Текст книги "Предатели (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Глава 40: Анфиса

Я не знаю, что будит меня раньше: приятный аромат поджаренного белого хлеба или счастливый смех моей Капитошки. Наверное, и то, и другое одновременно, потому что когда открываю глаза, мне хочется поставить этот сон на паузу и смотреть его до бесконечности, как заевшую на любимом куплете пластинку.

Почему-то в голову лезет фраза известного классика: «Остановись мгновенье – ты прекрасно…»

Все счастливые женщина одинаково громко думают всякие романтические глупости.

Приподнимаюсь на локтях и прислушиваюсь: кажется, Алекса учит Рэйна рисовать.

Судя по его интонации в его голосе – не очень удачно.

На тумбочке около кровати – накрытая салфеткой тарелка. Как любопытная девчонка заглядываю под нее и понимаю, откуда этот потрясающий запах: гренки перемазаны мягким сливочным сыром и медом, а отдельно – ржаные брускетты с красной рыбой.

Судя по оформлению – все это из ресторана. Я бы очень удивилась, если бы у Рэйна обнаружились еще и кулинарные таланты.

На подставке рядом – большая чашка капучино.

Я так быстро набрасываюсь на все это, что когда Рэйн заглядывает в комнату, застает меня всю в крошках, с набитым ртом и растерянной улыбкой.

– Доброе утро, Монашка. – Он осматривает «картину», смеется в кулак и садится на кровать рядом, нахально откусывая от моего тоста. – У тебя такой цветущий вид с утра, как будто трахалась всю ночь. Не стыдно тебе, пропащая женщина?

Я с трудом проглатываю все, что толком не прожевала.

Первая мысль – сказать ему, какой он дурак.

Вторая – выплеснуть в лицо все содержимое чашки.

И только потом понимаю, что он просто шутит.

– Александра в порядке? – Мне стыдно, что дочка могла подумать, когда застала нас в постели. Даже в четыре года она уже многое понимает. Больше, чем я думаю, она способна осознать.

– В полном, – кивает Рэйн. – Хватит обо всем беспокоится, Монашка, я же сказал, что пока ты со мной – все вопросы решаю я.

Все чудесно.

Кроме этого «пока».

Как будто мы уже попрощались, наперед, чтобы потом просто разойтись.

Запиваю горечь сливочным напитком с нотками шоколада, набираюсь смелости, чтобы спросить, как прошел разговор с Островским, но у Рэйна звонит телефон и когда он смотрит на экран, быстро поднимается и идет в ванну, ни говоря ни слова.

Дверь закрывает.

Я слышу шум текущей из крана воды и обрывки слов: «Я занят… Вернусь через пару недель… Да, я здесь…»

Глупо вот так сразу думать, что это звонит женщина, но я уверена, что не ошиблась. Это логично – у молодого успешного мужчины должна быть соответствующая его статусу женщина. Конечно, его ровесница. Совершенно точно не «разведенка с прицепом», как нас между собой называют некоторые мужчины.

Спасибо, реальность, за отрезвляющий удар по голове.

Когда Рэйн выходит, я успеваю заскочить в ванну и быстро принимаю душ. Жестко соскребаю с кожи все остатки прошлой ночи, вдалбливая в голову: это просто секс, это ничего не значит, это часть «сделки», моя половина того, что необходимо сделать в обмен на свободу для нас с Капитошкой.

Нужно только собраться с силами и как-то поговорить с дочерью.

Господи, что же я за дура.

Если бы можно было расшибить лоб в обмен на «науку» больше никогда не позволять себе забываться, я бы так и сделала.

– Все хорошо? – спрашивает он, когда через полчаса выхожу уже причесанная и одетая.

– Да, конечно. – Хочу пройти мимо него, но он берет меня за локоть и вынуждает посмотреть ему в глаза. – Мне больно, Роман.

– Ночью тебе это нравилось, – прищуривается он.

