Текст книги "Предатели (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Глава 26: Рэйн

– Может, поедешь со мной в Париж? – предлагает Ангелочек утром, пока мы валяемся в постели и пожираем какое-то неприличное для завтрака количество китайское еды.

Люблю это острое и пряное дерьмо больше, чем вычурную херню на красивых тарелках, которую подают в дорогих ресторанах. Наверное, потому что я тот еще «колхоз», как любит говорит одна моя, тоже русская, коллега, которая живет в Лондоне уже лет десять и считает, что этот срок дает ей право смотреть на других «рашас» как на унылое говно.

Иногда я развлекаюсь тем, что вламываюсь в ее компьютер и устраиваю красивый бардак в кодах, чтобы это выглядело как работа человека, у которого руки растут из того самого места с единственной вертикальной извилиной. Тогда «коренная англичанка» хотя бы ненадолго снимает корону и радует меня кислой рожей.

– У меня много работы, – говорю набитым лапшой ртом. – Пришлешь мне голую фотку с Эйфелевой башни?

– Ты – псих, – смеется Ангелочек, и не комплексует, когда одеяло сползает с ее груди до самого живота.

Но насладиться видом этих впечатляющих сисек мне не судьба, потому что приходится отвлечься на телефон.

Смотрю на экран.

Сбрасываю одеяло и, не говоря ни слова, выхожу на балкон – прямо в крепкий, влажный и удушливый лондонский смог.

Давно я не получал звонков со штрих-кодом родины.

Почему-то перед глазами снова лицо Монашки. Не той, которую видел в журнале несколько дней назад, а той, которую я целовал: испуганное, бледное, с болезненно искусанными губами.

«Пошла на хер из моей головы!» – мысленно ору на нее, отворачиваюсь и прикладываю телефон к уху.

– Слушаю.

– Роман Геллер? – спрашивает официальный мужской голос.

Давно меня никто не называл «паспортным» именем.

Почему я, баран, решил, что на том конце связи услышу ее голос?

– Это я, – плохо маскируя раздражение, отвечаю я.

– Меня зовут Виктор Ладыжин. Я – адвокат вашего отца. У меня есть распоряжения на случай, если с Маратом Игоревичем что-то случится.

– Он отбросил коньки? – Бля, эта новость сделала бы не только это утро, но и все следующие до конца моих дней.

– Ваш отец находится в коме. – Адвокат как будто и не замечает мой откровенный стеб. – Роман, вам необходимо приехать.

– А можно отделаться венком с траурной ленточкой?

– Марат Игоревич собирался сделать вас своим единственным законным наследником.

Я – единственный наследник?

Эти новости реально бьют под дых.

Прижимая телефон ухом к плечу, достаю из заначки пачку сигарет и зажигалку, прикуриваю, делаю пару глубоких затяжек и спрашиваю:

– Собирался? – нарочно делаю акцент на форме глагола.

– Роман, это не телефонный разговор. Вам необходимо приехать. Чем скорее – тем лучше. Или все состояние вашего отца попадет в руки женщины, которая не имеет на него права.

Попадет в руки…

Я затягиваюсь, задерживаю дым во рту, пока нёбо не начинает неметь и только потом выпускаю эту дрянь наружу. Вроде же пытаюсь завязать. Раз в месяц точно, а потом срываюсь: то на работу, то просто от не хер делать. Смотрю на тлеющий кончик сигареты и даю себе обещание больше это дерьмо не трогать.

– О какой женщине идет речь? – Мало ли, если за эти четыре года Монашка успела стать производителем крутой ювелирки, то почему бы Островскому не поехать кукушкой и не завещать все какой-то своей бывшей, а не вот этой умнице-красавице и собственной дочери?

Я стараюсь не думать о той девочке на фото в журнале.

Я стараюсь вообще не думать о Монашке как о ком-то живом, из плоти и крови.

