Текст книги "Предатели (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Глава 15: Анфиса

Когда тянусь за сумкой, чтобы достать телефон, у меня до сих пор дрожат руки.

Произошедшее не укладывается в голове.

И до сих пор не понимаю, как эта старая мегера не заметила Рэйна.

Или заметила?

Может, уже позвонила своему хозяину, все рассказала и в любой момент Марат ввалится в комнату с пистолетом и устроит то, о чем когда-нибудь напишут в учебниках по психиатрии?

Хотя, конечно же, нет. Никто. Ничего. Не узнает.

Набираю номер Островского, краем глаза кошусь на лежащего под одеялом мальчишку. Он понимающе кивает, понижает звук телевизора до комфортного и замирает. Даже не шевелится.

– Я не понял – почему ты не отвечала на мои звонки? – без вступления спрашивает Марат. У него тихий, убийственно холодны голос. Кончики пальцев леденеют и, кажется, изо рта вот-вот пойдет пар как от крепкого мороза. – Чем таким ты страшно занята, Анфиса?

– Добрый вечер, Марат. – Нужно потянуть время. Вырвать хоть пару секунд, чтобы справиться с чувствами и не позволить страху выдать меня с головой. – Телефон остался в сумке. Я забыла его достать.

– Ты забыла. – Ему словно нужно время, чтобы понять что-то архисложное. – Ты забыла.

– Прости, пожалуйста.

– Ты забыла, – как и не слышит он.

– Марат…

– Что сказал врач?

Поджимаю губы.

Проклятый Рэйн!

Я же собиралась закрыться в комнате и подумать, что сказать Марату, чтобы выиграть время. И сохранить свою жизнь, потому что, совершенно очевидно, его не порадует новость о моих проблемах с зачатием. А вместо этого потратила время, нервы и силы на то, чтобы…

– Я сдала часть анализов, которые мне назначили, но осталось еще несколько. – Я не хочу говорить ложь прямо. В конце концов, ничего не мешает Островскому узнать все от самого доктора. Будет просто чудо, если он не сделает это прямо сейчас, после звонка. – Точные результаты будут известны через пару дней.

Марат молчит, обдумывает и переваривает.

– Ты вернешься к ужину? – пытаюсь увести разговор на безопасную территорию, и ради этого даже изображаю расстройство, потому что начинаю испытывать к нему привязанность и другие «нежные чувства». Пусть думает, что у меня случился Стокгольмский синдром[1]. – Мы могли бы просто… поговорить.

– Не жди меня, – обрубает Марат. Выдыхаю, поднимаю глаза к небу и еще раз благодарю Бога за этот подарок. – И больше не забывай телефон. Ходит с ним даже в туалет, поняла? В следующий раз, когда ты проигнорируешь мой звонок, поблажек не будет.

Марат отключается, и я в сердцах бросаю телефон куда-то на противоположный край кровати.

– Заботливая милая женушка, – кривляется Рэйн, на всякий случай отгораживаясь от меня руками. – «Ты вернешься к ужину?» «Нет, милая, я очень занят, трахая козу».

Мне нужно разозлиться.

Впасть в ярость, потому что его поведение вообще за гранью какого-либо понимания.

Я должна в принципе вышвырнуть его хоть бы и в окно, а не вызволять голым лежать в постели. И тем более не должна лежать рядом.

Но за последние недели, Рэйн – единственное живое в моей жизни.

И хоть он явно не дружит с головой, даже эти ужимки и ухмылки – лучше, чем сидеть в углу и трястись от страха.

– Что за анализы ты сдаешь, Страшилка?

– Еще раз назовешь меня Страшилкой – я разобью об твою голову первое, что попадет под руку.

– Злая мамочка. – Он еще больше загораживается руками, но нарочно заглядывает через «решетки» растопыренных пальцев. – Что, Островский никак не хочет признать, что почти всегда стреляет вхолостую и пытается сделать крайней тебя?

– В смысле? – Напрягаюсь.

– Что именно тебе не понятно в словосочетании «почти всегда стреляет вхолостую»?

– Он не может иметь детей?

