Текст книги "Зеленый рыцарь"

Автор книги: Айрис Мердок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 39 страниц)

Тут Клемент не выдержал и воскликнул:

– Христа ради, скажите, чего же вы хотите!

– Хорошо, я скажу просто, что мне понравились эти люди. Они очень заинтересовали меня. Мне хочется, чтобы вы представили меня им. Мне хочется познакомиться со всеми вами поближе, хочется войти в ваш дружеский круг.

Клемент, крайне изумленный, невольно ужаснулся и охнул. Он глянул на Лукаса.

– М-да… – изрек Лукас и тихо рассмеялся, – Что ж, господин Мир, вы действительно в итоге оказались комедиантом!

Получается, что такая протекция является заменителем отрубленных рук!

– Верно, причем благоразумным и гуманным заменителем, как я полагаю. Конечно, мне неизвестно, насколько я, именно как личность, могу надеяться на радушный прием. Вы сами подарили мне некоторую надежду, упомянув о дружбе, щедрости, благотворительности. Что мне делать со всеми моими деньгами? Можно завещать их какому-нибудь учреждению. Но почему бы мне не попытаться сыграть роль богатого и щедрого дядюшки? Я ни в коем случае не имею в виду то, что собираюсь втереться в ваш круг, намекая на денежное вознаграждение! Мне лишь хочется, откровенно говоря, погреться в лучах любви. По крайней мере, найти нежную привязанность, дружеское отношение, обрести видимый шанс помочь людям, помочь, к примеру, этим детям получить образование. Мне не удалось создать такие ценности, я обычно тосковал в одиночестве. А с вашей помощью я могу обрести их уже в готовом виде. Вы понимаете меня?

После этой речи Мир повернулся к Клементу. При ближайшем рассмотрении большие глаза Мира оказались очень темными, почти черными. Клемент уже хотел согласиться, когда вмешался Лукас.

– Спасибо за то, что вы посвятили нас в историю вашей жизни, мы с интересом выслушали также ваши разносторонние размышления. А сейчас, пожалуйста, вам все-таки пора идти.

– Ты же не ответил ему! – сказал Клемент. – Он попросил тебя оказать ему услугу.

– Разумеется, я могу просто прийти и представиться сам, но будет гораздо лучше… – вставил Мир.

– В любом случае, вы остаетесь для меня темной лошадкой. Каковы ваши намерения? Нет, к сожалению, я не могу понять вас, – произнес Лукас.

– Будет гораздо лучше, если вы представите меня.

– Я чертовски устал от нашего разговора, слишком надолго он затянулся.

Лукас резко поднялся. Решительно пройдя к двери, он распахнул ее. Клемент поднял с пола фетровую шляпу и зонт и предложил их Миру. Мир взял их с улыбкой и легким поклоном.

– Не переживайте, это не к спеху, – успокоил он Клемента. Остановившись на полпути к двери, он спросил Лукаса: – Так как, вы будете содействовать мне или противодействовать?

Клемент думал, что Лукас взорвется от злости, но ошибся. Держа открытой дверь гостиной, тот ответил:

– Я подумаю.

– Я намеревался, – добавил Мир, – потребовать, чтобы вы сделали признание тем людям.

– Намеревались унизить меня? Смешать с грязью? Мне не свойственно смирение, как русским евреям.

– Откуда вы знаете, что не свойственно? Впрочем, подумаю об этом позже. Меня тоже одолела усталость. Я навещу вас в понедельник в это же время. Будьте, пожалуйста, дома. А до тех пор прощайте. Кстати, меня зовут Питер.

Питер Мир удалился, Лукас сел на край стола. Он вновь рассмеялся. Клемент следил за братом с тревогой и удивлением.

– Это неописуемо смешно! Он хочет войти в наш семейный круг, хочет заручиться нашей поддержкой, привязанностью, гостеприимством, хочет завоевать любовь. Ах, как трогательно! Кто знает, возможно, он решил купить благосклонность одной из наших девочек!

– Тебе не следовало показывать ему эту биту.

– Может, и не следовало. Мне показалось, что как раз такую просьбу я должен удовлетворить!