– Ночью я исполняла часть нашей сделки. Как ты и хотел.

Он поджимает губы до побелевшей тонкой полосы. Выжидает, как будто дает мне шанс передумать и забрать свои слова обратно.

Я бы очень этого хотела.

Но в тридцать уже слишком опасно предаваться всяким иллюзиям, тем более тем, в которых молодой независимый мужчина, «взявший меня в аренду», вдруг предложит руку и сердце.

Мне кажется, ты говоришь какую-то надуманную херню, – продолжая держать мой локоть в тисках своих пальцев, говорит Рэйн где-то у меня над головой.

Мне безумно нравится, что он такой высокий, сильный, настойчивый и иногда творящий полную хрень. Это словно концентрация жизни, что-то вроде адреналиновой сыворотки, чтобы мое сердце забилось после безнадежной и окончательной смерти.

Но мне нельзя.

Я должна думать о дочери.

Я не хочу и не буду похожа на свою мать.

Даже если ради счастья дочери придется пожертвовать абсолютно всем. Я бы не задумываясь отдала жизнь, если бы кто-то прямо сейчас сказал, что такой обмен гарантирует ее бесконечное счастье и безоблачное будущее до самой старости. Жаль, что подобные чудеса случаются либо в слишком сказочных книгах, либо в ужасах про призыв демонов и джинов.

– Ты все еще делаешь мне больно, – продолжаю стоять на своем. Только эту фразу и могу повторять. Как заклинило. – Я не клялась тебе в любви, и мы оба знаем, что это просто договор. Который я буду выполнять безупречно до тех пор, пока ты так же выполняешь свою часть.

– Кстати, о моей части. – Рэйн как-то очень резко бросает мою руку. И это еще больнее, чем стальная хватка пальцев, после которой на мне наверняка останется пара свежих следов. – Островский пришел в себя и Алекса уже ошивается около его койки.

Горько усмехаюсь.

Кто бы сомневался, что именно она прибежит замаливать грехи, чтобы урвать хоть что-то. Она же была его женой, она знает, как и что ему сказать, чтобы максимально красиво и эффектно втоптать себя в грязь. Тогда Островский будет доволен и заплатит за акт показательного самобичевания, возможно, не один миллион. С его доходами уже можно позволять себе даже такие спектакли.

– Тогда… Мне противно, что приходится говорить об этом, но другого выхода нет. – Самое время пересмотреть наш договор, я полагаю. Раз ты больше никак не можешь повлиять на наследство, то…

В горло словно натолкали лезвий от бритвы.

Каждое слово кровоточит.

– Ну, Красотка, продолжай, чего застряла, – зло щурится Рэйн.

Он уже все понял.

Поэтому я теперь «Красотка».

Уже не «Монашка».

– Пожалуйста, заплати мне за ночь, и мы просто разойдемся.

Мне не плевать, что он обо мне думает. Слишком сильно «не плевать», чтобы не обращать внимания на выразительную боль в груди, когда Рэйн пожимает плечами и, поворачиваясь ко мне спиной, тянется к внутреннему карману пиджака.

Мне нужны деньги чтобы хотя бы на время скрыться из поля зрения Островского.

Чтобы придумать, как вывезти дочь из страны без его разрешения.

– Кстати, – Рэйн протягивает мне золотую пластиковую карту, – я сказал Островскому, что Капитошка – моя дочь. Раз уж он все равно считает тебя блядью.

Теперь я в полной мере понимаю, что значит выражение «земля уходит из-под ног».

Именно это со мной и происходит. Чтобы не свалиться, хватаюсь за дверной косяк сразу двумя руками, но мир от этого не становится стабильнее.

Он… что сказал?

– Зачем…? – Я даже не знаю, хочу ли услышать ответ.

«Считает тебя блядью…»

Мне в лицо, как плевок.

И даже если я заслужила…

После побоев, сломанных ребер и синяков, которые отпечатались у меня под кожей, я была уверена, что умею справляться с болью.