Все эти проклятые годы я только то и делал, что пытался сделать из нее призрака. Потому что даже такой псих, как я, не захочет признать, что у него до сих пор дико встает на неодушевленное существо.

– Речь о жене вашего отца, Роман – Анфисе Островской.

– Разве после смерти мужа не она должна…

– Роман, вам необходимо приехать, – настаивает адвокат. – Есть вещи, о которых лучше не говорить по телефону. И я уже и так сильно превышаю свои полномочия.

– Угу, – бросаю угрюмо и прерываю разговор.

Пусть понимает как хочет.

Мне вообще плевать что там обо мне будут думать все эти «ноунеймы», потому что очень часто я становился свидетелем того, как люди, слишком замороченные мнением общественности, превращались в унылое говно.

Я хочу прожить эту жизнь как комета: ярко и красиво, чтобы, сука, сгореть в атмосфере.

Глядя на потемневший экран телефона, долго и задумчиво курю.

Не судьба бросить.

– Рэйн? – Ангелочек появляется в балконных дверях, не очень-то тщательно завёрнутая в одеяло. – Все хорошо, Дождик?

Я молчу. Жду, пока подойдет, заберет у меня сигарету и затянется, как в последний раз перед расстрелом. Хочет поцеловать меня, но я немного отстраняюсь.

– Ты знаешь что-то об Островском? – Она же помешана на социальных сетях, она там живет, словно ожившая куколка из «Симс» и в курсе всех скандалов, и сплетен.

Ангелочек складывает губы, из-за чего они становятся похожи на большой пельмень.

Нет, я не жалуюсь – у нее идеально «рабочие» губы, и минет ими – одно чертово нескончаемое удовольствие, но вот так, с такого ракурса, это выглядит херово.

– Он вроде… того, – говорит так, словно речь идет о каком-то старике, которому вроде как давно пора. – Ну, то есть, я слышала, что там какая-то мутная история, но я не в курсе подробностей. Это все тайна, покрытая мраком.

Я даю себя поцеловать и утащить в постель.

Ничего страшного не случится, если закажу билет через час.

Глава 27: Анфиса

– Боюсь, что этот счет уже не обслуживается, – с вежливой улыбкой говорит работница банка, разглядывая меня словно побирушку.

– Это невозможно, – продолжаю стоять на своем, и из последних сил стараюсь не поддаваться панике. – Пожалуйста, проверьте еще раз. Я ВИП-клиент вашего банка и буду благодарна, если вы пригласите мне главного менеджера.

– Конечно, – все так же «сладенько» улыбается девица, встает из-за стола и уходит куда-то в хитросплетения коридоров, оставляя меня под прицельной бомбежкой недовольных взглядов других клиентов, из которых за моей спиной уже образовалась приличная очередь.

На следующий день после того, как Марат попал в больницу, все мои карты заблокировали.

Я до сих пор не понимаю почему, и никто, ни единая живая душа не может сказать мне, что происходит.

Даже Диана, его помощница, с которой, как мне казалось, мы нашли по крайней мере видимое взаимопонимание, только пожимает плечами и говорит, как заведенная: «Я выполняю распоряжения».

Марат был тяжело болен. Он знал, что не протянет и года. Он, как человек, привыкший контролировать все и всех, знал, как организовать работу отлаженного механизма, чтобы он не останавливался даже после выхода из строя главного винта.

Теперь я почти уверена, что последние недели, которые Островский провел под девизом «Преврати жизнь жены в ад», он потратил на то, чтобы перекрыть мне кислород.

Везде.

Даже там, где, как я думала, просто не мог.

Сотрудница банка возвращается и предлагает мне пройти за ней.

Заводит меня в кабинет генерального директора и уходит, оставив дверь приоткрытой.

– Анфиса Алексеевна, – он переклоняется через стол, одной рукой придерживая галстук, а другую протягивая для рукопожатия. – Меня зовут Сергей Викторович. Меня уже поставили в известность…

– Я просто хочу получить доступ к своему счету, – перебиваю лишний и раздражающий поток любезностей.