– Ага, – ухмыляется. – Поговори с его бывшей – мамашей Лизы. Чтобы забеременеть, она дала накачать себя всякой химией, как свиноматку. Врачи сказали, что проблема в ней. И когда правда всплыла… В общем, не просто так он оставил ей хорошее приданое после развода. Правда, только четверть того, что она хотела. И с уступками, о которых моя старшая сестренка очень не любит говорить.

– Я тебе не верю.

Рэйн безразлично пожимает плечами, и снова начинает перещелкивать каналы телевизора.

– Ты ничего не знаешь о змеиной яме, в которую попала… Красотка.

А он ведь прав – я ничего обо всем этом не знаю.

Понятия не имею, кто и чем дышит в этой семье, какие между ними отношения. Ну кроме того, что Островский запросто, если бы их не разняли охранники, убил бы собственного сына в своем же дом в день своей же свадьбы!

Это до сих пор так сильно будоражит мой мозг, что я непроизвольно потираю плечи.

Рэйн косится в мою сторону, а потом подтягивает к себе поднос, берет с тарелки последний тост и начинает им хрустеть.

– Если твой отец… не может иметь детей, то зачем ему я? У него есть двое детей, и они достаточно… – Я запинаюсь. – Прости. Трое детей.

Рэйн хохочет набитым ртом и не стесняется, когда крошки градом валятся на одеяло.

Я мысленно желаю себе терпения и ставлю «зарубку» не забыть утром попросить горничную перестелить постель. Потому что Марат будет в ярости, если его драгоценные телеса почувствуют хоть какой-то дискомфорт. Неделю назад он устроил разнос за то, что кофе, который ему принесли в постель, был недостаточно горячим. Бедная девушка чуть не получила чашкой в голову. Мне не хочется, чтобы она еще раз попала под удар, но теперь уже по моей вине.

– Не извиняйся, Красотка, – отмахивается Рэйн, когда заканчивает жевать. – Я для Островского – ужасный мерзкий паразит на его прекрасном древе в райском саду. Меня вообще не должно было быть. Я ошибка природы. Плод любви женщины, которая любила эту тварь.

Мне тяжело представить, что кто-то мог действительно любить Островского.

По своей воле и без принуждения. Но, может быть…

На вид Рэйну лет двадцать, плюс минус. В любом случае он старше Лизы, а с ее матерью Островский прожил в законном браке почти двадцать лет, и развелся совсем недавно. Так что, кем бы ни была мать Рэйна, она точно не была женой Марата. Возможно, двадцать лет назад Островский не был таким психом, как сейчас? Возможно, что-то изменило его?

Хотя, о чем это я?

Быстро гоню от себя эту мысль.

– Красотка. – Голос Рэйна отвлекает меня от раздумий. – Если тебе кажется, что ты начинаешь что-то понимать, что-то узнавать и видеть более ясно – поскорее забудь это. В этой семейке всегда и со всеми нужно быть начеку. Потому что я все равно не Островский и все эти несметные сокровища мне никогда не достанутся, на что мне, кстати, абсолютно плевать. А вот у Яна и Лизы, и их мамаш огромные планы на папочкины деньги. Особенно с учетом того, мамаша Яна трахалась одновременно с двумя братьями и то, что Ян оказался сыном Марата – чистая, поверь, случайность. Островский не оставит ему ничего. Из принципа. Ну а Яночка…

Рэйн так громко смеется, что мне приходиться закрыть его лицо подушкой.

Он не без удовольствия закладывает ее за спину, устраиваясь еще удобнее.

– Лиза – папин стыди позор. Наркоманка, алкоголичка, любительница давать всем без разбора. Ну а после скандала с тем порно-роликом прямо-таки королевского минета, который транслировали чуть ли не по всем центральным каналам, Островский вычеркнул из завещания и ее тоже. Он же хочет красивую родословную, безупречную репутацию и чуть ли не доисторический патриархат. Ну и кроме того, мамаша Лизы, мягко говоря, продала дочуркино счастье, когда согласилась на условия развода. Так что… – Рэйн подмигивает мне, делает вид, что собирается наброситься и снова смеется, когда в ужасе отшатываюсь от него и чуть не падаю с кровати. – Твой будущий ребенок, Красотка, будет единственным наследником, который получит сокровища Скруджа.

Меня снова передергивает.