Не умею.

Я ничего и не знала о боли до этого момента.

– Хотел посмотреть, как эта старая тварь истечет желчью. Надеялся, что он сдохнет, но не с моим счастьем.

Рэйн говорит обо всем с таким выражением лица, словно для него все это – просто игра в боулинг: главное выбить страйк, а чьим сердцем – да не все ли равно?

– Он не поверит. – Кого я убеждаю? Островский уже ухватился за эту идею, уже направил своих ищеек по этому следу.

– Да в общем срать, что он там думает. – Рэйн передергивает плечами и сует карту в карман моего пиджака. – Там достаточная сумма, Красотка. Эта квартира оплачена на две недели вперед. Ты можешь жить здесь все это время, трахаться со мной и рассчитывать на мою защиту.

– Целых две недели, – язвлю я.

– Это лучше, чем ничего, – отзеркаливает он. – Потому что я – единственный человек в этой сраной стране, которому плевать на деньги и связи этого мудака. И единственный игрок на твоей стороне.

После прошлой ночи…

Это слишком жесткое приземление в пустоту и ничто.

Глава 41: Рэйн

Почему меня так заело?

За внутренности, за печенки, за ту херню в моей душе, которая, как я думал, давным-давно сдохла и избавила меня от деструктивных эмоций привязанности и… тепла.

Я ведь сам надиктовал условия: мы трахаемся, взамен я оплачиваю ее свободу.

Никаких сантиментов и прочего розово-поняшного дерьма. Только договор и максимально прозрачные условия.

А так бомбануло, что до сих пор еле держусь, чтобы не послать на хуй весь этот цирк и вернуться туда, где я был счастлив все эти четыре года. Е думая о ней, не вспоминая эти глаза и запретив себя вспоминать о том, что эта женщина воспитывает… мою сестру.

Долбаное… все!

– Ты не имел права влезать в нашу жизнь, – злым надорванным шепотом говорит Анфиса. Полыхает изнутри так, что страшно обжечься. Или не страшно? – Думаешь, можно вот так запросто приехать, влезть в то, о чем и понятия не имеешь, испортить все – а потом делать вид, что это вообще не твоя проблема?!

Успеваю протянуть руку и перехватить ее за щеки.

Двигаюсь навстречу, пока между нашими губами не останется миллиметр просвета.

Она же вот этим ртом умоляла трахать ее.

Орала, как блаженная, когда вставлял ей по самые яйца.

А теперь – Снежная Королева, и ебала она всех в рот. Что ей какой-то мальчишка с понтами?

– Я имею право на все с тех пор, как ты мне его продала, – так же зло шиплю в ответ. —

– Нет, – огрызается Монашка. – Александра – моя дочь! Моя! Понял? Она не ваша с Островским игрушка!

Каждый раз, когда Красотка миксует в одном предложении наши с подонком имена, хочется помыть ей рот с мылом. Чтобы дошло, наконец, что я – не он. Даже если мы с ним одной крови и во мне до хера такого же дерьма – мы разные!

– Только очень любящая мужчину женщина будет так отчаянно сражаться за его потомство. Да, Монашка.

– Думай, что хочешь, Роман. Мне плевать. Я хочу денег и покоя для себя и Александры. Так что, – она хватается за мое запястье обеими ладонями, – я буду с тобой. Раз такие условия. В конце концов, в мире не осталось мужчин. Только взрослые твари и мальчики с комплексами неполноценности.

Нужно признать: четыре года рядом с мудаком не прошли для нее даром.

Монашка отменно научилась давать по яйцам.

Я бы сказал – овладела техникой бесконтактной кастрации.

Почему просто не сдаться? Не попросить о помощи? В этой войне против Островского, мы по одну сторону баррикад.

