сделать тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться. – Присаживаюсь перед ним на корточки и, наплевав на правила, закуриваю. Гости косятся в нашу сторону, но предпочитают не вмешиваться и обходят стороной. – А если откажешься – устрою так, что ты сдохнешь в собственной блевотине, нищий и в старых дырявых носках. Поверь, мне хватит ума и дури, чтобы устроить тебе все это.

– Господи… – бормочет губастая баба возле него, но ее тоже оттесняют подальше.

– Может, не здесь? – От напряжения у Островского дергается веко правого глаза. Хотя лично у меня ощущение, что дергается он сам. Весь.

– Здесь, – не соглашаюсь я. – Я с мудаками переговоры веду исключительно нахрапом, чтобы не забывались, что мир не принадлежит только им.

– Ты совсем, хуесос мелкий, озверел?! – громко шипит он, уже почти не сдерживая себя.

– Ты отдаешь мне Анфису и мою дочь. Я – оставляю тебя в покое и даю тебе дожить последние дни так, как ты сам захочешь. Поверь это очень милосердно с моей стороны.

Рожа Островского вытягивается то ли от возмущения, то ли от удивления такой наглости.

Вот что бывает, когда мнишь себя хозяином жизни и теряешь бдительность. Малейшее отклонение от курса – уже как с размаху в бетон без подушки безопасности.

– Что? – переспрашивает мудак. – Ты мне… Да я… Тебя…

Присаживаюсь перед ним на корточки, наслаждаясь тем, что с моим ростом даже вот так – мы глаза в глаза. Хочу наслаждаться каждым его отблеском страха.

– С этой минуты, если с головы Анфисы и Александры упадет хоть волос, если мне хотя бы покажется, что с ними плохо обращались – мое предложение будет аннулировано. Я все равно их заберу, но ты узнаешь, на что способны волчата, которых воспитывали палкой и плеткой. – Скалюсь от еле сдерживаемой злости. – Я могу прямо сейчас перегрызть тебе глотку. И сделаю это до того, как твое шакалье успеет меня пристрелить. Хочешь проверить, Островский? Хочешь прямо сейчас узнать, какая смерть на вкус? Представляешь заголовки завтрашних газет? «Известный олигарх и меценат намертво загрызен собственным сыном».

Он так сильно держится в подлокотники, что костяшки пальцев становятся синюшно-бледными, как у «выдержанного» в холодильнике покойника.

– Знаешь, как это – захлебываться собственной кровью? – уже откровенно наслаждаюсь я. – Когда тебе зубами вырывают кадык и вместо воздуха тебе в глотку попадает только собственная вонючая и горячая кровь? Каково это – подыхать как падаль?

Я хочу сделать с ним все это.

Потому что воспоминания о просьбе Капитошки и о ране на плече Анфисы, превращают меня в зверя.

Говорят, оборотни существуют только в книгах и легендах.

Ну а кто тогда я, если прямо сейчас зверею от желания рвать его на куски за все то, что эта тварь успела с ними сделать?

– Ты так уверен, что она пойдет с тобой, – пытается бравировать Островский. – Может, спросим Анфису?

Теперь я знаю, что у него на нее что-то есть. Что-то, из-за чего она с ним. Не только потому что у нее нет денег и некуда пойти, хотя уверен, Островский и здесь постарался обрубить все возможности для побега.

Он держит ее на поводке.

Он всегда это делал, когда понимал, что есть люди, которых невозможно сломить одной угрозой, потому что они слишком хотят жить. И единственная возможность согнуть их в бараний рог – найти болевую точку.

Меня подворачивает, когда вдруг доходит, кто эта болевая точка у моей Монашки.

Моя дочь.

Капитошка.

Анфиса давно бы сбежала, даже если бы пришлось жить в подземке и бомжевать. Но она никогда и никуда не уйдет до тех пор, пока рядом не будет Александры.

– Через неделю я возвращаюсь в Лондон. Они едут со мной, мразь. Обе. Целые и невредимые. И если…

Наклоняюсь к нему, чтобы между нами осталось меньше полуметра свободного пространства.

