Текст книги "Чужая игра для Сиротки (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

Глава шестая

Но сколько бы я не жмурилась, сколько бы не пыталась сделать вид, что сплю и смотрю один из тех слишком реальных снов, надорванный от боли и злости голос Орви никуда не девается.

– Матильда, ради Тороса, за что?!

Я прикусываю нижнюю губу и с ужасом открываю глаза.

Ничего не исправилось на этот раз – бедный милый Орви трясет рукой, на которой, даже в тусклом свете фонаря, ожог алеет уродливым красным пятном.

Опускаю взгляд на собственные ладони – на них нет и следа, даже намека на то, что там есть что-то, способное причинить такую боль. Это просто мои ладони – узкие, с короткими и не самыми идеальными пальцами, с маленьким шрамом на подушечке большого пальца правой руки.

И все. Ничего другого.

Но ведь…

Я поворачиваюсь на пятках и, стараясь заглушить голос разума, который вопит о том, что даже если я побегу со всех ног – ничего не изменится, все же бегу. Куда глаза глядят, лишь бы подальше оттуда, где могут быть люди, которым я способна причинить страдания.

Может быть, это какое-то проклятье? А что если в следующий раз я причиню вред абсолютно незнакомому человеку, если он просто случайно ко мне притронется?

Может быть, поэтому мои родители оставил меня под стенами монастыря?

– Матильда, стой! – кричит Орви.

Как бы быстро я не летела, он все равно догоняет меня.

Почти протягивает руку, чтобы схватить за плечо, но я успеваю вовремя остановиться и повернуться к нему лицом.

Дышу тяжело и испуганно.

В груди по-прежнему жжет так сильно, словно в ней дыра размером с кулак.

Орви все еще трясет рукой, но уже хотя бы не стонет от боли. Достает из-за пазухи платок и кое-как, помогая себе зубами, перевязывает несчастную ладонь. Я просто держусь подальше, потому что боюсь причинить ему еще большую боль.

– Матильда, ты это сделала. – Это вовсе не вопрос, а утверждение, которое звучит не очень успокаивающе. Как и его сосредоточенный взгляд. – Как?

Должна ли я все ему рассказать?

И если я все расскажу – как он распорядится этой правдой?

– Я… я… – заикаюсь, и пячусь, стоит ему шагнуть ко мне. – Пожалуйста, не подходи. Просто… стой где стоишь. Я не знаю, что будет. Я не понимаю, что это такое!

Голос срывается, потому что мне действительно очень страшно.

Раньше я по крайней мере никому не причиняла боль, а уродства, вдруг появляющиеся на моем теле, потом так же внезапно исчезали.

– Тебе нужно успокоится, – смягчается Орви. Даже пытается улыбнуться, но видимо боль напоминает о себе, потому что вместо улыбки получается кривой оскал, от которого у меня неприятные мурашки по коже. – Ты ведь не сделала это нарочно?

– Нет, никогда! Не тебя! Ты же…

Хвала Плачущему, я успеваю вовремя прикусить язык, но сказанного все равно достаточно, чтобы Орви смягчился и на его щеках мелькнул едва заметный румянец.

Я тоже осторожно выдыхаю.

Наверное, ему можно рассказать. Больше некому. Ведь он уже и так знает обо мне столько тайн, что расскажи он о парочке настоятельнице – меня бы просто заперли в комнате для молитв до конца моих дней.

– Ты никому не расскажешь? – спрашиваю я.

– Даже если бы ты превращалась в дракона – не рассказал бы!

У него такое открытое и честное лицо, что, наконец, исчезают все сомнения.

Неподалеку есть скамейка, куда мы садимся, словно заклятые враги – на разные края, держась подальше даже от намека на прикасновение.

Слово за слово, я рассказываю ему тот свой сон, который вижу так часто, что выучила наизусть. Очень странно, что я помню запах сырого сумеречного леса, пожухлой листвы, помню, что у женщины из сна, красивые белокурые волосы и идеально белая кожа, покрытая тонкими свежими царапинами. А мужчина ходит тяжело и жестко, и улыбка у него – недобрая.

Я помню, что они о чем-то говорят, но не разбираю ни слова.