– Знаешь, – никак не угомониться Монашка, – вы с отцом – одного поля ягоды. Делаете что хотите и когда хотите. Для вас все люди – просто игрушечные зверушки. Пока не станет скучно, и придет время менять зоопарк. Можешь делать со мной что хочешь – мне все равно. Я давно разучилась бояться. Но не смей трогать Алексу!

Она так яростно бьется за дочь, что я чувствую себя расстрелянным в упор этой звенящей ненавистью.

Согласилась.

Разве не этого я добивался?

Тогда почему же так хуево?

Как будто в игре в шахматы меня предали собственные фигуры.

– Я никогда бы не причинил вред ребенку, – говорю сквозь зубы.

На мгновение кажется, что она морщится как от сильной боли, но я устал заглядывать в эту женщину. У меня от ее заебов мозг ломается.

– Я бы не выжила, если бы верила всему, что говорят Островские, – бросает Монашка и я первый сбегаю с поля боя.

Тысячу раз пожалев о том, что предложил ей деньги, а не защиту.

Глава 42: Анфиса

Когда дверь за Рэйном закрывается, я со всей тяжестью наваливаюсь на нее спиной.

Это все нервы.

После ночи, когда я была так безумно оторвана от реальности, тот звонок и наш тяжелый разговор превратились в огонь, сжегший мои крылья. За четыре года я так научилась всегда быть на страже и всегда ожидать только плохого, что капли нежности и внимания оказалось достаточно, чтобы разбить стену моей бдительности.

И о чем я только думала, позволяя Рэйну ехать к отцу раньше меня?

Что он поедет туда, чтобы… что? Заявить на нас с Капитошкой свои права? Сказать, что Островский больше и пальцем нас не тронет?

Господи, как глупо.

У отца и сына старые счеты и раны, которые никогда не заживут. А я просто промокашка, об которую каждый из них вытирает ноги со своей стороны.

– Мамочка, тебе плохо? – В коридоре появляется Капитошка с криво заплетенными косами.

Я уговариваю себя не реветь.

Капитошка не умеет сама себе заплетать косы. Пока что освоила только искусство запутывать в волосах расческу, из-за чего уже дважды приходилось переживать настоящий ад обратного распутывания.

Рэйн встал утром раньше меня.

Заказывал завтрак.

Значит…

Алекса, словно понимает, о чем думаю, приглаживает растрепанные косички и потихоньку идет ко мне. Наклоняется и крепко обнимает за шею.

– Лейн обесял что не даст папе нас обизать, – слышу ее уверенный голосок.

Так вот о чем она его просила.

Мне так стыдно перед дочерью, что хочется провалиться сквозь землю.

Я была уверена, что она многих вещей не замечает, а то, что замечает – не может понят, потому что слишком мала. А оказалось, что это я ничего не замечала и не понимала. И стала невольным пособником того, что моя единственная в жизни радость росла… вот так.

– Он велнется? – Алекса кладет ладошки мне на щеки и с детской неукротимой требовательностью заставляет посмотреть ей в глаза. – Лэйн холосый.

У них даже повадки одинаковые.

Те же нотки уверенности в голосе, тот же максимализм.

Что ей сказать? Что я плохая мать, потому что вместо того, чтобы подумать о ней, позволила себе забыться во всяких глупостях? И, что самое ужасное, позволила сделать так, чтобы человек, транзитом прошедший через нашу жизнь, стал для кем-то важным в глазах моего ребенка. Как будто мало ей недоотца Островского.

– Солнышко, у мамы сегодня много дел. – Приглаживаю ее волосы и целую в кончик носа. Капитошка всегда смешно морщится и вытирается рукавом. – Я отвезу тебя к Галине Николаевне, а около пяти заберу и мы поедем есть мороженное и всякие неполезные вредности.

Алекса, как и любой ребенок, всегда быстро отвлекается.