– Тебе нужно избавиться от нее, уничтожить, вообще ее уже не должно было существовать… как и меня. Но, Лук, как же мы поступим? Ты сказал, что подумаешь…

– Ах, да пусть он получит желаемое! Почему бы ему не познакомиться со всей этой очаровательной компанией? Полагаю, это великолепная идея!

– Но мы совсем не знаем его… и он так страшно угрожал тебе… ты же сам обвинил его в склонности к терроризму, возможно, он буйнопомешанный.

– О да, он действительно опасен, он очень опасен. Я с радостью поверил, что наконец он хочет то, что я могу ему дать! Ты говорил, что видел, как он ошивался возле твоего дома и глазел в окна наших друзей, бедняга! Я помогу ему разочароваться в нашей компании! Какое бесценное решение!

– Но он сказал, что хочет твоего признания перед ними…

– Признания в чем, дорогой мой?

– Ну ладно, но он сам может все рассказать… ты же не заставишь его молчать?

– Пусть себе болтает, они не поверят ему, будут думать, что их ввели в заблуждение, они ничего не поймут, и тебе придется об этом позаботиться.

– Мне?

– Да. Я научу тебя, что надо делать.

Тесса Миллен устроилась на стуле напротив Харви, который сидел на ее кровати. Они разговаривали.

– Это своеобразная философия! – воскликнул Харви в какой-то момент.

За окном сгустились вечерние сумерки. На прикроватном столике горела низкая лампа с пузатой голубой ножкой и желтым абажуром. Слабый ветер задумчиво дребезжал стеклами в разболтанных оконных рамах. Костыли Харви стояли у стены. Кожа его больной ноги побелела от слоя увлажняющей и густой целебной мази. Тугая повязка теперь закрывала только лодыжку и половину стопы. Свободный ее конец, припухлый и покрасневший, выглядел жалко. Харви закатал брючину и сбросил не по размеру большую комнатную туфлю. Ловко подняв травмированную конечность Харви, Тесса пристроила ее себе на колени и накрыла прохладной рукой воспаленные несчастные пальцы.

Затем, сняв руку с его пальцев, Тесса осторожно опустила на пол ногу Харви.

– Да, и обман этих бедных девственниц? – сказала она.

– Не смейся. Все равно я уже передумал.

– Вот и отлично, мой мальчик.

– Я не могу влюбиться, просто не способен, не могу даже представить этого.

– Да ладно, не скули. Влюбленность угрожает страшными бедствиями, типа секса и женитьбы. Конец свободы, конец романтики. Не спеши. Продолжай поддерживать романтические дружеские отношения.

– Как с тобой? Ты считаешь, что я гей?

– Нет, просто ты перепил холодного молока. – (Так она образно отозвалась об «этих девственницах».) – Ты даже не понимаешь, что как сыр в масле катаешься. Расслабься. Занимайся делом, думай, учи языки, читай прозу, поэзию, пиши стихи, покоряй сердца людей, заведи кучу верных друзей, демонстрируй свою красоту. Юность – это прекрасный зеленый луг. Резвись на нем.

– Резвость наверняка подразумевает секс.

– Вовсе нет, таким заблуждением страдает вся молодежь. Вы еще не вкусили множества возможных радостей вашего возраста. Позднее ты оглянешься назад и удивишься, почему же так мало пользовался драгоценной свободой. Секс означает беспокойство, страх, зависимость. Он чреват состоянием вынужденной враждебности, неусыпным ожиданием подвоха.

– Я чувствую, что безнадежно отстаю. И не только из-за ноги… Она подобна симптому, или ярлыку, или символу. Неладно что-то в моей душе. Полученная мной травма показывает, какова моя сущность. Я уже начал набирать вес. Мне нужна помощь.

– Займись чем-нибудь полезным. Повидай мать. Она как раз нуждается в помощи.

– Ладно, ладно! Ты виделась с Лукасом?

– С этим затворником? Нет. А с чего вдруг ты вспомнил о нем?

– Ты знаешь, что он вернулся?

– Естественно. Уж не воображаешь ли ты, что он сможет помочь тебе?

– Мне вроде как хотелось повидать его. По-моему, мне станет лучше, если я… просто… встречусь с ним.

– Он доведет тебя до слез. Лучше уж прижмись к большой черной скале.

