Текст книги "Предатели (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава 32: Анфиса

Квартира, которую показывает риелтор, очень красивая и, несмотря на минималистический стиль интерьера и явный недостаток «обжитости». А еще прекрасный вид из окна: с одной стороны на набережную, с другой – в обустроенный внутренний двор, «зеленый» и приспособленный для детей. Даже сейчас на площадке гуляет детвора и я невольно прикусываю губу, когда вспоминаю, что сегодня мне придется познакомить Алексу и ее… отца.

Нужно придумать какую-то отговорку всему этому безумию.

В уме вертится пара подходящих вариантов, но я все время цепляюсь за то, что не имею права так злоупотреблять этим «приятным отношением ко мне» со стороны Рэйна. Кто знает, что будет, если он разозлится. Кровь не вода, а чья кровь в его венах – мне хорошо известно.

– Это подходит для ребенка? – слышу за спиной его вопросительный голос и, не оборачиваясь, киваю.

Алексе здесь понравится и, кажется, будет компания с кем лепить куличики.

– Есть еще пара вариантов… – вклинивается риелтор. Слышно же, что ей не очень хочется увозить нас в менее «рыбное» место, но свою работу выполняет и пытается изобразить видимость непредвзятости.

Поворачиваюсь, прохожу мимо них обоих к двери, на ходу еще раз бросая: «Это подходит».

Жду Рэйна на площадке и ловлю себя на том, что сбиваю каблуком плитку пола.

Нужно придумать, что сказать дочери. Кто такой Рэйн?

Братик? Меня подташнивает даже от мысленной формулировки, а вслух я это точно не произнесу – язык в узел свернется.

Мой троюродный брат?

Одна версия ужаснее другой.

И подходящего варианта нет даже когда спустя полчаса мы садимся в машину и Рэйн протягивает мне ключи от квартиры. Я долго смотрю на них, почему-то представляя, что именно здесь пролегает черта невозврата. Моя жизнь. Еще пару дней назад налаженная и с четким планом, скатилась до роли «содержанки» у рыжего мальчишки, который младше меня на шесть лет. Хоть с учетом всех «прелестей», разница в возрасте не в мою пользу, волнует меньше всего. Ну а его, судя по всему, не волнует вообще.

Я беру ключи, называю водителю адрес и снова отворачиваюсь к окну.

Хорошо, что Алекса совсем на него не похожа.

Только глазами и веснушками, но мало ли у кого в наших намешанных генах могли быть такие глаза и «поцелуи солнца»? Это Марату везде мерещились подмены и обманы. Если бы Капитошка была похожа на него как две капли воды, он бы нашел родинку, которую посчитал бы подозрительной. Если бы не нашел родинку – измерил бы длину пальцев. Даже на ногах.

Рэйн ничего не заподозрит.

Для него та ночь прошла транзитом.

И меня это убивает. Уничтожает. Прокалывает насквозь, до кровоточащей дырки в груди.

Потому что для меня наш секс был единственным, что не давало сойти с ума, когда Островский устраивал сеанс исполнения «супружеского долга».

А для Дьявола не стоил даже того, чтобы «проснуться».

Галина Николаевна встречает нас с вежливой сдержанной улыбкой. Она хорошая славная женщина, заслуженный учитель и «мама» для многих, уже давно повзрослевших первоклашек. Я доверяю ей дочь без страха, потому что Капитошка не просто так взяла за привычку называть ее «бабушкой».

Мою мать она видела от силы десяток раз и для Алексы она «тетя». Даже по имени не помнит. А я не стремлюсь натянуть сову на глобус, потому что моя мать не создана быть даже матерью, а уж бабушкой – тем более. Уверена, что когда мы с дочкой уедем в Лондон, единственная причина, по которой мать будет о нас вспоминать, будет связана только с внезапно иссякшим потоком денег. А никак не с тоской, слезами и внезапно проснувшимся чувством любви.

– Галина Николаевна. Роман. – Представляю их друг другу без пассажей и глупых пояснений. Меньше говоришь – умнее выглядишь.

Рэйн кивает.

Няня тоже и предлагает нам пройти, пока Александра собирает вещи.

Я так и не успела придумать, что сказать дочери и не спешу проходить дальше коридора, чего нельзя сказать о Дьяволе. Он обходит меня и очень четко, хоть в квартире четыре комнаты, понимает, куда идти.