Потому женщина бросает последнюю фразу и…

Тут я обычно просыпаюсь.

Орви слушает молча и ни разу не перебивает.

А когда заканчиваю, вдруг, немного смущенно, признается:

– Знаешь, я до сих пор вижу во сне похороны матери. И когда просыпаюсь – на душе такая тоска, словно это случилось вчера, а не годы назад.

Я знаю, что он хочет меня приободрить, и бесконечно благодарна.

Даже если бы он не открыл в ответ свою тайну, я бы все равно думала, что он самый лучший человек на свете. Потому что по крайней мере не пытается заклеймить меня проклятием.

И не пытается сдать ближайшему служителю Инквизиции.

Если бы кто-то из этих бессердечных всесильных в Артании людей узнал, что девчонка-монашка вот такое устроила, меня потащили бы на костер без суда и разбирательства.

Орви неожиданно встает, подходит ко мне и, опустившись на одно колено, говорит, глядя в глаза и прижимая к груди перебинтованный носовым платком кулак:

– Клянусь, что никогда и никому не расскажу твою тайну, Матильда. Унесу ее в могилу. Как и мою… любовь к тебе.

Я ужасно испугана.

Я не понимаю, кто я и за что мне все это.

Но когда мужчина, от которого дрожит сердце, признается в любви, даже монашки Плачущего пускают счастливые слезы и поскорее, чтобы не сгореть от стыда, прикладывают к пылающим щекам прохладные ладони.

– Я обязательно придумаю, как тебя спасти, – говорит мой милый Орви, и в знак клятвы очень целомудренно прикасается лбом к подолу моего платья.

***

До постоялого двора мы возвращаемся молча, держась друг от друга на расстоянии вытянутой руки.

Моя голова вся забита мыслями о том, какие книги можно поискать, чтобы найти там хоть что-то похожее на то, что происходит со мной. Но вряд ли там осталось хоть что-то «непотребное», после того, как настоятельница Элиза совершила акт карающей святости и чистоты.

Но ведь просто сидеть и ничего не делать, тоже нельзя?

Кто знает, что может случится в следующий раз.

– Дальше я сама, – останавливаюсь в паре домов от постоялого двора. Орви хмурится. Но я торопливо поясняю: – Если меня случайно хватились, то уже наверняка караулят у двери или за порогом. И тогда мне очень влетит. Но если меня увидят в компании мужчины – влетит вдвое больше.

Орви нехотя, но соглашается.

– Ты… снова на войну? – спрашиваю я, боясь услышать ответ.

– Нет, – недовольно морщит нос он. – Завтра вместе с отрядом отправляюсь в Роуг-Холл. Буду стеречь королевских невест.

Я что-то краем уха слышала об этой старой традиции, но не имею ни малейшего представления, как она происходит и где.

Но одной мысли о том, что мой Орви будет окружен первыми красотками королевства достаточно, чтобы мое только-только воспрянувшее духом настроение, тут же скисло.

– И это надолго? – с досады прикусываю кончик пальца, стараясь не представлять, какие они все красивые, в дорогих платьях, с идеально гладкими волосами и ароматными каплями на шее.

– На пару месяцев, если Его Величество король Эвин не влюбится сразу так сильно, что прикроет весь этот балаган через недельку-другую.

Судя по его недовольному тону, Орви охотнее бы снова отправился на поле боя, чем следил за тем, чтобы королевские невесты не повыдергали друг другу волосы.

Что ж, по крайней мере, он не будет рисковать жизнью.

– Я напишу отцу, – говорит Орви, когда приходит пора прощаться. – Он передаст весточку, когда привезет товары на обмен. Если успеешь – напиши хотя бы пару слов в ответ, чтобы я знал, что с тобой все в порядке.

Я быстро киваю, бросаю на него последний расстроенный взгляд и быстро, пока не разревелась, убегаю.

Странно, что здесь, когда до каменного двухэтажного здания, где мы обосновались на ночь, остается всего десятка два шагов, темно, словно в трольей пещере. Пытаюсь вспомнить, было ли так , когда я сбегала. Наверное, обратила бы внимание, раз это бросилось в глаза сейчас. А с другой стороны – я так спешила, что вообще не смотрела по сторонам.

