Текст книги "Предатели (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Айя Субботина
Предатели

Часть 1

Глава 1: Анфиса

Платье Светы мне жуть как велико.

Портниха охает и вздыхает, чуть не проглатывая шпильки, всплескивает руками и нервно подбирает то тут, то там, пытаясь скрыть очевидные недостатки.

Света выше меня.

У Светы длиннее ноги и больше грудь.

У Светы шире бедра.

Но Света сейчас далеко – не достать, не догнать.

Сестра, что же ты наделала?

Зачем ты так со всеми нами?

– Тушь потечет, – строго, словно генерал на плацу, командует мать. Подходит, резко и грубо, словно с куклой, опускает мои руки вниз, подальше от лица. – Тебе не стыдно сопли пускать?

Мне очень стыдно.

В мои-то двадцать шесть и с такими внешними данными вдруг отхватить самого Островского – это даже не удача. Это – чудо.

Чудо для всех нас, потому что меня предложили наобум, просто так, вдруг согласится взять взамен красивой Некрасовой – некрасивую.

Никто не верил, что согласится.

А Островский посмотрел на меня, как барин на вошь, покрутил пальцем, чтобы показала себя со всех сторон, и сказал: «Беру».

Даже для приличия не поторговался. Хотя мог.

Ох, Светка, зачем ты так со мной?

– Это никуда не годится! – вскидывает руки портниха и почему-то яростно трет и без того покрытые странными высыпаниями щеки. – Я просто… отказываюсь!

Мать медленно поворачивает голову в ее сторону.

Молча, как она умеет. Взгляд, от которого вянут цветы и замертво падают птицы. Вот так же она и на меня смотрела всю жизнь, потому что младшая «рожей не вышла», и у нашего бедного, но очень именитого семейства вдвое уменьшились перспективы снова заблистать в свете богатств наших с сестрой будущих мужей.

– Ты дура? – спрашивает мать, чуть не кроша несчастную портниху взглядом. – Ты знаешь, за кого она выходит замуж? Знаешь, что с тобой сделает ее муж, если хоть в одной газете напишут, что невеста Островского была «недостаточно элегантна»?

– Но я не… – лепечет несчастная женщина, боком подходя к небольшому возвышению посреди комнаты, на котором я уже битый час изображаю безмолвный манекен. – Я попробую, Инга Игоревна.

– Нет, милочка, – щурится мать. – Ты – сделаешь на совесть. И у тебя в запасе целый час. Один великий генерал говорил, что за шестьдесят минут можно начать и выиграть войну.

Ее любимая цитата.

Я слышала ее так много раз, что даже пыталась найти первоисточник, чтобы узнать, кто же выиграл целую войну всего за один час. Так и не нашла. И поняла, что мать просто все придумала. Но ведь куда интеллигентнее прикрывать амбиции чьими-то цитатами, чем говорить об этом от своего имени.

Мне так отчаянно хочется, чтобы она хоть раз оказалась в проигрыше, но и сегодня мать на высоте.

Когда портниха заканчивает, платье сидит на мне так, словно сшито на мою маленькую грудь и узкие плечи. Ничего нигде не топорщится, не выпирает и не вздувается. Кружева лежат на коже, словно приклеенные.

Мать отходит в сторону, обходит меня, осматривая, точно породистую кобылу.

Морщится.

Как обычно.

Для нее все недостаточно идеально.

Кроме Светланы.

Которая очень идеально вышла замуж и сбежала за пару дней до свадьбы c Островским.

– Неплохо, – выносит вердикт мать.

И это чуть ли не самая большая похвала от нее, какую я слышала за всю свою жизнь.

Так и хочется спросить, не распять ли себя в угоду ее планам на хорошую жизнь – может, хоть тогда на что-то сгодится и «паршивая овца».

Но я молчу.

Все уже решено.

Все уже не имеет значения.

Как сказал тот парень?

Я вздрагиваю, словно колючий январский ветер пробрался под кожу и выстудил кости.

«Ты нужна здесь только Деве Марии, детка. Христос, я слышал, родился глухим…»

Глава 2: Анфиса

Днем ранее

В храме холодно, словно в склепе.