Это инстинкт? Зов крови?

Я спешу следом, но все равно не успеваю загородить собой вход в комнату.

Замираю на пороге.

Капитошка сосредоточенно складывает в коробку баночки с гуашью своими перепачканными в радугу пальцами.

Слышит шаги и оборачивается. Всегда, когда замечает меня, улыбается до глубоких ямочек на щеках, и всеми своими мелкими, как у мышки, зубками.

– Мам, я лисовала! – восторженно пищит, откладывая свое занятие, чтобы поднять высоко над головой что-то, нарисованное на альбомном листе. Похоже на смесь колобка и медведя. – Тебя!

Я невольно улыбаюсь.

Вот так – мама, оказывается, похожа на большой мохнатый шар с лапами.

Но веселье тут же улетучивается, стоит Алексе заметить Рэйна и с любопытством сунуть палец в рот.

Хочу сказать, что она обещала не грызть ногти и что у нее все руки в краске, но не успеваю.

Рэйн присаживается на корточки, берет ее руку и уверенно отводит от лица.

Это какая-то медитация.

Что-то сверх простого понимания.

Потому что, хоть Алекса – та еще болтушка и не шарахается от посторонних, но вот так, первому встречному, никогда не даст до себя дотронуться. Сразу поднимет крик. Я ее так научила. На тот случай, если Островский свихнется настолько, что решит исполнить свою угрозу. И это не паранойя. Он говорил и делал достаточно, чтобы у меня был реальный, а не надуманный повод бояться.

– У тебя руки грязные, Единорожка, – говорит Рэйн. – Не надо их в рот, хорошо?

Она внимательно выслушивает и сосредоточенно кивает, соглашаясь.

– Меня Рэйн зовут, – представляет он и протягивает мизинец вместо «рукопожатия».

– А-ле-кса-н-дла, – по слогам, нараспев и злясь, что до сих пор не может освоить твердое «р», отвечает дочка. – Ты знакомый моей мамы?

– Типа того, – уклончиво отвечает Дьявол.

– Ты холосый? – переспрашивает она.

Рэйн утвердительно кивает.

– И хлаблый?

Еще один утвердительный кивок.

Они минуту смотрят друг на друга.

Я уверена – даже если это противоречит природе человека – что на всю эту длинную минуту мое сердце перестает биться.

Потому что они похожи друг на друга больше, чем две капли воды.

И чтобы понять это, достаточно просто посмотреть на эти одинаковые профили: носы, разрез глаз, улыбку.

Словно на моих глаза происходит какая-то мутация.

Это невозможно.

Мне просто кажется.

Это «говорит» паника.

Александра наклоняется к уху Рэйна и шепчет что-то.

Он поднимает на меня взгляд.

Какой-то тягучий, совершенно непроницаемый.

– Сделаесь так? – настойчиво требует Алекса.

Господи, что она уже придумала?!

Хочу вмешаться – и не могу разжать губы. Как заклинило всю сразу.

– Обещаю, Единорожка. Честное Рэйновское. – Распрямляется и берет ее за руку. – А теперь пошли мыть руки.

Они выходят, а я медленно сползаю по стенке, давясь слезами, которых не могу себе позволить.

Островский никогда не говорил с ней вот так.

Ни разу.

Даже не пытался.

Глава 33: Рэйн

«Защити маму от папы…»

Слова торчат в моей голове, как ржавый гвоздь: болезненные, смертельные для любых моих попыток держать себя в руках.

Эта маленькая девочка, которую – я был уверен – мне будет легко игнорировать, как и всех остальных «родственничков», внезапно вышла в фокус моего внимания. Думал, что увижу ее – и сразу вспомню, чья в ней кровь. Плевать, что та же, что и у меня – я никогда не считал себя сыном Островского. Даже отцом его называл исключительно с иронией и когда хотел выбесить эту старую кучу дерьма. Не было ни единой причины думать, что наша встреча станет какой-то особенной.

Но я ни хрена не понимаю, что произошло.

Просто посмотрел ей в глаза и понял, что должен подойти и взять за руку.

А потом эти слова. Искренним, пусть и нескладным детским голосом на ухо: «Защити маму от папы».

Если бы случился пространственно-временной коллапс и Островский вдруг оказался рядом – я бы просто его убил. Взял его башку и колотил бы ей об стену, пока все дерьмо из его черепа не превратится в грязное кровавое месиво на стене. А потом приказал бы вырезать эту стену и положил бы на его сраную могилу.