Но на этот раз от вполне понятного страха.

Всевышний, куда я попала?!

Глава 16: Анфиса

– Разве законные наследники не могут отсудить свою часть денег? Даже если их вычеркнули из завещания, они все равно остаются его биологическими детьми и имеют право…

Рэйн вдруг снова оказывается слишком близко, и я даже не сразу понимаю, что меня пугает больше: то, что его ладонь крепко зажимает мой рот, или что его голое плечо прижимается к моему плечу, и я чувствую горячую кожу даже сквозь пижаму.

Мне не нравится, что он все время нарушает границы.

Ведет себя так, словно это – его постель, а я – его жена.

– Помолчи и послушай внимательно, что я тебе скажу, Красотка, – переходит на шепот Рэйн. И так это звучит очень зловеще. – Забудь все, что ты видела в американских фильмах. Забудь все, что ты якобы думаешь, что знаешь о наследственности и законах. Запоминай: ни Ян с мамашей, ни Лиза с мамашей, никогда и ни при каких обстоятельствах не откажутся от такого куска пирога. Законно они его не получат – Островский не дурак, а еще он олигарх без тормозов. У него такой штат адвокатов и юристов, что в завещании все будет как надо, комар носа не подточит. Поэтому, Красотка, догадайся с трех раз, что будут делать все твои «родственнички»?

Я все-таки нахожу силы спихнуть его с себя, выбираюсь из кровати и заворачиваюсь в одеяло, как делала еще в детстве, когда очень сильно чего-то боялась. Отхожу к окну, прикусываю губу до крови, чтобы боль немного протрезвила мысли.

Я могла бы сказать, что пришла к этому выводу путем очень сложных умозаключений, но по проторенной дорожке намеков Рэйном, добраться до единственного логичного ответа совсем не сложно.

Мой ребенок будет крахом всех их надежд.

Ему просто не дадут появится на свет.

А если это все-таки случиться – его жизнь каждый день и каждый час будет в опасности.

Как и моя.

Потому что одно дело – передать все в руки законного наследника, а совсем другое, например, отписать все благотворительному фонду. Тут можно попытаться доказать ну как минимум отцовскую невменяемость. И если даже я за месяц брака видела много примеров его «неадекватности», то у бывших жен и детей наверняка есть чем апеллировать.

– На твоем месте, Красотка, я бы перестал быть таким беспечным.

Рэйн тоже выбирается из кровати, но не для того, чтобы снова донимать меня, а чтобы быстро одеться. Натягивает рваные джинсы прямо на голое тело. И куртку так же. У него как будто вообще нет никакой другой одежды.

– Рэйн… – Я останавливаю его, когда в оконном отражении замечаю, как он берется за ручку двери. – Спасибо.

Я даже не волнуюсь, каким образом Рэйн выйдет из дома незамеченным – очевидно тем же, которым и попал внутрь. Он тут просто какой-то Призрак замка из детского мультфильма: появляется, где хочет, ходит, где вздумается, но пугает только меня.

Мне нужна холодная голова, чтобы переварить все услышанное.

Это нужно как-то сложить и подвести к общему знаменателю.

А с математикой у меня со школы всегда была беда. Это Света запросто подбивала в уме пятизначные числа, а меня хватало на языки и литературу. Так что, убедившись, что за дверь никого нет, я закрываюсь изнутри на защелку, достаю из сумки блокнот и ручку, и начинаю выписывать все, чем теперь владею: про Яна, Лизу и бывших Островского.

На свадьбе Лиза сделала все, чтобы убедить меня, будто наследство отца у нее в кармане. И если бы не Рэйн, я бы даже не подумала, что это был блеф – выглядела она очень убедительной.

Яну ничего не достанется, потому что его мать – изменщица.

Это она крутила роман с братом Марата – теперь я знаю.

Пеня передергивает от осознания, что этот челок из-за ревности мог подстроить смерть собственного брата.

Подумав об этом, опасливо оглядываюсь – не услышал ли кто-то мои мысли?

И ругаю себя за трусость.

Самое главное, что теперь нужно уяснить – мне не выжить здесь, если я и дальше буду тихой, милой и пушистой. Нужно становиться хитрее. Хотя бы попытаться быть на шаг впереди.