Я медленно, на деревянных ногах иду по узкому проходу между ровными, словно под линейку, рядами тяжелых темных скамеек.

Мне страшно.

Мне так страшно, что хочется, как Света, бросить все и убежать. Далеко-далеко, в ту часть света, где я смогу забыть взгляд Островского и его это великодушное: «Беру!»

Отмыться бы, содрать с себя вместе с кожей. Залить в уши расплавленный свинец, да только все равно ведь останется в памяти сухой голос и пустой взгляд. Разве что немного голодный.

Разве мужчине под пятьдесят не должно быть все равно до… секса?!

Я закрываю глаза, прошу Бога простить меня за непотребные мысли в храме его.

Мне нужно помолиться. Сесть на скамью, собраться с мыслями и попросить себе еще немного храбрости. Своей уже совсем не осталось. Ноги, словно спички, выкручивает в обратную сторону, а в голове вертится заевшей пластинкой: «Это не твоя ошибка, не твой грех, не тебе за него на крест…»

А кому же еще?

Когда в семье голод – на убой пойдет даже паршивая овца.

Я останавливаюсь, когда замечаю прямо перед алтарем высокую мужскую фигуру.

Не сразу понимаю, почему испытываю прилив негодования – не все ли равно, кто пришел к Богу в тот же поздний час, что и я?

Но я пришла с просьбами, а этот – с сигаретой и бутылкой абсента. В свете свечей зеленая жидкость отдает желтизной первосортного яда.

Мужчина лениво, как будто ему невыносимо наскучила жизнь, подносит сигарету ко рту, затягивается и, запрокинув голову, выдыхает дым под потолок.

Потом пьет прямо из бутылки.

Яд плещется за стеклом громко, словно шторм.

– Не крадись, мышка, – говорит этот безбожник на удивление низким голосом. – Бог тебя все равно уже увидел.

Я останавливаюсь, покрепче хватаюсь двумя руками за ремень переброшенной через плечо сумки.

Он весь в черном. Потертая с надписью «Трахни нормальность!» кожаная куртка в гранжевом стиле. Кожаные штаны, испачканные ниже колен. Тяжелые армейские ботинки. Рваные полуперчатки, из которых торчат бледные длинные перепачканные пальцы.

Между нами пара метров, но мне страшно подходить ближе.

Не знаю почему.

И дело вовсе не в его странном виде – таких «альтернативных» в метро полно, можно сачком выбирать, как угрей.

Это просто странное, необъяснимое чувство опасности. Как будто если он сейчас повернется – моя жизнь обломится, как замороженная креоном птичья кость: сразу, безвозвратно.

Может быть, вот так и «включается» инстинкт самосохранения?

Стыдно должно быть – испугалась какого-то… панка.

Но все равно пячусь обратно к двери.

Ровно на три шага, потому что мужчина расслабленно, медленно и тягуче, словно у него в запасе еще три века жизни, поворачивается на пятках.

У него глаза – голубые, как у тех мертвецов в известном сериале.

Слишком яркие и слишком безразличные.

Куртка наброшена на голое тело, не застёгнута. На плоском сухом животе – пара косых шрамов, уже побелевших от времени. На худой груди – еще один, свежий, кровоточащий.

Переносица опухла под испачканным пластырем.

В уголке рта – засохшая кровь.

На щеке – темная тень синяка.

Он немного наклоняет голову к левому плечу, и темно-рыжие взъерошенные волосы рваными прядями падают на глаза до самого носа.

Я не могу сдержать испуганный вздох.

Господи, этому мальчишке лет двадцать – не больше. Что с ним случилось?! Кто его так?

– Пришла покаяться, грешница?

Он снова затягивается. Смакует дым, долго перекатывает его во рту, словно экзотическое лакомство. Выпускает тонкой струйкой. Выдыхает со стоном боли… и какого-то порочного удовольствия.

«Всевышний, прости грешника, ибо не ведает он, что творит…»

Идет прямо на меня.

Не могу пошевелиться.

Не могу дышать.

Как будто мало мне было мерзкого взгляда Островского, чтобы теперь цепенеть от страха перед этим… полоумным юным Дьяволом.