Сбавляю шаг, как воришка, украдкой, пробираясь между каменными колоннами.

Остается совсем ничего, рукой подать.

Выдыхаю, мысленно радуясь, что не сбылся мой самый сильный страх – на крыльце постоялого двора пусто, в окнах второго этажа – темно.

Значит, мое отсутствие осталось незамеченным, и нужно бы…

Моя мысль так и остается незаконченной, потому передо мной, словно призрак из могилы, возникает какая-то тень и, прежде чем успеваю позвать на помощь, накидывает мешок мне на голову.

Мой крик тонет в нем, словно в непроницаемой пустоте, а еще я понимаю, что не могу двигать ни руками, ни ногами. И мое тело парализовало до состояния деревянной марионетки, которые стоят в витрине Торгового дома сестре Шварцберг.

Который берут под руки и куда-то кладут.

Мне очень страшно, потому что тряпка у меня на голове глушит не только мои крики, но и все остальные звуки снаружи. Я как будто стала глухой, немой и слепой. И вдобавок – куклой.

Глава седьмая

Мне так страшно, что я даже начинаю подумывать над тем, что причина моего паралича и слепогухонемоты – не в странном мешке, а именно в страхе. Потому что, как бы я ни старалась справиться с паникой, она подступает к самому горлу и неприятно щекочет кончик языка.

Плачущий, сделай так, чтобы на этот раз я действительно просто спала. Ну что тебе стоит, если ты всегда помогаешь всем нуждающимся, а я, как-никак, твоя невеста.

В памяти некстати воскресает сперва признание Орви, после которого моя несчастная голова пошла кругом, а потом тот «гвардеец», от одной мысли о котором, кажется, даже сейчас сжимаются колени, хоть я не то, что ногами – пальцами пошевелить не могу.

Кажется, Плачущий решил преподать мне урок смирения.

Проходит немного времени, за которое я успеваю понять, что меня определенно куда-то несут. Как какой-то тюк ткани, не очень заботясь о том, чтобы ничего мне не сломать.

Потом вроде кладут на лошадь – во всяком случае, меня трясет посильнее, чем когда наша телега подскакивала на колдобинах на дороге.

И все это время я не могу даже кричать и звать на помощь.

Потом все внезапно затихает. Я пытаюсь думать хотя бы о чем-нибудь, чтобы убедиться, что вообще жива. Потому что после Смутных времени, смерть перестала быть мгновенной и окончательной.

Что ж, по крайней мере, я вполне могу вспомнить, что делала накануне и даже год назад, и легко проговариваю четверостишия из молитвенников. Правда, только в своей голове, потому что до сих пор не могу даже пискнуть.

Когда, наконец, с моей головы снимают мешок – точнее, это больше похоже на вуаль, которую держит в руке тощий мужчина в черном – я сразу понимаю несколько вещей.

Во-первых, я сижу в каком-то очень зловонном и сыром подвале, где было бы совсем темно, если бы не засаленная масляная лампа на бочке в углу – единственном предмете «мебели» в этих поросших мхом четырех стенах.

Во-вторых, кроме меня в ней находится еще двое. Один с вуалью в руке, другой, судя по бугру вместо носа, с двумя тонкими ноздрями-щелями – н’дарец. А они, как известно, большие любители употреблять в пищу все, что не принадлежит их расе и не создано их великим богом-пророком Гхаркулом. То есть ничего удивительного, что эта двухметровая в ширину и в длину человекоподобная тварь смотрит на меня как на ужин.

И третье. Моя рука снова начинает чесаться совсем как в ту ночь, когда на ней проявились странные символы.

– Что я вам…? – Хочу спросить «сделала», но человеческим мужчина прикладывает палец к губам, намекая, что лучше бы мне помалкивать. И для убедительности как бы случайно отводит в сторону полу куртки, показывая рукоять кинжала.

Я очень боюсь.

Я так сильно боюсь, что начинаю жалеть о снятии паралича – по крайней мере, тогда я точно не так не тряслась.

Мужчина берет лампу, подходит ближе и подносит ее почти к самому моему носу. Резкий запах старого масла ударяет в ноздри, и я пытаюсь хоть как-то сдерживать жадные вздохи, чтобы мои легкие не обожгло изнутри.