– Ты же говорила, что он настоящий человек.

– Именно так и поступают настоящие. Вот, кстати, можешь порасспрашивать о нем свою мать.

– Зачем? Что она может знать?

– Ну, скажем, то, что известно всем и каждому.

– Я чувствую себя оторванным от мира.

– Такие мысли порождают желание жаловаться на жизнь.

– Возможно, мне необходимы слезы, которые поможет мне пролить столкновение с настоящим человеком. Вот ты настоящая. Тесса… если бы ты только смогла… помочь мне…

– Ты имеешь в виду прямо сейчас? Ты подразумеваешь ту помощь, о которой говорил раньше?

Раньше Харви говорил, как ему хочется, чтобы Тесса помогла ему постичь тайны секса.

– Да, и могу сказать это опять, наверное, я подразумеваю именно то, о чем говорил раньше.

– Определись наконец, чего же ты хочешь.

– Да я уже определился.

Они сидели, глядя друг на друга. Видимо, опять зарядил дождь. Казалось, он окружил эту комнатку со всех сторон. Харви слышал его мягкий непрерывный шелест. Подобно стрекозе с огромными фасеточными глазами, он вдруг увидел всю эту комнату целиком: убогие стулья, обшарпанный комод, мятые тонкие занавески, вздрагивающие от вечного сквозняка тихо дрожащих окон, маленькую пузатую голубую ножку лампы, покрытый слоем пыли желтый абажур, припертую к стене двуспальную тахту, на которой сидел он сам, машинально терзая пальцами край выцветшего уэльского пикейного покрывала. Он наконец заметил, что в его руках темнеют оторванные пыльные помпончики, и незаметно бросил их на пол. Харви увидел Тессу, склонившуюся вперед и сложившую на коленях длинные руки, ее старый поношенный твидовый жакет, коричневую блузку с расстегнутым воротничком, толстые, заправленные в ботинки брюки. Коротко подстриженные светлые прямые волосы придавали ей вид, исполненный властного спокойствия, схожего с безмятежностью сивиллы, которая сквозь тысячелетия взирает на глупую тоскливую беспомощность смертных мужчин. Ее губы задумчиво приоткрылись, серые глаза прищурились, а устремленный на Харви взгляд выражал мягкую непредсказуемую жалость высшего существа. Застывшему на кровати Харви внезапно захотелось опуститься перед ней на колени и поцеловать ее длинные руки. Ему хотелось стонать и плакать. Он подумал:

«Неужели наконец во мне проснулось то самое?»

– Да, да. Но прости меня, – сказал Харви.

– Не глупи. Что ж, тогда поднимайся. Придется раздеться, как ты понимаешь. А как поживает твоя нога? Сейчас не беспокоит?

– Нет. Так ты не возражаешь?!

– Нет, конечно, глупый!

– А вдруг кто-нибудь придет?

– Никто не придет.

Избегая друг друга, они передвигались по маленькой комнате. Харви подумал, что это похоже на шахматную партию. Тесса откинула пикейное покрывало и одеяла и села на край дивана, чтобы снять ботинки. Харви, продолжая стоять, следил за ее манипуляциями. Он снял куртку. Слегка отступив назад, он подавил желание болезненно поморщиться. Харви успел забыть о ноге. Сев на один из неустойчивых расшатанных стульев, он снял ботинок и носок со здоровой ноги. Тесса уже успела снять ботинки, носки, жакет и брюки. Харви начал медленно спускать свои брюки.

«Вот сейчас она снимет трусики», – подумал он.