Стыдно должно быть, он же просто… мальчишка.

Он останавливается так близко, что я чувствую тяжелую абсентную полынь его дыхания.

– Ты нужна здесь только ей, детка, – тычет в сторону Девы Марии зажатой между пальцами сигаретой. – Христос, я слышал, родился глухим…

У него улыбка безумца.

На его правой щеке следы от тяжело перенесенной ветряной сыпи: россыпь маленьких впадин по коже. Я пытаюсь не смотреть, но это – единственное место на его лице, которое не разбито и не кровоточит.

А я до смерти боюсь крови.

Тем более, когда она так близко, что ее соленый, с привкусом железа запах уже въедается в ноздри и пробуждает желание бежать со всех ног.

– Тебе лучше уйти, – слышу свой голос, как будто в наш странный диалог вдруг вторгся кто-то третий.

– Потому что я пьяный? – Дьявол демонстративно хлещет их узкого горлышка и даже не морщится, когда крепкое спиртное растекается по нижней губе. Это ведь спиртом – в свежую рану. Мне и помыслить о таком больно, а рыжему хоть бы что. – Всем нужен бог, детка. Особенно таким, как мы: кто приходит к нему под покровом ночи.

– Я – не такая как ты! – слишком громко.

Он еле заметно и снова с ленцой приподнимает бровь. Отклоняется, чтобы рассмотреть меня с ног до головы. Хочется съежиться под этим оценивающим взглядом. Он словно в душу, куда-то так глубоко, что становится почти физически больно.

– У тебя вид училки, которая проверяет тетрадки и, черкая ошибки красной пастой, мечтает, чтобы хулиган с задней парты отодрал ее в задницу в лаборатории по физике. Пришла покаяться в грязных помыслах?

Он вальяжно, как какой-то бог смерти из японской мифологии – с нашей разницей в росте и его худобой выглядит именно так – наклоняется к моему лицу, проводит по губам кончиком фильтра, и я понятия не имею, почему до сих пор не сбегаю.

Боюсь его до ужаса.

И… не могу отделаться от размытых образов школьной лаборатории, скрипучей парты, на которую меня усаживают вот эти грязные окровавленные пальцы.

Он точно Дьявол!

Он почти некрасив. На его жилистый живот и шрамы больно смотреть.

Его глаза словно выжигают все хорошее и светлое в душе.

Но он будит во мне то, о чем я не думала никогда в жизни. Чего в моей голове не могло бы появиться даже в те дни, когда я заболела тяжелый гриппом и несколько дней провалялась в бреду с температурой под сорок.

– Или, может… – продолжает издеваться Дьявол, осматривая идеально гладкие скамьи из темного дерева.

– Ты омерзителен, – нахожу силы на ответ и нечеловеческим усилием воли сбрасываю наваждение.

И когда мне начинает казаться, что в ответ на мое сопротивление он придумает очередную гадость, Дьявол пожимает плечами. На миг становясь совершенно нормальным, почти обычным мальчишкой своих лет. С немного вытянутым узким лицом и тонкими бесформенными губами. На такого девчонки точно не вешаются гроздьями, но…

Когда это странное мгновение проходит – он снова превращается в уродливого, но притягательного хищника, которому хочется отдаться на съедение. Лечь рядом, вытянуть шею и ждать, когда сделает больно.

Плевать, что он громко смеется, когда крещусь и по широкой дуге обхожу его, чтобы подойти к алтарю.

Это просто пьяный мальчишка.

А у меня просто нервы, страх и полное непонимание, что теперь будет с моей жизнью.

– Я бы тебя трахнул, – слышу в спину. – Где сама бы захотела. Хоть ты и страшненкая, и старовата.

Вот урод.

Прости меня, господи, за недостойные мысли.

Люди не становятся такими без причины.

Что-то ломает в них человечность, превращает в существ, которым плевать на всех, у которых за душой только черная пустота.

Я присаживаюсь на скамью, скрещиваю пальцы в замок.