Последние дни – это одни сплошные нервы.

Я почти не ем и почти не сплю.

Все, что я пыталась хоть как-то контролировать, превратилось в пыль.

– Я понимаю, но ваш счет заблокирован. – Нет ничего «приятнее» вот такого фальшивого сожаления. Мол, я понимаю, что ты умираешь от жажды пока я контролирую водонапорную башню, но все равно не дам тебе ни капли. И очень сожалею.

– Это мой личный счет, и я совершенно точно его не блокировала. – Отчаяние подступает к краю горла.

– Счет заблокирован банком за сомнительные операции.

Я открываю – и закрываю рот, не проронив ни звука.

Проклятый Островский.

Он – моя личная раковая опухоль. Его метастазы расползлись везде, проникли в кровеносную систему моей жизни, и отсекают приток кислорода.

– К нам обратился один из наших западных партнеров с требованием проверить ряд счетов, которые попали в их поле зрения как те, через которые происходит отмывание денег. Кроме того, наша личная система безопасности уже не раз давала сигналы о том, что именно ваш счет следует рассматривать как потенциально… опасный.

Как будто я могу заразить всех благочестивых пользователей своим богомерзким вкладом.

Так это звучит.

– Мы понимает, что это может быть ошибка, – быстро, вспоминая, что у любого уважающего себя банка должна быть клиентоцентрированная политика, говорит менеджер. – Но необходимо время, чтобы все проверить.

– Полагаю, не пара дней? – даже не скрываю иронию.

– Боюсь, я не могу озвучивать какие-то конкретные сроки. Представить банка обязательно свяжется с вами, как только появятся какие-то новости.

Я выхожу до того, как он продолжит выдавать весь свой заученный набор стандартных отговорок.

На улице – ливень.

Нарочно становлюсь так, чтобы брызги попадали на лицо, и даю себе минуту просто выдохнуть.

Всем необходимым для поддержки жизни Марата, занимается его представитель: существует специальный счет, с которого он списывает необходимые на лечение суммы.

Бизнес отлажен и тоже не сбоит.

А у меня…

Господи, у меня нет даже тех денег, которые я заработала сама и которые откладывала на экстренный случай.

Есть только квартира в Лондоне.

Если ничего не изменится, ее придется продать.

Мне нужно вернуться в больницу, чтобы хотя бы создавать видимость того, что я что-то решаю и что-то контролирую. Не хочу выглядеть жалко. Не хочу, чтобы детишки и бывшие Марата видели меня вот такой: выброшенной за борт вчерашней королевой. Даже если я не сделала им ничего плохого, они все равно винят меня во всех бедах. А уж Лиза точно воспользуется шансом, чтобы сплясать на моей свежей могиле.

Я переступаю порог клиники со странным чувством тревоги.

Как будто к моей спине привязана веревка от банджи-джампинга, и я, упав почти на самое дно, по закону инерции должна вернуться обратно.

Каждый шаг дается с таким трудом, что пару раз оглядываюсь на медленно закрывающуюся дверь. И зачем-то цепляюсь двумя руками в переброшенный через плечо ремешок сумки.

Что-то не так.

Я сворачиваю в коридор.

Останавливаюсь, потому что внутри все цепенеет.

Я узнала бы эти рыжие волосы из миллиона похожих.

И этот профиль с острым тонким носом и ямочками от оспы на щеках.

Длинную «колючую» челку, клиньями падающую на лоб, и собранные в неаккуратный пучок на затылке непослушные пряди.

Только странно, что в комплект ко всему этому идет не старая куртка и рваные джинсы, а темно-серый костюм, белая рубашка и идеальные запонки на выступающих манжетах.

«Рэйн…» – болезненно выдыхаю внутрь себя.

И он словно слышит – поворачивает голову в мою сторону, буквально простреливая неоново-голубыми глазами.