– Я с тебя шкуру спущу, мееееедленно. С удовольствием. И это будет только начало.

– Рэйн, – Островский пытается сделать вид, что ему весело, но мы оба знаем – это ни хрена не так. – Я могу сделать так, что они обе просто… исчезнут.

– Конечно, ты мог бы.

«Мог бы» снова делает его рожу растерянной.

Херовый бы я был переговорщик, если бы мне совсем нечем было подстраховать тылы.

Я достаю телефон.

Нахожу короткую видеозапись.

Показываю ее Островскому.

Он зеленеет – становится греющего мне душу цвета блевотины в грязи.

– Что, тварь, думал, никто не узнает? – говорю шепотом. – Я приходил в твой дом когда захочу и как захочу. Был везде и видел все. В том числе – твои маленькие «слабости». Извращенец ты херов. Тронь Анфису и мою дочь – и эта маленькая киношка станет бомбой, которую я так глубоко затолкаю тебе в задницу, что ты почувствуешь взрыв каждым зубным нервом.

Островский просит принести ему воды.

Делает пару глотков.

И, промокая испарину платком, говорит:

– Мне нужны гарантии.

– Никаких гарантий – только мое честное слово в обмен на твое обещание не прикасаться к моим женщинам. Никому. Даже взглядом.

Он бы мог устроить мне ответный шантаж.

Но проблема в том, что я, если потеряю Анфису и Капитошку, останусь без тормозов.

А бешеных собак не останавливает даже пуля в лоб.

Глава 52: Анфиса

Меня, как пленницу, прямо посреди праздника заталкивают в машину и отвозят домой.

По дороге я мысленно прошу бога вступиться за мою дочь. Хотя бы раз. Не ради меня – ради того, что она маленький невинный и беспомощный ребенок, и не сделала ничего, чтобы страдать за все совершенные мной глупости.

Мне уже давно не страшно, что Островский может отдать приказ избавить его от меня.

Я давно к этому готова.

Но я не имею права оставить дочь его заложницей.

Но в этот раз все серьезно: я чувствую это, как ни странно это звучит, но даже по угрюмому молчанию охранников. Один за рулем, двое – на заднем сиденье, по обе стороны меня.

Как будто я вдруг сбегу.

Островскому доложили, что я разговаривала с Рэйном.

Прежде чем вывести меня из зала, меня «показали царю». Он уже вовсю любезничал со Светланой. Но на меня все-таки глянул. Как на пришедшую в негодность вещь.

Возможно, я даже до утра не доживу.

Знал бы кто, что у жен миллионеров бывает вот такое закулисье – наверное, не мечтали бы о мужике, который за просто так подарит небо в алмазах.

По приезду, меня отводят в комнату под крышей, заталкивают туда, словно мусор.

И запирают на ключ.

Я прошу привести ко мне дочь, но даже когда срываю горло до хрипоты – это бесполезно.

А когда через какой-то совершенно непонятный мне отрезок времени дверь все-таки открывается, в комнату входят двое охранников: один перегораживает дверь, другой держит что-то в руке.

Пистолет?

Марат вынес мне приговор?

– Поговори, – грубо приказывает охранник, протягивая мне телефон.

Ничего не понимая, прикладываю телефон к уху. Островский не дал бы попрощаться с дочерью, даже если бы это была последняя минут моей жизни.

Я просто молчу.

– Анфиса?

– Рэйн? – Я сглатываю

– Теперь все будет хорошо, Красотка. – У него твердый сухой и уверенный голос. Взрослый. Немного хриплый, но самый мужественный, что я слышала. – Верь мне. Пожалуйста.

Я боюсь верить.

Так устала все время на те же грабли, все время по минному полю без металлоискателя.

До боли в запястье сжимаю телефон, перебираю в уме тысячу фраз, которые хочу сказать, но все они гаснут под хмурым взглядом надзирателя, который, сложив руки перед собой, всем видом дает понять, что любой чих без согласования выйдет мне боком.