«Спасибо, Всевышний, что в моей жизни по крайней мере нет вот таких черных дыр…»

Глава 3: Рэйн

«Я всегда начинаю самоуверенно, но забиваю хуй и тону у самого берега»

© Oxxxymiron miXXXtape II: Долгий путь домой, Песенка Гремлина

Уже неделю я официально в говно.

Забиваю на учебу.

Забиваю на друзей.

Забиваю на сисястую принцессу Анжелу и на татуировщицу Машеньку.

И бухаю беспробудно.

Тону в абсенте и крепких сигаретах. Сокращаю свою никчемную жизнь максимально быстро и прицельно.

В ней все равно нет смысла, потому что мне не нужно было появляться на свет.

Я в некоторой степени фаталист, и верю, что если судьба намеренно и прицельно хочет от кого-то избавиться – мешать ей нельзя.

Отец не хотел, чтобы я появился на свет. Притащил мою несчастную безродную мать в больницу, но даже за большие деньги ей отказались делать аборт, потому что на тот момент, когда стало известно о моем существовании, я уже вымахал здоровенной неоперабельной опухолью у нее в животе.

Потом я родился на два месяца раньше срока.

И каким-то образом смог самостоятельно сделать первый вдох.

И опять выжил.

В три с половиной я вывалился из окна, поломал руку и ногу, но мой череп и позвоночник остались целыми.

В десять я связался с какими-то гопниками и попал в перестрелку. Доктор сказал, что три пули «не вынесет» даже здоровый мужик, а не то, что доходяга вроде меня. А потом ходил и охал, рассказывая всем, что сотворил чудо и вытащил меня с того света.

В шестнадцать я заболел ветрянкой, и эта детская болячка чуть меня не прикончила.

Но снова мимо.

Так что сегодня я приперся прямо к Нему. Хрен знает зачем, второй раз в жизни переступил порог церкви, в которой когда-то стоял простой деревянный гроб с телом моей матери.

Я даже не знаю, над чем этот ублюдок – мой отец – развеял ее прах.

Мне негде положить цветы и рассказать, что после ее смерти жизнь превратилась в вонючее дерьмо.

Страшненькая Монашка садится на скамью, расправляет плечи, складывает длинные тонкие пальцы. Она профи, сразу видно. Из тех, кто бежит к пастырю, чтобы покаяться за каждую съеденную калорию. Но каждую ночь, как нимфоманка, мастурбирует под одеялом, представляя себя звездой какой-нибудь грязной групповухи.

Она поворачивает голову в мою сторону, смотрит со строгим осуждением. Мое присутствие явно нанесло тяжкие телесные ее попыткам покаяться.

А ведь я собирался свалить к сраной матери.

Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, топаю в ее сторону и сажусь рядом, нарочно двигаясь так, чтобы Монашке приходилось пятиться своей тощей задницей.

Зажимаю ее в угол.

Она только открывает рот, но не может проронить ни звука.

Все эти телки такие странные, хоть молодые, хоть за тридцать: по статистике каждая вторая мечтает быть жестко оттраханой незнакомцем, а когда мужик намекает, что не прочь устроить такое рандеву – сразу корчат целок.

– Монашка, лучше заткнись, – почти искренне советую я.

Присасываюсь к бутылке тяжелым жадным глотком.

Хватаю Монашку за горло.

Больно ей? Наверное. Да и хуй с ним.

Прижимаюсь губами к ее рту, тонкой струйкой сцеживаю в горло полынный яд.

Вталкиваю язык внутрь ее рта, слизываю крепкий алкоголь и чуть сильнее надавливаю большим пальцем на гортань, чтобы Монашка не сопротивлялась, а дышала тем, что может – моим дыханием.

Она мычит.

Сопротивляется.

Сначала лупит ладонями по груди, а потом яростно вонзает в нее короткие ногти.

Сука, прямо в рану.

В отместку кусаю ее за нижнюю губу. В последний момент не даю себе сжать челюсти слишком сильно, потому что губы – это, пожалуй, единственное красивое, что есть на этом бледном невыразительном лице. За такие губы телки продают души всяким херам, которые умеют управляться со скальпелем.

– Ты псих! – Монашка замахивается, чтобы врезать мне по роже, но я перехватываю ее руку.