Мужчина долго и пристально меня разглядывает.

Морщится, прищелкивает языком.

– Ты уверен, что это она? – спрашивает н’дарца.

– Переоделась, но точно она, – на ломанном общем отвечает здоровяк.

На всякий случай отползаю подальше, практически срастаясь со стеной.

Кому какое дело, переоделась я или нет?

Мужчина снова долго изучает мое лицо, и уже собирается что-то сказать, когда дверь за их спинами с громким лязгом распахивается, и в узком каменной коморке становится практически нечем дышать, потому что внутрь протискивается еще один н’дарец, даже больше и противнее первого.

Не очень ласково, сбрасывает на пол свою ношу.

Это – женщина. Почему-то сразу обращаю внимание на ее торчащие из юбок пышного платья туфельки. Они не просто дорогие и изящные, они – лучшее, что я вообще когда-либо видела.

И ткань ее платья – пурпурная, даже издалека как будто соткана из самого тонкого шелка.

Н’дарцы решили устроить пир на весь мир? И, кажется, я даже знаю, кто у них на десерт.

Мужчина поворачивается так, чтобы лампа светила в лицо «новенькой». На ее лицо накинута такая же вуаль, что была и на моем. Он сдергивает ее… и стены наполняются пронзительным визгом.

– Проклятье, да заткните ее! – ругается мужчина, втягивая голову в плечи.

Один из увальней несильно встряхивает девушку за плечо. Она ударяется затылком о стену и мгновенно затихает.

Честно говоря, мне становится легче, потому что моя голова едва не лопнула от этого крика.

Мужчина присаживается на корточки, отводит волосы от ее лица и громко вспоминает Хаос и некоторые мужские части тела.

Потому что – даже странно, что я сама не сразу это заметила – мы с ней похожи как две капли воды.

– Ну и что это, кости Хаоса, означает? – злым шепотом спрашивает н’дарцев, поднимаясь в полный рост. – Вы кого мне притащили?!

Оба пересматриваются и пожимают плечами.

– Кто из них Матильда?

Я икаю, и он тут же цепляется в меня взглядом. Снова сунет лампу к носу, хватает второй рукой за подбородок и вертит мою голову, как будто я игрушечная, и целости моей шеи ничего не угрожает.

– Ты – Матильда? – спрашивает с противным прищуром.

Очень хочется сказать, что меня зовут Мария или Маргарита, или Мойра, но если все это – какое-то испытание Плачущего, то лучше бы не врать.

– Да, – говорю противным писклявым голосом.

– Кто тогда она? – кивает на лежащую без сознания девушку. – Твоя марионетка? Иллюзия?

Марионетка? Я ни разу не видела, чтобы оживленные куклы были настолько похожи на живого человека. Но, справедливости ради, я вообще мало что видела, потому что живу в монастыре на самой окраине королевства, и прогресс идет к нам черепашьим ходом. Даже медленнее.

– Я не знаю, – говорю честно, надеясь, что Плачущий сжалится и закончит свои божественные причуды, чтобы показать своей невесте, как сильно она не права, мечтая вырваться из его веры.

Мужчина морщится, собирается что-то сказать, но в этот момент лежащая кулем девушка начинает шевелиться и слабо шепчет:

– Скажите им правду, госпожа.

Госпожа? Я? Какую такую правду я должна сказать?

Главный – так я мысленно называю мужчину в черном – снова поворачивается к ней. Точно так же, как и меня, хватает за лицо и придирчиво осматривает.

– Марионетка, значит… Хммм… – Он больше не кажется злым, наоборот, как будто доволен и не думает сомневаться в том, что теперь правда прямо у него на ладони. – Что ж, юная герцогиня Лу’На, – смотрит на меня через плечо, – если ты может позволить себе такие дорогие игрушки, то и за свою жизнь с радостью отдашь пятьдесят тысяч дублонов.

Пятьдесят тысяч?

Я даже близко не могу вообразить размер этой горы золота.

Но.

Погодите-ка.

Я никакая не герцогиня Лу’На!