– Я заберу тебя, поняла? – Рэйн как будто улыбается сквозь стиснутые зубы. – Я дал обещание дочери. И сдержу его.

Киваю, хоть он, конечно, не может этого видеть.

«Я тебя люблю очень-очень…» – шепчу то ли в динамик, то ли просто в своей голове, но в любом случае, слова не доходят до адресата, потому что цепной пес Островского отбирает у меня телефон и выходит, снова закрыв дверь на замок.

Сажусь в угол, обхватываю колени и, раскачиваясь, как больная, пою любимую колыбельную моей малышки. Где Капитошка? Что с ней?

Реву и вою в полный голос, и слова песни срываются то в глухой рык, то в истерику.

Я думала, что когда Марат ломал мне ребра – больнее быть уже не может.

Когда он обещал отдать меня своим дружкам на «субботник» – это самое страшное.

Но теперь я знаю, что пережила бы все это, если надо, не по одному разу. Лишь бы Алекса была рядом со мной – живая и здоровая.

Сколько времени проходит, прежде чем я слышу где-то вдалеке шум работающего двигателя, шорох въезжающего во двор кортежа Островского: у него всегда три машины в сопровождении, любит ездить королем автострады. В комнате, где меня держат, пара зарешеченных окон, но они выходят на задний двор, так что бесполезно даже пытаться что-то рассмотреть.

Остается снова ждать.

Рэйн чем-то держит Марата, раз нам разрешили целый, хоть и короткий, телефонный разговор.

Рада ли я этому?

Нет, потому что слишком хорошо знаю, каким становится Островский, когда что-то идет не по его. А от шантажа и попыток его прогнуть, звереет и впадает в бешенство.

Но сегодня что-то будет.

Я скрещиваю пальцы, мысленно, как заклятие от злых духов, повторяю слова Рэйна:

– Все будет хорошо, все будет хорошо, все будет…

Вскоре слышу шаги на лестнице, голоса, стук трости Марата, от которого пробирает до костей.

Полоса света под дверью.

Лязг ключа в замочной скважине.

Сначала входит охрана – на этот раз двое. Дергают за руки, поднимают, осматривают, словно пока их не было, я успела изготовить из грязи и палок взрывное устройство со смертельным радиусом поражения.

Потом один из них вкручивает лампочку в настенный светильник и выносит в центр комнатушки стул, помогает Островскому сесть.

Щурюсь, потому что от света слезятся глаза.

Есть еще кто-то у него за спиной.

Светлана? Напрягаю зрение, но как бы я ни старалась – у женщины все то же лицо. Моей сестры.

– Откроешь рот, пока я говорю – устрою тебе несчастный случай с падением с лестницы, – предупреждает Марат, опираясь на тяжелое оголовье трости, откуда на меня смотрят черненые в бронзе глаза хищника. – Назовем это нашей семейной традицией – кувыркаться с лестницы.

Молчу. Знаю, что Марат не любит, когда его вроде как игнорируют, поэтому в знак согласия добавляю кивок.

Сестра делает шаг в комнату, становится у него за спиной и даже кладет руку на плечо, но Островский нервно ее стряхивает. Как могу, сдерживаю усмешку: Светлана правда думала, что стоит ей появиться – и Марат из куска дерьма превратиться в душистое сливочное маслице? А еще говорят, что это я слишком наивна.

Но лучше сейчас держать чувства при себе, как и любые комментарии.

Потому что нужно выжить любой ценой. Чтобы моему Рыжему Дьяволу было кого спасать.

Глава 52: Анфиса

– Для начала, – Островский кивает охраннику и мне протягивают очередной документ. – Ты подпишешь вот это. Иначе наш разговор закончиться не начавшись.

Снова подписать себе смертельный приговор?

Это даже не смешно.

Но когда замечаю, что это – документы о разводе, руки начинают предательски дрожать, выдавая меня с головой.

Развод?

Вот так – без напутственного могильного камня где-то под березками?

Или все так и задумано: снять с себя подозрения, чтобы, наконец, исполнить угрозу?