Кончика пальцев – в моей крови.

Сую их в рот, сосу, как чертов вампир. Прикусываю первые фаланги.

Монашка иступлено дрожит.

– Вот так, святоша, – скалюсь почти по-волчьи, – Дьявол и порочит чистые души.

У нее необычные глаза.

Может все дело в тусклом освещении, а может потому что я бухой и «зеленая фея»[1] уже устроила шалтай-болтай из моих мозгов, но готов поклясться, что они у нее светло-сиреневые, почти, почти розовые, как у героинь компьютерных игр и сериалов про инопланетян.

Я даже наклоняюсь ближе, чтобы проверить, но в этот момент Монашка приходит в себя, резко вырывает запястье из моей ладони и со всего размаху бьет меня по лицу.

Если бы я был хоть немного трезвее – я бы не дал какой-то левой сучке, корчащей из себя целку, лупить меня ни за что. Но я в хлам. Так что пощечина даже «в кассу»: когда в ушах перестает звенеть, приходит очередь легкого просветления. Туман рассеивается, и я до меня доходит, что бухать и курить в доме господнем, наверное, лучше не стоит.

Даже если у меня для этого настоящий, а не надуманный повод.

В этот день, десять лет назад, я стал сиротой.

В этот день, десять лет назад, умерла мать – единственная живая душа, которой было не плевать меня.

А человеку, который в метрике значится моим отцом, я до сих пор торчу в глотке гниющей рыбьей костью. В тот день, когда сдохну, он устроит грандиозный праздник по случаю того, что рыжий выродок больше не будет порочить своим существованием ветку его грандиозного и выпестованного семейного древа.

Чертов ублюдок.

– Прости, чувак, – поднимаю взгляд под острый свод церкви. Господь – он где-то там, над всей этой хренью, а не в образах и с осуждающим взглядом. – Ничего личного. Прости, что завалился бухой и конченный. Просто… ну, знаешь… Мне реально больше не к кому пойти.

Уже срать, куда подевалась Монашка.

Сейчас даже гадко вспоминать вкус ее губ, и я снова тянусь к бутылке, чтобы запить неприятное послевкусие.

– Да-да, – продолжаю монолог со своим невидимым собеседником, – я в курсе, что минуту назад собирался завязать. Но я конченный человек, чувак. Не надо было умирать, чтобы земля носила таких вот гандонов.

Я медленно, шатаясь, встаю.

Оставляю бутылку на скамье, надеясь, что «зеленая фея» послужит этой ночью еще кому-нибудь.

На улице колючий холодный ветер, но меня не берет. Только последняя капля разума нашептывает, что лучше не сходить с ума окончательно и не снимать куртку. Если уж подыхать – так пафосно, а не замерзать в снегу как последний алкаш.

Хоть я, по сути, именно он и есть.

Глава 4: Анфиса

Я притрагиваюсь кончиками пальцев к губам, закрываю глаза.

Во рту живо всплывает терпкий вкус алкоголя, от которого у меня задеревенел язык и онемели, кажется, даже зубы. И где-то внизу живота узлом скручивает странное ноющее чувство: мне словно нравится снова и снова возвращаться во вчерашнюю ночь и вспоминать рыжего сумасшедшего Дьявола.

– Нам пора, Анфиса. Хватит делать вид, что тебе все это очень неприятно и обременительно.

Голос матери мгновенно выхолаживает изнутри.

Убивает непотребные мысли.

Напоминает, кто я и для чего предназначена.

Что за глупости были только что в моей голове?!

– Прости, мама, – говорю голосом правильной послушной дочери, которой была всегда, сколько себя помню.

Я с самого детства, с момента, как научилась себя осознавать, слышала, что должна приносить пользу семье. И раз природа не дала мне красоту женщин из семьи Некрасовых, то тогда со мной хотя бы не должно быть хлопот. Если бы Света не сбежала от «предназначения», мне была уготована участь няньки их с Островским будущих детей.

Наверное, мне нужно быть благодарной за такой ее поступок.

Но…

Мать берет меня за плечи и сдавливает до моего окрика.