Если у Островского проблема с «холостыми выстрелами», возможно, не стоит бояться сказать ему о своих проб…

Я запинаюсь, вдруг подумав о том, что если сложить одно и другое, то для Островского очень кстати моя врожденная патология. Ведь тогда ему не нужно признаваться в своих проблемах – о которых он, очевидно, даже не собирался мне говорить – а достаточно сделать виноватой меня. И в случае с ЭКО я бы никогда ни о чем не узнала.

Прячу блокнот под подушку, укладываюсь и накидываю одеяло на голову.

Закрываю глаза.

Нужно сосредоточиться.

Придумать, как выжить.

И переиграть их всех.

Потому что если я не постою сама за себя – меня просто раскатают, сотрут с лица земли, как случайный карандашный штрих.

А я, в свои двадцать шесть, еще и не жила. Не видела в жизни ни одной радости. Делала только то, что приказывали другие: мать, сестра, и даже отец. И вот теперь – Островский.

Островский, с его огромными деньгами.

И ребенком, которого я могу родить, который все это унаследует.

Нужно только подумать: очень-очень сильно и взвешенно оценить все риски.

И, наконец, стать той пешкой, которая может выйти в дамки.

Точнее, должна, или ее просто сбросят с доски.

Глава 17: Анфиса

На следующее утро я говорю, что мне нужно снова в больницу – закончить с процедурами.

Водитель со мной, поэтому даже у Агаты не хватает наглости совать свой длинный нос в мои дела.

К доктору захожу подготовленная.

Надеюсь, что подготовленная.

Он почему-то очень удивляется, когда видит меня: спокойную и даже с улыбкой. Наверное, был уверен, что после озвученного диагноза и тяжелого разговора с мужем, я прибегу вся в слезах и буду умолять сделать со мной что угодно, лишь бы муж был мною доволен.

– Анфиса Алексеевна? – Доктор зачем-то смотрит на часы. – Я… Мы разве договаривались на сегодня? Или вы уже… поговорили с мужем?

Я спокойно усаживаюсь в кресло, и даже закладываю ногу на ногу.

В каком-то фильме видела это, и сейчас пригодилось повторить в точности. По крайней мере, если я не могу быть абсолютно спокойной внутренне, у меня неплохо получается имитировать сильную и готовую на все ради защиты своих интересов, молодую женщину.

– Мне кажется, нам нужно кое о чем поговорить, доктор.

Он не выдерживает мой прямой взгляд в глаза.

Обреченно садится за стол напротив.

Еще одна запуганная и затравленная жертва моего мужа.

Значит, у меня все получится.

– Анфиса Алексеевна, я хочу…

– Нет, дорогой доктор, – перебиваю его сразу и четко. – Теперь мы буем говорить о том, чего хочу я. Или мой муж узнает, что вы рассказали мне о его проблемах. И в случае чего, раз уж от меня, как от негодного товара, все равно избавятся, я могу рассказать это его бывшей жене, например. И по доброте душевной, а так же из личной глубокой неприязни к мудакам, которые используют женщину как инструмент и инкубатор. Возможно, вы слышали о репродуктивном насилии? У меня была целая ночь, чтобы почитать много интересного. И я с радостью расскажу об одном из таких насильников всем известным организациям, которые борются за права женщин и выступают против домашнего насилия. У Островского очень много денег. Он может заткнуть рты полиции, может подкупить судей и прокуроров. Может даже купит врача, чтобы тот рассказал его жене сказочку о ее врожденном бесплодии. Но вряд ли у него хватит связей, чтобы закрыть рот феминисткам. И вряд Островский обрадуется, когда западные инвесторы откажутся иметь дела с человеком, который запятнал себя насилием. Это здесь можно творить, что угодно, но чтобы вести дела за пределами нашей Родины, нужно иметь кристально чистую репутацию.

Доктор сглатывает и нервно теребит узкий край ворота рубашки.

Расстегивает пару верхних пуговиц.

– Мне все равно, что он со мной сделает, – пожимаю плечами. Это правда. У меня не самая радужная перспектива: либо я переиграю всех их, либо Островский просто от меня избавится. Нет никакого третьего варианта, нет никакой альтернативы между жизнью и смертью. Но если уж и выбирать жизнь, то не в бегах и вечном страхе. – А вот что он сделает с вами… Как думаете, доктор?