– Я не буду это подписывать, пока не увижу дочь и ты не разорвешь мой от нее отказ.

Это я сказала?

Мысли путаются, как спугнутые птицы, но как-то очень быстро рассаживаются по местам, чтобы в открывшемся свободном пространстве, появилась та самая я, которая не побоялась выступить против Островского, не побоялась хотя бы попытаться его обыграть, не испугалась ничего, потому что хотела выжить и вырваться на свободу.

Я всегда восхищалась той Анфисой.

И даже как-то стыдно, что сыграла в эту машину времени и позволила вернуть себя на четыре года назад, когда шарахалась даже от собственной тени.

– Ты это серьезно? – подается вперед Островский, и дорогой паркет подгибается под «пяткой» его трости. – Думаешь, раз ублюдок тявкнул на меня, имеешь право вести себя, как блядина с гонором?

Что-то не так.

Я прожила с этим человеком четыре года под одной крышей.

По одной его интонации могу понять, когда, как и чем он будет меня бить.

Сейчас Островской, хоть и корчит царя, но… даже почти вежлив. Насколько вежливость и Островский вообще могут быть совместимы.

– Я серьезно, Марат, – стараясь выдержать ровный тон. – Что хочешь подпишу, только отдай мне дочь.

Мне кажется, он даже готов подумать над моим предложением, но тут Светлана наклоняется к его уху и что-то шепчет, поглядывая в мою сторону как нарочно для того, чтобы у меня и мысли не было думать, что речь не обо мне.

Островский снова от нее отмахивается.

Светлана поджимает губы и скрещивает руки в явном выражении недовольства. Забыла ща годы вольной жизни, что тут у нас не южные страны, Европы и демократия. Это – другая реальность, где прав тот, у кого золотой МастерКард, счета в офшорах и застолья в компании «верхов».

– Подписывай, Анфиса, и выйдешь отсюда прямо сейчас, даже на своих ногах.

«Я заберу тебя, верь мне…» – как соломинка, за которую держусь из последних сил, слова Рэйна.

– Сначала верни Александру, Марат.

Он долго и пристально смотрит мне в глаза, пугает этим своим непроизнесённым: «Ты совсем страх потеряла?!»

Не сдаюсь. До боли, до рези в ладонях сжимаю кулаки.

Что-то точно поменялось. Марат «убивал» меня и за меньшее.

Значит, теперь нужно стоять на смерть.

– Приведиье мелкую, – наконец, поддается Островский, и я не знаю, кто в эту минуту удивлен больше – он сам, я или Светлана.

У сестры совершенно белое от злости лицо. С чего бы?

Какое ей дело до нас с Капитошкой, если сама же просила отодвинуться?

Но все попытки понять ситуацию, гаснут, когда охранник приводит мою сонную малышку. Она трет глаза кулаками, осматривается и только когда понимает, что не спит, бросается ко мне, чтобы крепким вьюнком обхватить за ноги.

Перебираю ее растрепанные ото сна волосы.

Агата никогда не заплетает ей косички, а сегодня я не смогла этого сделать из-за выставки.

– Теперь подписывай, Анфиса, – приказывает Марат.

– У меня было еще одно условие.

– Я помню, помню… – Он противно скалится и у него начинает дрожать веко. В последнее время такое часто. Сказывается сидящая в его башке болезнь. – Но либо ты подписываешь сейчас, либо я убью вас обоих. И начну вот с нее, – подбородком в сторону Алексы.

А вот теперь он не шутит.

Узнаю прежнего Марата.

Я прошу дать мне ручку, ставлю пару росчерков.

Конечно, это просто заявление для суда – отказ от материальных ценностей в обмен на быстрый процесс. Уверена, все остальное Островский устроит без моего участия. Быстро, чтобы потащить в постель Светлану. Что он собирается там с ней делать?

Рассмеялась бы, но поджимаю губы от греха подальше.

Островский приглядывается к моей подписи.

Шамкает губами.

И приказывает своим людям «вышвырнуть нас где-нибудь подальше».