Иногда, когда жизнь с Маратом становилась совсем невыносимой, я, как маленькая, пряталась в закрытый и недоступный этому монстру мир своих фантазий. Уходили туда. где могла быть просто беззащитной женщиной, которую спасет ее принц: просто в один прекрасный день примчится на коне и в сверкающих белых доспехах и заберет меня у дракона.

Такой была моя сказка.

С принцем, у которого были рыжие растрепанные волосы и голубые глаза.

Поэтому, в первую секунду, пока мы смотри друг на друга, мне хочется, чтобы случилось какое-то маленькое волшебство. Хотя бы раз в жизни. Мое. Персональное. Не «доставшееся» в наследство от сестры.

Чтобы Рэйн подошел, сказал, что никому не даст обижать нас с Алексой.

И что теперь, когда он рядом, все будет хорошо.

Даже не представляю, откуда в моей голове эта нереальная дичь. Он и раньше-то смотрел на меня как на пустое место, а теперь, когда произошла вот такая трансформация…

Но мне так сильно этого хочется, что я готова поверить во что угодно, лишь бы хоть раз за многие годы расслабиться и вручить себя в сильные заботливые руки. Точно зная, что теперь ничего не случится, и я больше никогда не проснусь от того, что Марат, в очередном приступе ярости, стаскивает меня с кровати и переворачивает все вверх дном, пытаясь разыскать моего любовника, которого видел «только что».

Ему все время что-то казалось.

Даже аромат моих духов «казался кобелиным». Я даже почти привыкла, что время от времени оказывалась запертой в ванной на многие часы, пока Марату, наконец, не перестанет что-то там казаться и пока я, «грязная шлюха», не отмоюсь.

Я все-таки делаю шаг навстречу.

Рэйн не шевелится, только смотрит на меня, словно хищник, который еще не решил, стоит ли нападать или достаточно будет подождать, пока жертва потеряет бдительность и подойдет сама.

Хочется закричать ему в лицо: «Я сделала много ошибок, но я не враг тебе!»

Но… разве это имеет какое-то значение?

Когда между нами остается расстояние рукопожатия, я даю себе обещание больше не делать и шага вперед.

Рыжий Дьявол поворачивается ко мне всем корпусом.

Он… больше не худой нескладный мальчишка, такой бледный и изможденный, что хотелось сварить кастрюлю манки и откормить ложкой, пока на щеках не появится хотя бы намек на здоровый сытый румянец.

Он крепкий молодой мужчины. Да, все еще худоватый и немного долговязый, но это особенная, аристократическая худоба. Не знаю, как ему это удается, но Рэйн похож на породистого дога, который запросто уделает любую, даже самую массивную бойцовскую псину.

– Добрый… день, – чтобы хоть как-то сгладить гробовое молчание, говорю я.

– Анфиса Алексеевна, – официально, без намека на хоть какие-то эмоции. Разглядывая снизу-вверх и сверху вниз, как будто я тара, в которой пытается отыскать запрещенные вещества и с чистой совестью поставить штамп «незаконно, подлежит уничтожения». – Хорошо выглядите.

Это нарочитое «вы» размашисто и почти ощутимо врезается куда-то в затылок, в то место, где голова соединятся с шеей. Больно – хоть плачь.

– Узнал… – Я откашливаюсь в кулак, и чувствую себя наглотавшейся песка дурой. – Узнали о случившемся из новостей?

Я, как могла, до последнего хранила тайну о случившемся, но адвокат Островского и его поверенный заявили, что таким образом я тяну время и нарочно искажаю действительность в выгодном для меня свете.

– Мне позвонил адвокат Островского, – тем же сухим голосом отвечает Рэйн, продолжая разглядывать меня теперь уже немного щурясь.

Молча жду, что последует за этой фразой.

Глава 28: Анфиса

Это может показаться очень глупым и нелогичным.

Это может выглядеть как полный абсурд и сюр.

Но правда в том, что на данный момент у нас есть два завещания Островского: одно старое, в котором наследниками указаны мы. И второй – новое, в которой Марат оставил все сыну.