– Что вы от меня хотите? – с подчеркнутым ударением спрашивает он.

– Очень мало. Вы зря так сильно потеете. – Еще одна услышанная где-то фраза, которая кажется уместной и хорошо оттеняет мой наигранный образ. Расстегиваю сумку и небрежно кладу на стол одно из колец, купленных Островским у той девки, которую он трахает уже который день. – Не советую сдавать его в ломбард, но здесь отличные бриллианты, по одному можно продать очень хорошо. Но имейте ввиду, дорогой доктор: как только вы возьмете его, у вас, как и у меня, уже не будет возможности отступить.

Он думает совсем недолго.

Гораздо меньше, чем мне казалось.

И в этом вся суть продажных трусов: они сначала продажные, а уже потом трусы.

– Какой у нас план, Анфиса Алексеевна? – спрашивает, пряча кольцо в карман брюк.

Я улыбаюсь.

– Очень простой, доктор. Вы скажете моему мужу, что я уже беременна.

Доктор даже не удивляется.

Но я на что-то такое и рассчитывала: когда работаешь с людьми, чьи состояния исчисляются миллиардами, приходится видеть всякое. Наверняка я не первая женщина, которая заходит в этот кабинет с просьбой сказать мужчине, что она «залетела».

Только у нас с доктором совсем другая ситуация: это вранье мне необходимо не для того, чтобы женить на себе богатого холостяка.

Это единственная возможность выжить, чтобы начать играть по правилам жестокого мира.

И хорошо бы, чтобы к концу игры во мне осталось хотя бы что-то человеческое.

– Анфиса Алексеевна, если вы думаете, что Островский не захочет сделать тест на отцовство… – начинает доктор, но я жестом останавливаю его.

– Конечно, я знаю, что он захочет сделать тест. Доктор, прежде чем мы пойдем дальше, давайте договоримся: вы делаете только то, что я вам говорю. Ничего не спрашиваете и не суете нос в мои дела.

Я даже не сомневалась, что каждого из своих детей Островский проверяет на отцовство. Мой не стал бы исключением, даже если бы я сидела на цепи и не выходила за пределы комнаты.

– Лаборатория не будет подделывать тест, – все никак не угомонится этот «чистюля» в белом халате.

– Доктор, вы не услышали, что я сказала? – Немного подаюсь вперед. – От вас необходимо делать лишь то, что я скажу и держать рот на замке.

Мне не нравится эта роль.

Она чужда мне, как третья нога или шестой палец. Быть такой «настолько» не мое, что я начинаю ненавидеть эту женщину в кресле, потому что она собирается сделать много мерзких и гадких вещей.

Но. Кто я такая, чтобы ее осуждать?

– Хорошо, Анфиса Алексеевна, – соглашается доктор, достает носовой платок и промокает пот над верхней губой.

Я снова сажусь ровно.

Не могу позволить себе расслабиться ни на минуту, потому что шкура «корыстной стервы» сидит на мне очень плохо. Одно лишнее движение – и она лопнет по швам.

– Вы скажете моему мужу, что брали у меня анализы, чтобы исключить вероятность ложного теста на раннем сроке. Вам виднее, ка это оформить в красивые и правдивые слова. Будьте убедительны – это в ваших же интересах. Вы скажете ему, что судя по анализу крови, я беременна около недели. И не забудьте сказать про мою повышенную фертильность.

Доктор кивает и снова промокает пот салфеткой.

Надо же, какая метаморфоза.

А вчера сидел в этом же кресле с видом демиурга и его даже не мучила совесть, что своими словами он ломает жизнь ни в чем не виновной женщины. Ему было все равно, через сколько унижений я пройду, что буду вынуждена сделать со своим здоровьем ради того, чтобы родить наследника одному больному ублюдку. А если бы «холостые выстрелы» Островского не попали в цель, меня бы просто списали как отработанный материал.

– В таком случае, доктор, – киваю на лежащий на его столе телефон, – наберите моего мужа и порадуйте его хорошими новостями. Только, пожалуйста, включите громкую связь.