– Ты будешь женой Островского, Анфиса. Ты понимаешь, что это значит? – Она заглядывает мне в лицо, и я с трудом сдерживаю дрожь. Это ненормально – так трястись от вида собственной матери, но я не знаю, как еще к ней относиться. Любви между нами никогда не было. – Я жду ответ, Анфиса.

– Да, мама, – отвечаю как перед инквизицией. – Я должна быть примерной женой, исполнять все его прихоти и родить наследника.

– И? – не унимается она.

– Не забывать о его детях от предыдущих браков.

– Иииии? – все еще не унимается мать.

Это – самое ужасное.

То, о чем мне противно даже думать, не то, что произнести вслух, а тем более – сделать.

– Анфиса, не заставляй меня… – тихо говорит мать, и я инстинктивно втягиваю голову в плечи.

Обычно после таких слов меня либо на несколько дней запирали в комнате, либо пороли.

Чаще второе.

– Я должна сделать так, чтобы он оставил все свое состояние нашим общим детям. – повторяю сухими губами.

Вот теперь она довольна. И даже почти улыбается, набрасывая мне на лицо длинную и тонкую, как паутинка, вуаль. Расправляет складки, отходит, чтобы оценить общий вид и снова командует:

– Теперь ты готова исполнить свой долг перед семьей. И упаси тебя бог разочаровать меня.

Островский присылает за нами целый «Майбах», украшенный белыми розетками и лентами – немного, но со вкусом.

Сначала – в церковь.

Там пройдет основная церемония – венчание, брачные клятвы и обмен кольцами.

Роспись в ЗАГСе – просто формальность, еще утром я уже подписала все документы, которые привез адвокат моего будущего мужа. То есть, официально, я стала Островской еще несколько часов назад.

За окном – серая и какая-то грязная зима. Точно не вид с открытки.

Но она идеально соответствует моему настроению.

Я снова тянусь пальцами к губам, пользуясь тем, что мать с кем-то говорит по телефону и хотя бы пару минут ей точно не до меня.

Тот поцелуй… Он был гадким, противным и грязным, как и пальцы того парня. Но у меня сводит колени от одного воспоминания о языке между моих губ, о словах, которые словно проникли мне под одежду, под джинсы, под белье…

Нужно остановиться.

Прямо сейчас разрубить веревки и дать мосту рухнуть до того, как я нашла повод сбежать на другую сторону.

У этих чувств есть логическое объяснение, и оно лежит прямо на поверхности.

Я не хочу становиться женой человека, чьи дети почти одного со мной возраста.

Я не хочу отдавать свою девственность мужчине, которого не люблю.

Я просто хочу… хотя один единственный раз почувствовать желание, страсть, нежность, похоть…

Но когда автомобиль останавливается, в моей голове остаются только мысли о долге и обязанностях.

Не каждая женщина рождается для счастья.

Но, по крайней мере, я буду богата.

Отец помогает мне выйти из машины, укладывает мою руку себе на локоть и участливо похлопывает по пальцам. Он хороший незлобливый и абсолютно лишенный амбиций человек. Наверное, потому что не Некрасов. В материнских планах он не фигурирует нигде. Он просто есть, как данность, как необходимый для деторождения элемент.

Но по крайней мере хотя бы одна живая душа улыбается мне с искренним сочувствием.

В церкви яблоку негде упасть, и наше появление встречают аплодисментами, словно начало представления.

Квартет музыкантов со скрипками задает свадебный марш.

Я выдыхаю, пытаюсь успокоить дыхание, но тщетно. Трясет где-то внутри.

Хорошо, что можно опереться на руку отца и вот так, мелкими шажками, идти по узкому проходу навстречу человеку, который милостиво согласился взять меня в качестве компенсации за нанесенное моей сестрой оскорбление. И только потому, что я оказалась невинной.

Когда останавливаюсь перед ним, сердце уходит в пятки.

Марат Островский.

По телевизору я видела его чаще, чем вживую. Он был у нас трижды: первый раз, когда приехал посмотреть на Свету, второй – чтобы сообщить о своем согласии взять ее в жены. А третий – два дня назад, чтобы посмотреть на ту, о чьем существовании даже не догадывался – меня.