Машина, темная дорога в ливень и молнии.

Мы с Капитошкой жмемся друг к другу, как котята, потому что даже сейчас я скорее поверю в то, что это – конец, а никакая не свобода.

– Все холосо будет, – пытается успокоить меня Алекса, и мне становится стыдно, что она – такая маленькая, успокаивает большую меня, а не наоборот. – Лэйн обещал.

Когда машина останавливается, сквозь густые потоки воды на стеклах, я вижу лишь лесополосу по обе стороны дороги. Дом Островского за городом, мы ехали не так долго, чтобы вернуться в столицу.

Кажется, дорогу перегородил еще один черный «внедорожник».

Тяжело дышу и что есть силы прижимаю к себе Капитошку.

Это не свобода. Нет.

Сажусь так, чтобы пнуть ногами первого же, кто сунется к нам через пассажирскую дверь.

За стеклом – тонкая черная тень.

Короткий обмен неясными фразами.

Дверь открывается.

– Привет, Единорожка, – слышу знакомый голос, и горло сводит от внезапно рухнувшего на плечи облегчения.

Я вряд ли понимаю, как Рэйн берет Алексу на руки, как помогает мне выйти, как уверенно держит за руку и твердой походкой ведет к своему внедорожнику. Дождь на наши головы – просто как из ведра. За несколько метров пути между автомобилями, успеваем промокнуть с ног до головы.

Внутри салона тихо.

– Не уходи! – Как ненормальная, хватаю Рэйна за рукав пиджака, когда понимаю, что он собирается вернуться. – Не надо, пожалуйста!

Он оглядывается, мягко, но уверенно снимает мою руку.

Мне хочется, чтобы улыбнулся, сказал что-то теплое, ободряющее, но у него снова все тот же совершенно непроницаемый взгляд. Чтобы сказал хоть что-то.

Но после короткого обмена взглядами, Рэйн просто захлопывает дверь, и его фигура за окном мгновенно размывается потоками дождя.

– Мамочка, куда он? – волнуется Капитошка.

– Все будет хорошо, – повторяю как мантру, обнимая дочь и приглаживая ее растрепанные волосы.

На Капитошке ее любимая пижама – белая единорогах. Я притягиваю дочь к себе, вдыхаю ее запах и обещаю, что мы больше никогда не расстанемся. Что бы ни случилось – всегда будем вместе.

Проходит несколько долгих минут, прежде чем дверь снова открывается – на этот раз рядом с водителем – и Рэйн усаживается на сиденье, ероша мокрые и прилипшие ко лбу волосы. Сейчас они кажутся почти красными, как будто реагируют на его настроение.

Он не произносит ни звука, но водитель заводит мотор, и машина резко стартует с места.

Еще ничего не ясно, но Капитошка рядом со мной, я подписала документы о разводе, и мы едем прочь от того места, где я провела четыре самых ужасных года в моей жизни. Марат не оставит все это просто так, он сам любит говорить, что «проглатывают» только бляди, а он – мужик, и он будет гнуть и нагибать всех, кто попытается его поиметь.

Что бы ни сделал Рэйн – вряд ли он сделал это вежливо и культурно.

А значит, наше с Островским «общение» еще не закончено. И не будет закончено до тех пор, пока мы не выедем из страны.

– Я есть хочу, – тихонько шепчет мне на ухо Капитошка, и я успеваю заметить взгляд Рэйна в зеркале заднего вида. – И шоколад с белыми… белым…

– С маршмеллоу? – подсказывает Дьявол, и дочка энергично кивает.

Рэйн что-то говорит водителю и когда машина въезжает в город, он притормаживает у первого же кафе с фастфудом на вынос. Капитошка радостно хлопает в ладоши, когда получает свою порцию жареной картошки, гигантский бургер и стаканчик с шоколадом.

Еще пару запечатанных бумажных пакетов и стаканов Рэйн передает мне.

– Домой.

Я выдыхаю с облегчением.

По крайней мере сегодня мы будем в безопасности.