Второе – не подписано, но составлено позже и у адвоката есть какие-то документы и даже видеозаписи, которыми, как он утверждает, будет апеллировать в суде, в случае, если я не откажусь от наследования в пользу нового наследника.

Адвокат клянется, что разобьет мои права в пух и прах, опираясь на факт «недостойности» и на то, что Островский так внезапно изменил завещание только потому, что узнал о моих многочисленных изменах.

И, в качестве главного убийственного аргумента, обяжет меня еще раз сделать тест ДНК Александры. Потому что Островский узнал какие-то неоспоримые доказательства того, что не является ее отцом.

А у меня даже нет денег, чтобы нанять хорошего адвоката, который не побоится расшевелить это змеиное гнездо. И, что самое ужасное, если дойдет до теста ДНК…

– Мне не нужны эти деньги, Красотка, – неожиданно заявляет Рэйн. Грубая насмешка в его голосе отрезвляет лучше любой оплеухи. – У меня достаточно денег, чтобы заколотить хер на все и жить в свое удовольствие.

Я боюсь выдохнуть.

Здесь есть какой-то подвох.

Человек, который приехал, чтобы отказаться от притязаний, не стал бы швыряться такими заявлениями с барского плеча.

– Тогда зачем ты приехал? – Мне плевать, что уже не на «вы». – Если не ради денег.

– Ты, Красотка, совершаешь классическую ошибку всех недалеких женщин. – Он удрученно качает головой, достает из кармана сигарету и закуривает, стоя под табличкой о том, что курение на территории клиники запрещено и справа от большой информационной доски о раке легких. – Я сказал, что мне не нужны деньги, но это не означает, что я их не возьму.

На корне языка, где-то очень глубоко во рту, появляется вкус горечи.

«А на что ты, сосватано, рассчитывала?» – разводит руками Совесть.

Да ни на что, в общем. Просто захотелось верить, что хотя бы в тридцать лет в моей жизни случится что-то хорошее.

Он не похож на Островского: не такие волосы, не такие черты лица, не такой взгляд и разрез глаз.

Но в то же время… как-то совсем неуловимо…

Я напоминаю себе, что ни один человек из этого проклятого семейства еще не сделал мне добра. Ни один. Никогда. И даже когда Рэйн рассказывал обо всех подводных камнях, я не уверена, что он делал это бескорыстно.

Так тут у них заведено – рвать друг друга, чтобы встать на труп врага и вскарабкаться на ступень выше пищевой пирамиды. Такими их «выкормил» Островский.

И Рэйн, даже если у моей дочери его глаза и веснушки, тоже один из них.

Он приехал забрать свое, и вряд ли будет церемонится с очередной «мамочкой».

– У тебя ничего не получится, – говорю, глядя ему в глаза. Это тяжело, но я хороша в этом благодаря многим годам тренировок. Иногда, как ни странно, только этот взгляд и спасал меня от побоев. Как будто Марат забывал, кто хищник, а кто – добыча. – Есть официально подписанное завещание. Остальное не имеет значения.

Рэйн согласно и даже почти охотно кивает.

Плевать ему на то, как я тут «строю глазки».

– Я с удовольствием посмотрю, как ты будешь защищаться, Красотка.

– Очень сомневаюсь. Судебная тяжа не обязывает нас сталкиваться друг с другом.

Рыжий Дьявол снова кивает.

Я не понимаю, что это за игра. Попытка прощупать меня в поисках уязвимого места? Излюбленная тактика Марата.

Но продумать следующий шаг я не успеваю.

Рэйн просто хватает меня за запястье и тянет по коридору. Не оборачивается хотя бы проверить, успеваю ли переставлять ноги, не упала ли и что вообще происходит.

Спотыкаюсь и теряю туфлю.

Пытаюсь вырвать руку, но он лишь крепче сжимает пальцы.

Выволакивает на улицу, толкает в сторону стоящей рядом представительского класса машины.