Глава 18: Анфиса

Прежде чем уйти из больницы, я поднимаюсь на третий этаж, где лежат женщины, проходящие терапию перед подготовкой к ЭКО, нахожу аптеку и покупаю пару тестов на овуляцию.

Они мне пригодятся.

На улице уже вечереет.

Голова немного кружится от резкого морозного воздуха, который словно вливают мне в легкие.

На первом этапе все прошло хорошо.

Островский говорил сдержано, но пару раз переспросил, насколько все точно.

Потом поблагодарил.

И между двумя этими этапами его голос изменился. Стал… Мне тяжело подобрать правильное слово, но именно так звучала бы фраза: «я охеренный самец!» если бы ее моно было заключить в один единственный оттенок голоса.

Как говорил Аль Пачино в одной из своих ролей: «Тщеславие – мой самый любимый грех».

Ни один мужчина, даже если он богатый ублюдок, не откажется от роли альфа-самца.

Тем более тот, который на самом деле не альфа.

Я снова делаю знак водителю, что хочу прогуляться, заглядываю в ту же кофейню и сажусь за единственный пустой столик. В соболиной шубе я смотрюсь здесь чуждо, как выставленная в витрине сладостей парная телятина.

Набираю номер матери, мысленно еще раз проигрываю в голове весь сценарий.

– Ты решила вопрос с доктором? – без приветствия спрашивает она.

– Это не понадобилось.

– Что ты хочешь сказать? – Она даже голос не повышает – каменная и ледяная, как будто ко всему равнодушная.

Противно это признавать, но вся моя напускная холодность и расчет – это школа любимой мамочки. Когда-нибудь я даже скажу ей спасибо. Может быть. Когда меня, как и Свету, будет уже не достать, хоть для этого мне не придется уезжать за тридевять земель.

– Мама, я беременна.

Она долго молчит. Так долго и идеально тихо, что я даже смотрю на экране – не пропала ли связь. Но нет – все в порядке. Просто Инге Некрасовой нужно время, чтобы переварить новость о том, что она станет бабушкой.

– Это точно?

– Абсолютно. – Добавляю в голос немного растерянной улыбки. Я не могу радоваться этой беременности, это было бы подозрительно и нелогично. – Учитывая мои проблемы со здоровьем – просто чудо. И большая удача для всех нас, – последнее добавляю чуть тише.

– Он знает? – продолжает допрос мать.

– Да.

– Хорошо. – Пауза. Звук открывшегося шкафа, цоканье бокалов. Мать наверняка снова открыла свое любимое красное вино. – Очень хорошо, Анфиса. Я рада, что все разрешилось в нашу пользу.

«А я рада, что меня не мучит совесть за вранье собственной матери», – мысленно отвечаю я, спокойно, как и положено прилежной дочери, выслушивая ее планы на великолепный расцвет нашей семьи. Как только родится ребенок – она уже не будет просто матерью просто одной из жен Островского. Она будет бабушкой наследника финансовой империи.

Мы прощаемся на хорошей ноте.

Мать уверена, что все хорошо.

Островский уверен, что мужик.

Жена доктора скоро получит подарок что-то очень дорогое.

События нанизываются друг на друга, как пирамидка: логично и правильно.

Осталось самое главное – обеспечить стержень, который не даст всему этому рухнуть и похоронить меня заживо.

Мне нужен Рэйн.

Но я не знаю, где Рэйн и понятия не имею, где его искать.

И в моем блестящем плане-пирамидке, есть огромная дыра, которую мне не заклеить и не зацементировать, потому что встретиться с Рэйном я могу лишь в одном случае – если он снова каким-то образом проникнет в дом.

Я выпиваю чашку чая, беру пару булочек с собой и выхожу на улицу, где меня уже ждет мой личный надзиратель в «карете».

Нужно как-то пережить сегодняшнюю встречу с Островским.

О том, что он уже дома, становится понятно по выражению лица горничной, на которую наталкиваюсь, когда вхожу в дом. Одно его присутствие превращает людей в испуганную дичь. Даже мне, хоть я была полна решимости и уверена в своих силах, на минуту становится не по себе.