Так что пока она вприпрыжку бежит наряжаться, у меня есть время перезвонить няне и предупредить, что сегодня я привезу Александру на час позже. Проверяю телефон и нахожу там гору не отвеченных вызовов от Дианы и сообщений от нее же. Странно, но там нет ничего о том, что мне нужно все бросить и упасть в ноги царю, чтобы смилостивился и заменил четвертование на повешение. Только, словно у нее заела какая-то специальная невидимая кнопка: «ПЕРЕЗВОНИ МНЕ СРОЧНО!!!» После стольких лет работы на Островского, Диана выработала иммунитет к его нападкам, так что эти большие буквы явно не просто так.

Я потихоньку закрываюсь на кухне и набираю ее. Даже не пытаюсь угадать, о чем пойдет речь.

– Анфиса? – Диана отвечает молниеносно, как всегда. – Где ты? Почему не отвечаешь на мои сообщения?!

– Не кричи, пожалуйста, – немного отвожу трубку от уха, намеренно игнорируя ту часть вопроса, где она интересуется моим месторасположением. Островский всегда отслеживал мой телефон, так что, если его шакалы до сих пор сюда не нагрянули, означает лишь одно – царь был в отключке и отдавать распоряжения притащить неверную жену за волосы было некому. – Что случилось?

– У Марата есть предложение, – уже спокойнее отвечает Диана. – Было бы лучше, если бы ты приехала вчера, когда он не… так сильно злился.

«Не так сильно» означает, что за прошедшие сутки он умудрился никого не покалечить.

– Что за предложение? – настораживаюсь я.

Когда речь идет об Островском, предлагать он может либо рабство, либо… То, о чем лучше не говорить вслух.

А после визита Рэйна и его «признания себя отцом Алексы»…

Хочется завыть.

Хорошо, что он никогда не узнает, что невольно сказал правду этому чудовищу.

Потому что такие как мой рыжий Дьявол, не прощают, когда их используют.

А другого определения для того, что я совершила, просто не может быть.

– Просто приезжай, хорошо? – Диана явно курит, потому что я слышу щелчок зажигалки и длинную нервную затяжку. – Здесь трется его бывшая. В общем… Хоть на метеоре, но будь здесь как можно скорее. Пока он не передумал.

– Диана, ради бога… – Мы никогда не были и близко подругами, но, как это часто бывает, нас сблизила ненависть к одному и тому же мужчине. – Я должна понимать, что происходит.

– Рэйн был здесь… Такого наговорил, что Островский чуть не разнес клинику до фундамента. В общем… Мне кажется, он хочет развестись и оставить тебя с голой жопой.

С облегчением выдыхаю.

Я согласна уйти с пустыми руками и отказавшись от всего, если он оставит нас с Александрой в покое.

Мы поднимаемся к няне по лестнице, потому что с лифтом снова какие-то проблемы и его как раз чинит целая рабочая бригада.

Галина Николаевна открывает дверь.

Как-то… слишком широко.

Она всегда рада нас видеть и всегда очень ласково обращается с Александрой, но не до такой степени, чтобы изображать из себя бабушку, которая впервые увидела внучку.

Предчувствие колет где-то под ребрами.

Делаю шаг назад, но из-за двери появляется бритоголовое тело в черном.

Два тела.

Даже три.

Я хочу закричать, но не успеваю, потому что тот, что вышел первым, словно куклу хватает Александру под подмышку и закрывает ей рот ладонью. Двое других за руки втягивают меня в квартиру, и я только теперь замечаю, что есть еще и четвертый, который все это время держал няню на прицеле.

Капитошка сучит руками и ногами, и когда я порываюсь к ней, но что-то тяжелое, словно таран из фильма про осаду неприступной крепости, ударяет мне в затылок.

Качаюсь, шатаюсь. Мозг перестает обрабатывать информацию.

Капитошка все-таки кричит и мужской раздраженный бас произносит: «Да заткни ты ее… Не покалечь только, а то мало ли».