– Прекрати немедленно! – громко шиплю на него, потому что на нас оглядывается весь персонал. – Мне больно, Рэйн!

Он распахивает дверь, чуть не силой вталкивает в темный, пахнущий люксовой кожей салон. Эта машина, готова поспорить, еще пару часов назад стояла в автосалоне.

Садится рядом.

Водитель с крепким бритым затылком сидит ровно, словно приколоченный.

– Ты… – Я не знаю, что хочу сказать дальше, потому что мысль гаснет одновременно в тем, как Рэйн перемещает ладонь на мой подбородок и вздергивает его вверх.

Голова кружится.

Конечности немеют.

– Я готов обсудить условия твоей капитуляции, Красотка. – Усмехается, нависая надо мной. – Но сразу предупреждаю: мне вообще плевать на твои невинные глазки. Так что подумай над более интересным предложением.

Мне кажется, что происходящее – это какая-то больная игра моего воображения. Этакая изнанка мечты о прекрасном принце. Просила прекрасного и смелого, получила – наглого и безумного.

И еще одержимого, потому что именно такой у Рэйна взгляд: как будто он смотрит не на человека, а на дорогую вещь, которую очень долго не мог получить, но, в конце концов, добился права обладания.

– Ты делаешь мне больно, – пытаюсь сопротивляться я, но в ответ пальцы Дьявола сжимаются на моем подбородке только сильнее. – Прекрати и дай мне выйти.

– Я даю тебе шанс исправить ситуацию, Красотка.

– Я Вам не «красотка», Роман!

Есть такая странная способность нашего организма: мы способны выходить за пределы возможностей своего тела, когда нам или нашим близким что-то угрожает. Одна мать подняла и несколько секунд держала бетонную плиту, чтобы ее дочь, которая осталась под завалом после землетрясения, могла выбраться наружу. Она, как муравей, держала то, что в десятки раз больше веса ее сболтанного тела.

Сейчас со мной происходит что-то похожее, потому что, несмотря на распределение сил не в мою пользу, каким-то фантастическим образом удается освободиться.

Занести руку для пощечины.

На долю секунды мы с Рэйном снова смотрим друг на друга.

Он не пытается остановить меня, хотя может.

Он просто смотрит… и моя ладонь бессильно сжимается в кулак.

– Больше, Красотка, никогда так не делай, – предупреждает Дьявол, и это точно не пустая угроза. – Я могу простить многое, но точно не буду терпеть пощечину от… женушки Островского.

Он ведет себя так, словно все эти годы я наслаждалась счастливой сытой жизнью, и теперь мне есть за что расплачиваться и за что испытывать угрызения совести.

Со стороны все это именно так и выглядит.

Хотя за эти четыре года не было дня, когда бы я не завидовала простым женщинам, свободным уйти куда угодно и начать все заново.

Я, как никогда, поняла ценность слова «нет».

– Отпустите меня, Роман, – пытаюсь не усугублять. – Все разговоры о наследстве будут вести наши адвокаты. Я не хочу никакой открытой конфронтации.

– Тебя саму не тошнит от этого высокопарного правильного дерьма? – Он отодвигается и просит водителя отвезти нас в мясной ресторан.

Уверена, что Рэйн вернулся в страну буквально несколько дней назад, но он ведет себя так, словно никуда не уезжал.

– Я не голодна, – нарочно игнорирую его вопрос.

– Я голоден. А ты просто составишь компанию. И, надеюсь, выскажешь хотя бы парочку пристойных предложений, как мы с тобой можем договориться.

– Зря надеетесь, Роман.

– Зря ты думаешь, что я зря надеюсь, – усмехается он.

Мы снова смотрим друг на друга.

Я знаю, что не должна это говорить, но слова «рождаются» сами собой.

От обиды и полной беспомощности.

– В Вас очень чувствуется порода отца, Роман. Даже принципы одни и те же: слабых можно унижать только потому, что они слабые.