Я наблюдаю, как малышка, стоя на маленькой приставной табуретке, очень аккуратно и степенно, явно подражая взрослым, намыливает ручонки, долго и тщательно их моет, а потом берет полотенце из моих рук.

Она кажется очень маленькой и хрупкой.

На Монашку дунуть страшно, чтобы не перешибить, а эта совсем как стеклянная куколка. Только наряженная в модное платье и красивые носки с кружевами. И ободок а ля «Рог маленького Единорога». Очень тонкая работа, ювелирная. Наверняка по личному эскизу Анфисы, из серебра и полудрагоценных камней. Если не чего-то подороже.

– Ты давно знаесь мою маму? – спрашивает малышка, самостоятельно слезая с табуретки.

– Не очень, – честно отвечаю я. Не люблю врать. И ненавижу тех, кто врет детям, потому что это самое мерзкое, что может быть в детстве: вдруг узнать, что взрослые могут говорить неправду просто так. – Твой папа… Он и тебя обижает?

Малышка отрицательно мотает головой.

Я через силу выдыхаю.

К счастью, ей повезло родиться от «правильной» женщины, не то, что одному рыжему засранцу. Было бы странно, если бы Островский колотил собственными руками выращенное генетически правильное потомство.

– Он плосто меня не любит, – добавляет маленькая Единорожка. Задумчиво смотрит на меня снизу-вверх и вздыхает как маленькая старушка. – Говолит: «Ты маленькая длянь».

Если бы то чудо случилось и я угробил Островского пару минут назад, пришлось бы надеяться что эта тварь воскреснет, чтобы я мог убить его снова.

Даже не знаю, что ответить.

Я чуть ли не впервые в жизни общаюсь с ребенком. Не с капризной избалованной девчонкой, которая шагу не ступит без ковровой дорожки и поющих крабов, а с малышкой, которая просит первого встречного «дядю» защитить ее маму.

Александра выходит из ванной, и я пользуюсь случаем, чтобы закрыться изнутри и умыть лицо ледяной водой. Нужно выдохнуть, иначе взорвусь. Потому что, хоть я часть хотел открутить Островскому башку, именно сейчас я чувствую, что как никогда близок к тому, чтобы сделать это прямо сейчас.

Он валяется в койке и трубки с разной химической дрянью поддерживают в нем жизнь.

Было бы слишком неправильно разделаться с ним вот так. Не глаза в глаза. Не когда он не понимает, кто и за что отправил его на тот свет.

Я выхожу только спустя пару минут, но сердце до сих пор дико и сильно лупит в ребра.

Анфиса и Единорожка стоят около двери уже собранные.

Я смазано, непонятно зачем и за что, благодаря хозяйку, открываю дверь и пропускаю их вперед.

По пути до лифта забираю из рук Монашки сумку с детскими принадлежностями: она небольшая и легкая, но все равно делаю это. На уровне инстинктов.

– Нужно купить продукты, – уже в машине предлагает Анфиса.

Она странно притихшая: не брыкается, не сопротивляется и не пытается выдержать «лицо» крутой и битой жизнью деловой волчицы. Должно быть, дело в Александре. Рядом с этой малышкой даже мне не хочется корчить беспринципного придурка.

– И зубные щетки, – на автомате добавляю я.

Осекаюсь, потому что Александра тут же хватается за эти слова и начинает радостно рассказывать все, что она знает о гигиене зубов. Загибает пальцы от пункта к пункту и заканчивает все тем, что у девочек зубные щетки должна быть «как у принцесс» – розовые. И зубной крем тоже – розовый. Но обязательно с белыми полосочками, чтобы зубы были белые.

Даже не сразу доходит, чего меня так неистово трясет.

Потому что смеюсь.

Искренне, откуда-то из души. Как уже сто лет ни над чем не смеялся.

И мелкая принцесска с единорогом на голове задорно хохочет в ответ.

Глава 34: Анфиса

Поход по магазинам разрывает мне сердце.

Потому что Алекса доверчиво и очень крепко держит Рэйна за руку, пока он толкает тележку и очень серьезно, как у взрослой, спрашивает, что нужно купить в первую, вторую и третью очередь.

Они долго выбирают зубные щетки.

Потом зубную пасту.

Потом полотенца с детским принтом.