Глава восьмая

Я собираюсь открыть рот и со всей ответственностью заявить, что все это – просто одна большая ошибка, но в этот момент у меня снова жжет в груди.

Один в один как было, когда Орви пытался меня поцеловать.

Только сейчас меня это не пугает, а даже радует, потому что, кажется, внезапный всплеск сама не знаю, чего – мой единственный способ хоть как-то выбраться наружу. Потому что у меня нет не то, что пятидесяти тысяч, но даже пару монет на дорогу, если я до утра не вернусь в гостиницу и сестры уедут без меня. Правда в таком случае, в монастырь лучше не возвращаться.

– Ты напишешь письмо. – Главный брезгливо и безразлично отпихивает девушку к стене и, подходя ко мне, нависает сверху уродливой вонючей тенью. – Скажешь, чтобы до завтрашнего заката твои няньки и мамки собрали всю сумму.

– Написать… кому? – с большой опаской спрашиваю я.

– Хватит притворяться, маленькая герцогиня, – неприятно скалится он, показывая местами очень щербатые зубы. – У меня шутки шутить никакого настроения нет. Вот получу золото – сразу подобрею и отпущу тебя к твоим куклам.

Я снова пытаюсь сказать, что он меня с кем-то путает – хотя догадываюсь с кем – но боль в груди становится настолько сильной, что у меня до немоты сводит гортань. Могу только мычать что-то невразумительное. Ему это не нравится: хмурится, качает головой, сквозь зубы шипит, чтобы прекратила.

Заносит руку.

Я с трудом прикрываю голову ослабевшими от страха и боли руками.

– Думаешь, я не знаю, какая ты крыса, маленькая герцогиня? – Вместо удара Главный с издевкой гладит меня по голове, но от прикосновения его пальцев так противно и мерзко, что уж лучше бы «вручил» оплеуху. – Так что давай без вот этого твоего бормотания: тебе дадут пергамент, ты напишешь под мою диктовку, и если завтра деньги будут там, где я скажу – твоя драгоценная жизнь будет в безопасности.

Я мотаю головой и случайно замечаю смотрящую на меня девушку.

Мурашки по коже – настолько сильно мы с ней одинаковые. Это словно смотреться в зеркало, на котором нет ни одного изъяна и трещины.

Она медленно мотает головой, поджимает губы.

Хочет, чтобы я молчала? Ну конечно, ей легко говорить, ведь это она, кажется, и есть та самая герцогиня, и пока меня принимают за нее, ее жизни точно ничего не угрожает. Кто станет ломать забавы ради такую красивую дорогую марионетку?

– Ну так что? – Главный хватает меня за подбородок и заставляет поднять лицо. Глаза у него мутные, противные. Хочется зажмуриться, лишь бы не видеть, но что-то подсказывает, что он будет не рад узнать, что на него противно смотреть. – Будешь славной маленькой герцогиней? Или я могу отправить вместо письма пару твоих отрубленных пальцев.

– Но я… – делаю слабую попытку казаться храброй, – не герцогиня…

– Шутить вздумала? – Его лицо вытягивается и покрывается белыми пятнами злости.

Он все-таки еще раз заносит руку и на этот раз я точно знаю, что удар будет для меня… очень болезненным.

– Моя госпожа… – слышу голос моего двойника, в котором раздражения больше, чем беспокойства.

Ну да, конечно, это ведь не она давала клятву никогда не врать своему суженому богу.

И это ведь не ее пальцы пообещали отправить в качестве доказательства.

В груди становится очень горячо, и на этот раз там как будто собирается огненный сгусток, который мне никак не удержать внутри. Это что-то очень горячее, злое, пульсирующее, как разрушение, если бы оно могло иметь физическую форму.

Я чувствую, как вся эта смесь растекается у меня под кожей и когда почти чувствую опускающийся мне на голову кулак, клокочущая злость яркой вспышкой вырывается наружу.

На несколько мгновений мир заполняется ослепительным белым светом, внутри которого нет ничего, лишь пара корчащихся от боли теней.

Мне тяжело и очень страшно, но если я и дальше буду просто сидеть, то, возможно, мой Плачущий бог больше никогда не протянет мне руку помощи. Это ведь его работа: сперва не дал мне совершить грехопадение, теперь – бережет от нелюдей.