Живя в семейном кругу среди девочек, он часто видел их раздевающимися, даже раздетыми во время летних каникул у моря. Он часто следил за процессом их раздевания, до того как время, наложившее табу, не предписало им сначала скрывать ножки под юбками, а потом уже снимать трусики. Это заинтересовало его только ретроспективно. Гораздо позже, вспоминая те детские времена, он стал понимать, что именно то действие, те легкие скрытые телодвижения вызывают у него какой-то сильный, почти священный трепет. Даже само слово «трусики» оказывало на него харизматическое воздействие, подобное религиозному ритуалу или молитве. Осторожно, но быстро, держа на весу больную ногу, он стащил с себя трусы вместе с брюками и вдруг увидел, что Тесса уже разделась и смотрит на него, оставшись в одной довольно просторной и длинной блузке, которая, как он теперь заметил, имела не коричневый, а скорее оливковый цвет, очевидно, она была куплена в магазине военного обмундирования. Просто военная рубашка цвета хаки. Харви натянул как можно ниже свои собственные рубашку и майку. В комнате было прохладно. Рубашку Тесса не сняла, а лишь расстегнула. Под ней не было никакой сорочки. Вновь глянув на Тессу, Харви подумал, что сейчас она поднимет его на смех. Возможно, вообще все закончится приступом безумного смеха. Секс представлялся смешной, смехотворной нелепостью. И как только он влип в такое абсурдное положение?! В какое-то мгновение они действительно могли прыснуть со смеху, но словно по молчаливому уговору не рассмеялись, а мягко улыбнулись друг другу, как припоминал позже Харви. Их улыбки были наполнены глубокой и смешанной грустью. Харви почувствовал близость слез.

Она забралась на кровать к стенке и села, подтянув к себе колени.

– Тесса, ты не будешь возражать, если я тоже оставлю рубашку, просто для начала…

– Совершенно не возражаю! Харви, что бы ни случилось, не надо переживать. Иди сюда.

Он уперся коленом в край кровати, потом неловко прилег, и она опустилась на спину, вытянувшись рядом с ним, по-прежнему оставаясь в расстегнутой оливковой рубашке. Сама эта рубашка теперь тоже казалась чем-то священным, словно она надела ее для своеобразного ритуала, проводимого в безмятежном спокойствии великого храма. Харви осознал близость грудей Тессы, внезапно возникших перед его глазами, потрясающе бледных и светящихся слабым светом. Его здоровая нога прижалась к ее бедру, он ощутил подол рубашки, когда начал поворачиваться, осторожно перемещая больную ногу. Стрела боли пронзила бедро Харви. Он помедлил. Потом, собравшись с духом, просунул одну руку под податливо изогнувшуюся спину Тессы и, опустив тяжелую голову на ее теплую и мягкую грудь, другой рукой развел полы оливковой рубашки. Харви робко пробежал пальцами по ее обнаженному телу. Так они и лежали в тихом оцепенении, глубоко дыша. Потом, слегка сдвинувшись вниз, Тесса приподняла его голову, и дыхания их приоткрытых губ смешались. Вытаскивая руку из-под ее талии, Харви подумал: «Вот черт, как же мне теперь избавиться от рубашки и майки?» Неловко орудуя одной рукой, он тщетно пытался справиться с непослушной одеждой. Бешено стучало чье-то сердце. Блуждающая рука Тессы слегка коснулась его гениталий, и он мельком увидел ее закрытые глаза, когда их губы встретились. Харви вдруг осознал, что весь дрожит.

«До чего же нелепы, неудобны и просто смехотворны все эти неуклюжие попытки. Наверное, мы напоминаем двух пытающихся спариться роботов», – подумал он, подавляя желание оттолкнуть ее.

Почувствовав его зарождающийся протест, Тесса слегка отстранилась. Их губы разъединились, глаза открылись, а руки замерли, прекратив блуждания.

«Нет, это не страсть, – пронеслось в голове у Харви, – это страх, это жалкая презренная робость. Мне холодно, я ни на что не способен, ничего не получится, в такой ситуации меня можно принять за кастрата».

Он лег на спину.

– Прости, – сказал он, – у меня разболелась нога.

– Просто полежи немного спокойно, – тихо посоветовала Тесса.

Какое-то время они лежали рядом, бок о бок. Потом оба издали глубокие вздохи.

«Уж не смеется ли она? – подумал Харви, – Нет, она улыбается, я знаю, она мягко улыбается. Она божественна, а я не могу удовлетворить ее, не смею даже прикоснуться как следует. Почему же все так чертовски сложно, ведь любые другие твари спариваются с естественной легкостью!»

Он еще немного отодвинулся, и тяжеловесная травмированная нога свесилась с дивана, ее прошила судорожная боль. Харви приподнялся, спустил на пол ноги и, склонившись вперед, спрятал лицо в ладонях.