Потом бомбочки для ванной: с ароматом тирамису, сливочного персика и земляники. Алекса пальчиком просит Рэйна наклониться и снова что-то шепчет ему на ухо. Он косится на меня – на этот раз с улыбкой в уголке рта – и говорит: «Я тоже думаю, что они слишком аппетитные, но есть их нельзя».

Потом мы переходим в бакалею.

Кажется, что вот сейчас Капитошка, наконец, оставит его руку, но она и не думает этого делать. Буквально забрасывает вопросами обо всем на свете, как будто они знакомы миллион лет, и когда я думаю, что вот сейчас у Рэйна точно иссякнет терпение, он выдает что-то забавное и «серьезное».

Господи, они даже пересматриваются, как те еще приятели-заговорщики!

– Это не очень хорошая идея – разрешить ей класть в корзину все, – пытаюсь хоть что-то контролировать, когда мы сворачиваем в отдел кондитерских изделий и Алекса, как все дети, начинает хватать все, до чего может дотянуться.

– Хватит корчить из себя зануду, – усмехается Рэйн. – Она физически не сможет все это съесть.

– Боюсь, что сможет, – качаю головой.

Алекса торжественно укладывает в тележку жестяную коробку своего с печеньем.

Она никогда не ходила с Маратом по магазинам.

Он вообще почти никуда с ней не ходил, но очень любил во всем ограничивать. На общую детскую площадку – нельзя, сладости из супермаркета – нельзя, в сад – нельзя, записаться в детские кружки – нельзя, фотографироваться – тоже табу. Та фотосессия для рекламной статьи стоила мне сломанной ключицы, когда Марат увидел итоговый результат. Сказал, что мы выглядим «шлюшьим выводком».

– Что бы она тебе не сказала, – смотрю на застывшую напротив витрины с мармеладом дочь, – это просто… У нее такой характер.

– Она не сказала ничего такого, чего не должна была, – не спешит раскрывать их секрет Рэйн. – Может прекратишь все контролировать, Монашка? Я по горло сыт, а еще и суток не прошло.

– Боюсь, если я хоть на минуту забудусь – все развалится к чертовой матери.

– Я не… – Рэйн спотыкается, потому что наши телефоны начинают звонить практически одновременно.

На экране моего – имя Дианы, помощницы Островского.

В груди тревожно ёкает.

Прижимаю телефон к уху, стараясь говорить тише и не упускать Алексу из виду.

– Марат пришел в себя, – скороговоркой говорит Диана, и мои ноги подкашиваются.

Хватаюсь за край витрины.

Шатает и ведет, словно пьяную.

– Он… – Язык одеревенел. – Как он?

– Потребовал тебя. Немедленно.

Я поднимаю взгляд на Рэйна. Он просто молча слушает свой собственный «разговор».

Снова все с тем же непроницаемым лицом.

Как будто Рэйн-сейчас и Рэйн-минуту назад – просто близнецы, которые освоили фокус невидимой и молниеносной замены друг друга.

Почему мне кажется, что и он тоже получил «приятные новости»?

– Анфиса? – Голос Дианы на том конце связи натянутый и нервный. – Ты уже едешь?

Я просто беззвучно открываю и закрываю рот, потому что цепенею от паники.

За эту неделю, которую Марат провел без сознания и в состоянии, при котором доктора не давали никаких шансов на его восстановление, я неожиданно привыкла чувствовать себя свободной. Даже если за мной до сих пор следят. Даже если Марат позаботился о том, чтобы перекрыть мне кислород со всех сторон. Даже если все мои планы рухнули и мечты стать независимой и обеспечить своей Капитошке счастливую жизнь, в одну секунду превратились в прах.

Я жила эти дни. Действительно, по-настоящему. А не притворялась живой куклой, боясь лишний раз посмотреть по сторонам, чтобы не дать Островскому повод снова меня поколотить.

И вот опять.

– Диана, я не думаю, что… – пытаясь унять дрожь в голосе, отвечаю я.

Стыдно что так трушу, но все синяки, которые давно сошли с моего тела, вдруг напоминают о себе фантомными болями. Марата здесь нет, но я чувствую его ошейником на горле, который медленно и неумолимо сжимается.

Ответить я не успеваю.

Рэйн коротко бросает «Хорошо», выключает телефон и в одно движение выхватывает мой.

Тоже выключает.