Я едва в состоянии ползти, но интуиция подсказывает, что время неумолимо иссякает.

Что-то ведет меня. Подсказывает направление.

Не в сторону двери, а наоборот – в глухую стену.

Может быть, я стукнусь лбом о сырой камень и это будет лучшим уроком тому, что нельзя врать своему святому?

Когда вспышка медленно тускнеет, становится отчетлива видна огромная рваная дыра в стене. Выглядит это словно кто-то поработал тараном. Места не так, чтобы много, но я точно протиснусь наружу.

На четвереньках, как мелкая испуганная собачонка, переползаю на обратную сторону, вдыхаю чистый свежий воздух и, не глядя, просто несусь со всех ног.

Потому что кто-то уже бежит по моим следам.

– Стой, дура! – слышу женский окрик. – Стооооой!

Я выскакиваю в узкий переулок, оттуда – на вымощенную камнем главную городскую улицу. Уже так поздно, ни в одном окне не горит свет, а фонари горят через один.

Выдыхаю, на минуту сбавив шаг, потому что понятия не имею, где нахожусь и куда идти.

Меня притащили сюда слепую и глухую, как новорожденного котенка и, может, это вообще… какое-то очень далекое место?

– Стой! – снова кричит мой двойник, выскакивая из переулка. Останавливается, прижимает ладонь к боку и жадными глотками хватает воздух. – Ты же не знаешь куда идти, верно?

Хотела бы я знать, можно ли ей довериться. Но, по крайней мере, в той темнице мы с ней были в одинаковом положении пленниц.

– Что тебе нужно? – Всплескиваю руками. – Они приняли меня за… тебя?

Девушка кивает и, наконец, распрямляется.

Это ведь целая настоящая герцогиня, Плачущий помоги! А я ей «тыкаю» и даже не поклонилась в ноги.

Она, как будто прочитав мои мысли, подходит ближе и говорит:

– Можешь не переживать, что не по этикету. Если бы не тот взрыв за стеной – мы обе стали бы «герцогинями».

– Взрыв за стеной? – переспрашиваю я.

Но ведь…

– Ты не слышала? – искренне удивляется герцогиня. – Этот урод все-таки успел тебя ударить, бедняжка.

Я стараюсь думать максимально быстро.

В ту ночь настоятельница Тамзина ничего не увидела на моей руке. Ожог на ладони Орви был настоящим, но на моих руках не было даже легкого покраснения.

И вот теперь получается, что это не я была причиной белой вспышки, благодаря которой мы смогли сбежать, хотя я абсолютно точно уверена, что это была моя работа. Но герцогиня почему-то думает иначе.

Значит… я в относительной безопасности?

Потому что, если правда всплывет наружу, за мной явятся те, кого упоминают лишь шепотом и кем пугают непослушных детей.

Вездесущую Инквизицию.

Чтоб им пусто было.

– Кажется, был какой-то грохот, – говорю уклончиво.

– Спасибо, что была готова прикинуться мной, – напоминает герцогиня, но тут же добавляет: – Пусть и не достаточно самоотверженно.

– Мне просто очень дороги все мои десять пальцев, Ваша Светлость.

Она как будто недовольна моим ответом, но выдает ее лишь слегка сморщенный нос.

– Где ты остановилась? – спрашивает, парой движений приводя в порядок платье и прическу.

– В «Тихой пристани».

– Тогда тебе придется поторопиться, потому что это на другом конце города. – Герцогиня быстро рассказывает мне дорогу, и я стараюсь мысленно «записать» каждый поворот. Потом она все-таки подходит ко мне почти впритык и, заложив руки за спину, с минуту пристально изучает мое лицо. – Занятное совпадение, ты так не считаешь?

– Угу, – мычу в ответ.

На другом конце города, Плачущий помоги!

Если я не потороплюсь…

– И что, тебя тоже зовут Матильда?

Издаю еще один невразумительный звук.

Герцогиня прищелкивает языком и, даже не прощаясь, просто шагает в ночной туман за спиной.

А я со всех ног несусь в гостиницу.

Надеясь, что на этот раз без приключений.