Он высокий и крепкий, и, несмотря на разменянный сорок седьмой год, у него практически нет седины. Но достаточно морщин на лбу и вокруг глаз. Он хорош собой – невозможно это отрицать, даже если пропасть возраста между нами мешает мне разглядеть в нем мужчину.

У него темно-синие глаза, темно-русые волосы, ухоженная небольшая бородка обрамляет тяжелую квадратную челюсть. Костюм сшит идеально, сидит на широких плечах как влитой.

Рядом с ним я просто коротышка.

Он снова, как несколько дней назад, пристально изучает мое лицо.

Я привыкла, что на меня обычно смотрят сквозь пальцы, не задерживая взгляд, как будто мое несовершенство – это грязная лужа, которую лучше поскорее и безопаснее обойти. Но у Марата взгляд покупателя. Он даже не скрывает, и плевать на гостей, которые пришли насладиться зрелищем самой богатой свадьбы года, а вместо этого томятся в ожидании.

Между широкими темными бровями мужа пролегает глубокая складка.

– Улыбайся, – приказным тоном, словно понукает лошадь. – Раз уж твоя семейка меня поимела и на фотографиях будет не красивая жена, то пусть тогда она хотя бы выглядит счастливой. Или ты не рада, что станешь Островской?

– Рада, – еле ворочаю языком я. – Спасибо… вам.

Он даже не пытается перевести нас на «ты».

И слава богу, потому что меня выкручивает от одной мысли, что сегодня ночью придется разделить постель с человеком, который всего на пару лет младше моего отца. И этот человек не будет расшаркиваться, чтобы наша первая брачная ночь стала для меня чем-то особенным. Ему вообще плевать на то, что сегодня – второй раз, когда мы видимся лицом к лицу.

Священник начинает произносить слова церемониальной речи.

Много красивых и правильных слов о любви и браке, о семейном очаге, верности и поддержке. В некоторых местах меня начинают душить слезы, потому что ничего такого в моей жизни уже никогда не случится. Но я держусь и, помня приказ мужа, даже улыбаюсь.

Когда приходит моя очередь произносить брачную клятву, я, как отличница на экзамене, повторяю ее слово в слово: пустую, фальшивую, но идеально прилизанную. Неудивительно, что где-то в рядах гостей слышно шмыганье носом и шорох бумажных салфеток. А где-то совсем рядом – как будто у меня за спиной, там, где стоят наряженные в одинаковые платья подружки невесты – выразительная ухмылка со всеми оттенками иронии.

По правилам католического обряда венчания, с моей стороны должны быть три подружки невесты. Но у меня всегда была только одна подруга – Света. И если бы она думала о семье, то сейчас я бы стояла в розовом, а не белом платье, держа в руках корзинку с лепестками роз и перевязанных ленточками монеток.

Я не знаю двоих из своих «подружек», но третья – дочь Островского, Лиза.

Известная возмутительница спокойствия.

Светская львица с кукольным лицом.

Даже спиной я чувствую ее презрительный взгляд.

Когда приходит очередь клятв Островского, он лаконичен и сдержан. Пара слов о том, что семья – это очаг, и я должна следить за тем, чтобы в нем никогда не угасал огонь. Не очень-то похоже на клятву, скорее – первый пункт длинного списка обязанностей, которые войдут в мою жизнь сразу после того, как он окольцует мою левую руку обручальным кольцом.

Почему на нас прямо сейчас не упадет метеорит?

Не нападут пришельцы?

Не разверзнуться небеса, в конце концов?!

Я не хочу всего этого.

Словно чувствуя мой немой протест, Островский сильнее сжимает мою ладонь, и практически навинчивает мне на палец кольцо из белого золота, шириной почти во всю фалангу. Бриллиантов так много, что в лучах солнечного света, который пробивается сквозь витражи, они буквально разрывают пастельное убранство церкви мириадами радужных брызг.

Дело сделано.

Священник называет нас мужем и женой, а мне остается только терпеливо и покорно принять холодный сухой поцелуй супруга.

И в который раз за день вытолкать из головы мысли о наглом мальчишке и его губах, которые были слишком наглыми и слишком… горячими.