Я смотрю на него во все глаза.

– Шавки Островского? – задает резкий и четкий вопрос.

– Да, – почти шепотом отвечаю я.

– Ты помнишь, что у нас договор?

Я краем глаза замечаю идущую в нашу сторону Александру с полной охапкой шоколадок. Их там десяток, кажется, и пару штук дочка, конечно же, теряет по дороге.

– Помню, только… Теперь все изменится. – Телефон снова звонит. Не глядя выключаю. Это наверняка Диана. Она тоже подневольная рабыня Марата. Мне даже немного стыдно, потому что если он дал приказ достать меня из-под земли, а она его не выполнит, то Островский не будет осторожничать в выражениях. – Марат пришел в себя. Я… должна ехать, пока он не разозлился.

Это может звучать как безумие – жертва бежит к палачу.

Но мой оптимизм умер пару лет назад, когда после очередной порции побоев я решила, что смогу уйти и ничто меня не остановит.

Он нашел и остановил.

И на две недели забрал у меня дочь.

Просто забрал, а меня вышвырнул на улицу, как вещь, которая никогда не была ему нужна.

И я ничего не могла сделать. Совсем ничего. Абсолютно ничего.

Те воспоминания толкают вперед, словно выстрел в спину.

Просто бегу к Александре, хватаю ее на руки и что есть силы прижимаю ее к себе.

Она пахнет детским шампунем и единственным лучиком надежды в моей жизни.

Без нее я бы уже давно сломалась.

Шоколадки высыпаются из детских ручонок.

Алекса кладет ладошки мне на щеки.

– Не плачь. – А сама морщит нос и киснет на глазах. – Папа не будет тебя обизять… Он, – тычет пальцем куда-то мне за спину, – обесял.

Сколько раз уговаривала себя не реветь при дочери, и каждый раз что-то рвется внутри, когда смотрю на нее и вспоминаю те две недели кромешного ада. Я думала, что больше никогда ее не увижу, не возьму на руки и она будет расти в страхе и ужасе.

– Шоколадки потеряла, Единорожка, – говорит Рэйн, подбирая и укладывая их в тележку. – Можешь поискать мне зефир? Не усну без него, – уже тише, как будто приоткрывает крышку своей сокровищницы.

Я знаю, что это – лишь повод остаться со мной наедине и даже благодарна, что Рэйн ведет себя разумно, но руки ломит в каждом суставе, когда отпускаю Капитошку на поиски.

– Ты никуда не поедешь, – говорит Рэйн совершенно жестко. – Сейчас я отвезу вас с Александрой в квартиру, и ты будешь сидеть там в безопасности. Никаких звонков, никакого телевизора – смотри тупой сериал и занимайся ребенком.

Как все просто в его мире.

Даже хочется похоронить все страхи и… поверить.

А потом я вспоминаю нашу встречу в больнице, наш «договор» – и шоры спадают с глаз.

– А что будет потом, Рэйн? – Смотрю на него в упор. – Марат пришел в себя, он может прожить еще… какое-то время. Вопрос с завещанием больше ничего не значит. Он может вычеркнуть меня, тебя, всех! Он еще может успеть со мной развестись и найти новую жену. Ты не жил с ним под одной крышей, ты не знаешь, насколько он…

Пытаюсь проглотить горький ком слюны, но он становится поперек горла старыми страхами. Даже ртом дышать трудно.

– Насколько он безумен? – со злостью заканчивает за меня Рэйн.

– Прости.

– Я знаю эту тварь, Монашка, гораздо лучше, чем хотел бы.

Мне действительно стыдно за свои слова, но это все равно уже ничего не значит.

– Мне нужно ехать к нему.

– Сегодня тебе нужно быть со мной и дочерью. – Рэйн берет меня за подбородок – сильно, властно, но я не чувствую опасности. Скорее… Это странное чувство покоя: как будто я, маленькая замерзшая птица, оказалась в теплых ладонях великана. – Приготовить ужин, провести с нами вечер и вместе со мной прикончить бутылку вина. И к херам все.

Его глаза такие ярко-голубые, неоновые, убивающие и воскрешающие одновременно.

Что же мне делать, господи?

– Я пообещал твоей дочери, что не дам вас с обиду. Посмотри на меня и скажи – ты мне веришь?

Я смотрю, потому что не могу не смотреть.

Это сильнее гипноза.