– А с этой что? – ловлю обрывки слов позади. – Живучая какая, тут мужика с ног валил запросто, а эта держится.

Перед глазами появляется размытая щетинистая тень.

Пустые, как в фильме ужасов, глаза.

И еще один удар.

В висок на этот раз.

Я падаю и выключаюсь.

Глава 43: Анфиса

Я прихожу себя в маленькой закрытой комнате.

Голова раскалывается от боли: тупые удары чередуются с частыми острыми приступами, словно в меня вколачивают то кол, то кувалду.

Сажусь.

Несколько секунд пытаюсь подавить приступ рвоты, но в конце концов меня выкручивает прямо на пол. Странно, но это приносит небольшое облегчение.

Александра.

Осматриваюсь, как собака, ползая на корточках, потому что подняться просто не хватит сил.

Дочери нет.

Но эта комната мне хорошо знакома: она в подвале загородного дома Островского. Когда-то, после очередного приступа ревности, Марат притащил меня сюда за волосы и сказал, что если я не перестану «блядовать», то проведу здесь остаток жизни: на цепи и питаясь самой дешевой собачьей едой.

Я знала, что как бы безумно и бесчеловечно это не звучало – он на это способен.

Доползаю до двери из-под которой выбивается тусклая полоса света. Слабо, но насколько хватает сил, начинаю стучать и просить не трогать мою Александру. Звать на помощь бессмысленно: у Островского нет лишних сердобольных людей. Он как-то хвастался, что все его псы проходят проверку на «человечность». Мне не хватило смелости уточнить, как именно. Но даже самое ужасное, что бы я могла себе представить, наверняка было бы просто «цветочками».

Понятия не имею, сколько времени провожу вот так: стоя на коленях перед дверью, сбивая кулаки в кровь, а горло – в хрип. Но в конце концов, слышу шаги, лязг ключа в замочной скважине и перед моим носом оказываются начищенные до блеска мужские туфли.

– Где моя дочь? – осипшим от крика голосом, спрашиваю я.

Вместо ответа меня рывком и за шиворот, как котенка, ставят на ноги.

И пинками толкают к лестнице, придерживая за локоть, чтобы хоть как-то перебирала ногами.

Когда прохожу мимо окна, сквозь зашторенные окна замечаю оранжевую полосу рассвета.

Я провела здесь половину дня и всю ночь…

Когда-то давно, примерно через пару месяцев после того, как я убедилась в том, что беременна, Марат очень рано вернулся с работы. Был злым и взвинченным, и целый вечер только то и делал, что искал повод ко мне прицепиться. Я старалась вообще не попадаться ему на глаза, но в конечном итоге Островский сказал, что ему не нравится форма моей задницы и начал требовать, чтобы я «что-то с ней сделала».

Я сказала, что обязательно разучу пару безопасных во время беременности упражнений.

И он меня ударил.

Влепил затрещину, от которой потемнело в глазах, а во рту появился вкус соли и железа.

Тогда мне не хватило ума отмолчаться. Я полезла грудью вперед, пытаясь докопаться – за что?! И он ударил снова. И снова: ладонями по щекам, как истеричку.

После того случая я поняла, что Островскому не нужен повод, чтобы избить меня, унизить или просто отдать приказ отвезти куда-нибудь и сделать его вдовцом по экспресс-программе. Он всегда делал только то, что хотел.

Даже если бы я была идеальной, носила хиджаб и не поднимала взгляд от пола, он все равно нашел бы за что меня избить. Потому что хотел и мог. Потому что в отличие от предыдущих жен, за меня совсем некому было заступиться.

Так что, поднимаясь по лестнице в его комнату, я не чувствую страха за свою жизнь. Я готова принять побои, новые переломы и даже, возможно, смерть.

Я боюсь лишь одного.

Того, что эта тварь может сделать с моей дочерью.

Ведь теперь, когда Рэйн «сознался», чья она дочь, у Островского развязаны руки. Его прекрасный породистый щенок больше не той породы.