Островский сидит на диване в гостиной: на диване, закинув ногу на ногу, держа на вытянутой руке стакан с чем-то темным. Не верю, что не слышит меня, когда останавливаюсь в дверях, но даже голову не поворачивает.

Может быть, меня переиграли? Может быть, как только я вышла из больницы, доктор перезвонил ему и все рассказал? Может, Марат уже ткнул в какое-то место на карте и сказал: «Закопаете ее здесь?»

Я прохожу вглубь комнаты, сажусь напротив Островского в кресло и, стараясь не выдать себя даже голосом, говорю то, что говорила и в каждый из предыдущих дней:

– Рада, что ты дома, Марат. Как прошел твой день?

Он сначала пьет, потом поднимает на меня взгляд: тяжелый, пристальный.

Мурашки по коже.

Разве так он должен встречать жену, которая даст ему долгожданного «породистого» наследника?

– Я хочу, чтобы ты родила сына, – говорит он после того, как я, едва не теряя сознание, все-таки выдерживаю этот взгляд.

Пройдет еще много времени, прежде чем я перестану реагировать на ауру страха, которую Островский распространяет вокруг себя как вирус. Каким-то образом ему это удается: сидеть и не шевелить даже пальцем, но контролировать всех нас.

– Мне… – Я проглатываю вязкий сгусток слюны. – Я буду рада ребенку любого пола. Боюсь, что запрограммировать это невозможно.

– Тогда ты будешь рожать до тех пор, пока это не будет мальчик.

Киваю. Соглашаться с тираном – лучшая стратегия выживания, даже если иногда хочется верить, что если стукнуть кулаком по столу, он вдруг испугается и одумается.

Нет.

Я прочитала много статей и реальных историй, и все они сводятся к двум выводам: не провоцируйте его и не поддавайтесь на провокации, потому что его вспышка гнева может стоить вам сломанных конечностей, позвоночника или жизни. И бегите, как только появится возможность.

– Как только родится ребенок, я открою счет на твое имя, – уже спокойнее продолжает Марат.

– У меня и так все есть, – пожимаю плечами.

Разве не это он хочет услышать? Что я не стремлюсь получить больше, чем дает мне мой «благодетель и повелитель»? Судя по его ухмылке – именно это. Значит, я на верном пути, и это придает уверенности.

– Постарайся выносить ребенка, Анфиса, потому что если с твоей беременностью что-то случится – я буду очень… огорчен.

– Конечно, Марат. Я буду следовать всем предписаниям врача. И я рада, что стану матерью. Мне нужно кого-то любить.

Может показаться, что я говорю совсем не то, что нужно. Кто рискнет сказать чудовищу, что не любит его?

Тот, кто хочет, чтобы ему верили. Островский знает, что никаких теплых чувств к нему у меня нет, и у нас это взаимно. К чему скрывать очевидное и давать ему повод думать, что я слишком резко сменила свое отношение?

– Я надеюсь, Анфиса, мы оба понимаем, что твоя семья уже достаточно испытала мое терпение. – Неожиданно меняет тему Островский. – То, что я не откопал Светлану из-под земли не означает, что я все вам простил. Так что в твоих же интересах быть послушной и честной. Всегда и во всем. Иначе я могу подумать, что Некрасовы решили меня поиметь. А я очень не люблю, когда кто-то так думает. Или даже пытается меня нагнуть.

– Да, Марат, – снова соглашаюсь я. – Мне и моей семье не нужны проблемы. Я просто хочу выполнить свою часть сделки и жить в покое, и тишине.

Он встает.

Обходит стол и останавливается рядом.

Я верю, что мои руки на коленях не дрожат, потому что смотрю в одну точку перед собой и боюсь опустить взгляд.

Островский как-то по-барски похлопывает меня по щеке.

Сжимаю челюсти.

– Умница, Анфиса. Рад, что мы друг друга поняли. Я заехал забрать кое-какие документы, ужинай сама.

Когда он уходит, я медленно выдыхаю через нос.

Заставляю себя отнестись к случившемуся как к первой из множества психологических атак, которые мне предстоит выдержать, прежде чем все закончится.

Мне нельзя терять голову.

Тем более теперь, когда игра уже началась, а на моем поле до сих пор нет главного защитника.