И сильнее страха смерти.

Может быть, вот теперь – все правильно? Не за деньги, не за бренд. Мне ничего не нужно, если моя малышка будет в безопасности.

Моя собственная жизнь не имеет значения.

– Я верю, Рэйн.

– Наконец-то здравые мысли, – фыркает Дьявол, но я вижу, что ему по душе утвердительный ответ. – Я сам поеду к Островскому. Все остальные разговоры – завтра утром.

Согласно качаю головой.

Сегодня буду пьяная и глупая, как он хочет.

И как хочу я сама.

Глава 35: Рэйн

Наверняка у Островского был какой-то охуенный план, раз он решил столкнуть лбами меня и Анфису. Иначе зачем устраивать эти очные ставки?

Пока иду по коридору медицинского центра – второй раз за день и меня уже тошнит от этих пафосных, покрытых золотым кракелюром стен – уговариваю себя не вцепиться твари в глотку сразу, как переступлю порог его палаты.

Что ты с ними делал, мразь, что от одной мысли о тебе их обоих трясет до слез?

Сжимаю кулаки, вспоминая, как яростно, намертво, Анфиса прижимала к себе дочь.

Он забирал у нее ребенка?

Очень в духе Островского.

Адвокат выхаживает перед дверью: прихрамывает на одну ногу и изображает циркуль.

Потом, когда замечает меня, рвется навстречу, но я грубо толкаю его в грудь раскрытой ладонью. Волкодавы около двери расступаются – у них, видимо, указания от самого Хозяина.

Захожу и пяткой закрываю за собой дверь.

Около койки, прямо у изголовья, сидит Алекс – его вторая жена. Глаза в соплях, носовой платок у рта. Для полноты картины не хватает только нимба. Такого, из херового пластика и с подгулявшими светодиодами, за пятьдесят центов с АлиЭкспресс.

Островский подключен сразу к куче аппаратов, с трубкой в ноздрях и с иголками в венах.

Сука, хотел бы я, чтобы он выглядел хуже.

Так и не скажешь, что еще утром был почти_овощем.

– Неужели не пристрелишь? – Чуть наклоняюсь вперед и выразительно ладони в карманы брюк. Хотя, кого я обманываю? Чтобы перегрызть ему глотку, мне достаточно зубов.

Алекс морщит нос.

А когда замечает, что я успеваю краем глаза следить и за ней, тут же снова ударяется в образ горюющей, но счастливой коло тела любимого женщины.

– Рэйн… – сухо произносит Островский. Голос и темные провалы под глазами все же играют против него. – Ты… приехал.

– Вообще или конкретно на твою могилу? – уточняю я.

Мачеха – я до сих пор называю ее так – громко сморкается в бумажный носовой платок.

Прищуриваюсь и медленно, предупреждая, мотаю головой. Еще раз так сделает – возьму первое, что попадет под руку и уебу до звезд в глазах. Потому что она – не женщина. Она даже не человек. Она – стервятник. Прилетела клевать тело моей Анфисы. Хуй там было.

– Я сказал адвокату… – Островский говорит с тяжелыми долгими паузами. – Александра – не моя дочь. Я докажу. Я знаю. Анфиса… Эта тварь… Она гуляла… направо… налево. Подставляла всем… Шлюха.

Во мне борются противоречивые чувства.

С одной стороны, я бы хотел, чтобы Александра не была дочерью Островского. Чтобы смотрел на нее – и в моей голове не было даже мысли о том, чье семя дало ей жизнь.

С другой стороны – я видел глаза Анфисы. Она бы никогда…

– Я подал на развод… – продолжает мямлить Островский.

Слушаю в пол уха, достаю телефон и делаю пару кадров.

Мачеха кудахчет.

– Это не для прессы, – усмехаюсь. – В мою личную коллекцию. Закажу себе поле для дартса с твоей полудохлой рожей.

– Змеенышь… Ты ничего не получишь! – Он хрипит и кашляет. – Никто ничего не получит! Вы все – грязь, мусор… под… моими ногами!

От такого поворота даже мачеха замирает со стаканом в руках. Так и слышу, как количество нолей в сумме, которую она уже подсчитала за роль Матери Терезы, стремительно скатывается в минус.

Я должен что-то сделать.

Убить эту падаль до того, как его сердце остановится.

Должен превратить его жизнь в кошмар.