В комнате, куда меня заводят, плотно закрыты жалюзи, пахнет медикаментами и противно монотонно, но на разный лад, пикают огромные медицинские системы. На койке – совсем как из американских фильмов про врачей – опираясь на подушки, сидит Марат. Весь утыканный трубками, словно оживленная мумия. Вот только выглядит очень даже ничего как для человека, который провел в отключке не один день. Его состояние выдают только заметно полысевшая голова и впалые щеки. Но так он внушает еще больше ужаса.

Справа, вся в строгом и черном – Алекс.

Она бы еще нимб прикупила, чтобы все окружающие точно поверили в перевоплощение.

Она смотрит на меня снисходительно, словно знает мой приговор. Кстати, возможно, не только знает, но и принимала участие в его обсуждении.

– Анфиса, – нарочно протягивая мое имя, хрипло и немного глухо басит Островский.

Подзывает меня пальцем, а когда не двигаюсь в ответ, один из охранников толкает меня в спину. Если бы не страз за дочь, я бы нашла повод довести их, чтобы мне свернули шею до того, как начнется это неинтересное кино. Чтобы не доставлять Островскому и его «новой» старой жене повод радоваться моему унижению.

Не знаю, как Островский, а эту гадина точно не упустит минуту заслуженного триумфа.

Марат осматривает меня с ног до головы. Долго и как-то уж очень пристально.

Ведет головой – и Александра уже тут как тут: заботливо взбивает ему подушку, помогает сесть выше.

Я стараюсь сдержать смех, но позволяю себе легкую сочувствующую улыбку.

Для кого весь этот цирк?

– Рад, что ты, как послушная жена, прибежала по первому моему зову, – иронизирует Островский. Не очень в удовольствие, потому что в воздухе висит и чувствуется, как ему до чертиков хочется меня избить, и невозможность это сделать наверняка намного больнее, чем воткнутые в его умирающую тушу иглы. – Ничего, что я помог?

– Спасибо, твои шавки были очень любезны, когда били меня по голове, – тем же тоном отвечаю я.

Выть хочется, но нельзя.

Улыбайся, Анфиса, пусть он не думает, что все в этом мире вертится вокруг его вялого члена.

– Где моя дочь, Марат? – спрашиваю, как только нам всем надоедает корчить милую беседу. – Если ты хоть пальцем ее…

– То… что? – зло перебивает он. Пытается наклонится, но трубки держат у постели, словно марионетку. – Побежишь жаловаться любовнику? Этому борзому щенку, возомнившему, что меня можно поиметь и ничего не получить взамен?!

– Рэйн не имеет к этому никакого отношения. Отдай Александру, и мы просто уйдем. Вот так, в чем есть. Мне ничего не нужно. Забирай все.

– Я и так все забрал, – довольно пыжится Островский. – Или ты думала, что я ничего не знаю про твои счета, визы и… ту милу квартирку в Лондоне с видом на Темзу?

Внутри все холодеет.

Я изо всех сил пытаюсь держать себя в руках и не давать ему радоваться триумфу, но паника подступает к горлу, вызывая приступ удушья, словно меня укрыло волной и уже не всплыть. Дышу ртом, но легкие пусты. Они просто высохли и не могут удержать ни капли кислорода.

У меня была последняя надежда.

Та квартира, где мы с дочерью были бы недосягаемы для щупалец Островского, и где могли бы, наконец, перестать бояться и жить полной жизнью.

Я была уверена, что все люди, которые занимались этим делом – не один месяц, чтобы замести следы и отвести подозрение – верны мне до конца. Я, черт подери, платила им за закрытые рты!

Но в конечном счете, меня просто использовали.

Абсолютно все.

И даже Рэйн – мой несостоявшийся принц на белом коне и в сверкающих доспехах.

Ему я была нужна только чтобы в очередной раз насолить отцу.

Ни для чего больше.