Должен… защитить маму одной маленькой Единорожки.

Как и обещал.

Я пишу сложные программы, создаю их просто в своей голове.

А жизнь, пусть и не подчиняется алгоритмам и формулам, все же чуточку проще программ. Так что тех пары шагов, что я делаю до кровати Островского, достаточно, чтобы сложить два и два.

Даже если это чистое безумие, но если бы та ночь в моей башке, была реальной… Единорожка могла бы быть…

Обещания, данные детям, нужно выполнять даже мертвым, даже из могилы, даже с того света.

Я наклоняюсь к уху Островского и шепотом, не торопясь, разжевывая как умственно отсталому, говорю свою «правду»:

– Александра – моя дочь, падаль. А я уже не беззубый щенок. И за то, что ты обижал моих женщин, я превращу твою жизнь в кошмар наяву. Слышишь, «папочка»? Ты сдохнешь на улице, в собственном дерьме и блевотине. Я достаточно «твоей сраной крови», чтобы уметь быть беспощадным. Но я – молодой дурной волчара, а ты – гниющий шакал. Угадай, кто из нас живучее?

Мне просто пиздец как нравится, что в ответ на мои слова гад начинает морщиться и хрипеть. Даже немного жаль, что не могу добить его прямо сейчас.

– Убирайся! – начинает визжать мачеха, но, вместо того, чтобы позвать псов из-за двери, просто заламывает руки.

Кому-то здесь точно так же, как и мне, хочется, чтобы жизнь Островского тоже пошла на часы.

Я делаю шаг от кровати и жду, пока он отдышится и перестанет так забавно вращать глазами. Есть еще пара вещей, которые я должен ему сказать, прежде чем выйду из палаты. Другого шанса не будет. В следующий раз мы увидимся уже на «поле боя» и тогда болтать языком будет только слабак, потому что сильный просто нанесет удар первым.

– Я знал… – Островский поднимает руку и тычет в мою сторону трясущимся пальцем. – Знал, что она…

– … теперь под моей защитой, – заканчиваю явно не так, как собирался он. Еще одного оскорбления в адрес Монашки просто не вынесу – на фиг, расхреначу ему рот и выбью все зубы, чтобы мог только бессмысленно шамкать губами. – Потянешь к ней хотя бы свои грязные мысли – и я тебя убью.

Больше мне нечего здесь делать.

Я сказал все, что должен был.

Я понял то, чего не осознавал еще пару часов назад.

Я как-то вдруг очень сильно повзрослел за этих несколько минут около койки старика-тирана. И по дороге на улицу, с каждым сделанным шагом все сильнее и отчетливее осознаю, что заслужил все те слова от Анфисы. Когда она сравнивала меня с этим придурком – это было не из ее злости, не потому что хотела меня унизить или оскорбить. Я же правда чуть сам не стал таким же куском говна. Потому что решил, что бабки и средства позволяют мне быть скотиной.

Твою мать.

На крыльце снова курю: медленно, вдумчиво глотаю отравляющий легкие дым и даю себе обещание бросить, когда все это закончится.

Островский сломал меня. Где-то на самом дне моей души, возможно, живет хороший добрый и светлый паренек, которому когда-то хотелось сеять разумное и вечное, быть примерным сыном, радовать своих родителей и быть поводом для их гордости. Я не понимал, почему отец меня лупит, почему когда мать пытается его вразумить – он лупит и ее тоже. Думал, что из-за того, что я рыжий. Смешно вспомнить, блядь, но даже волосы пытался покрасить «зеленкой». Чтобы стать «таким».

И в итоге правда стал.

Подсознательно превратился в мудака Островского, потому что в башке, хотел я того или нет, торчала мысль: я – продукт этого человека и этой крови. Я такое же дерьмо, как и он, так хули пытаться быть хорошим, если это не дает ровным счетом ничего?

Я был маленьким и слабым, когда Островский избивал и унижал мою мать. Не мог защитить ни ее, ни себя.

Сейчас у меня есть шанс сделать все правильно, даже если меня внутренне трясет от того, что из меня вдруг начало слишком буйно выплескиваться все это светлое дерьмо.

Пришло время сделать что-то правильное и настоящее.

Защитить двух слабых женщин.

Отпустить свои детские страхи.

И признать, наконец, что я не гожусь для отношений с нормальной женщиной.

Потому что я уже необратимо отравлен папашиной кровью.