Он почувствовал, как Тесса проскользнула мимо него. Она встала, застегивая оливковую рубашку, накинула черно-белое кимоно и подпоясалась. Теперь Харви увидел ее улыбку.

– Извини, Тесса, во всем виновата моя идиотская нога. Нет, я сам идиот, я же говорил, что обречен на провал. Мне ужасно жаль. Я не смог… Ничего не получилось.

– Ты думаешь, что ничего!

– Я просто доказал, что ни на что не способен.

– Попробуй понять, ты узнал нечто важное. Дело не только в мужских или женских навыках, не только в своеобразии мужских и женских ролей. Лишь изредка возникают между людьми добрые отношения, любовь и доверие. Любовь необычайна, необычайны и проявления любви. Я искренне благодарна тебе.

Харви схватил свои брюки и поспешно натянул их, ловко пристроив перевязанную ногу в специально сделанный в брючине разрез.

«Что же все это значит? – смятенно думал он, – За что она благодарна, неужели это было похоже на любовь? Как же зарождается любовь? И что же я все-таки сделал? О господи!»

– Это я очень благодарен тебе… – запинаясь, произнес он, глядя на бледные голые ноги Тессы, – Я понимаю, как это важно, ну, то есть полезно, то есть я очень рад, я почувствовал… ты просто великолепна… Наверное, я надеюсь, в дальнейшем все будет легче, в общем, необязательно между нами… но я уверен, что узнал нечто важное… извини, я несу чушь… но уверен, ты поймешь. О черт, извини, это все моя вина!

– Нет тут никакой вины. Ты сделал важный шаг. Мы стали ближе друг другу, мы ведь друзья, а друзья помогают друг другу, друзья доверяют друг другу, друзья любят друг друга. Мы не забудем этого общего испытания.

Харви уже надел брюки, куртку и носки и лихорадочно натягивал ботинок и туфель. Он застонал от досады.

– Но мне же не удалось!..

– Ох, замолчи, Харви. У тебя все в полном порядке. Ты молод, перед тобой открывается великолепная жизненная перспектива. В случае необходимости ты всегда найдешь меня здесь, только и всего. А пока уходи.

Тесса сидела на одном из стульев, сложив на коленях узкие длинные руки.

– Ты ангел, – сказал Харви.

Упершись рукой в пол, он неловко опустился на одно колено. Вдохнув аромат свежей и чистой невинности, запах шелковистого кимоно, он погладил ее руки и поцеловал ноги.

Харви вызвал шикарно оборудованный, хорошо освещенный лифт. Вставив многочисленные ключи в разнообразные замочные скважины, он вошел в роскошные апартаменты Эмиля. Он устроил в квартире полную иллюминацию, потом тяжело плюхнулся в одно из кресел Эмиля, сделанных в стиле чиппендейл. Рассеянный, блуждающий взгляд Харви скользил по богемскому стеклу, серебряным кубкам, фигурке алебастрового Будды, по табакеркам восемнадцатого века и персидским коврам, по картинам Кайботта, Нольде и Боннара. Ему вспомнилась предыдущая встреча в доме Тессы, когда они сидели рядом на диване, соприкасаясь рукавами, храня молчание и неподвижность, как две статуи. Неужели тогда все и началось? Но что же произошло? И у кого из них возникла эта идея? Почему же она сидела с такой грустной и отстраненной ангельской улыбкой? Неужели потому, что между ними не возникло любви? На что же она тогда надеялась? О господи, какую же отвратительную путаницу он устроил! Харви встал, достал из бара Эмиля солодовое виски и налил его в один из уотерфордских бокалов. Вскоре ему немного полегчало. Он решил пойти спать. Раздевшись, Харви залез в кровать и выключил свет. Его сразу охватило приятное сонное забытье. Его глубокое дыхание выровнялось, он лежал на спине, уплывая на крыльях морфея.

«Ангел успокоил меня, – подумал он, – все прошло на редкость прекрасно».

– Мне надо кое-что сообщить тебе… и кое о чем попросить.

Клемент заехал к Луизе. Только вчера произошла последняя «манифестация» – так назвал ее Лукас – Питера Мира. Утром Клемент позвонил Луизе и спросил, сможет ли она сегодня днем уделить ему время. Помимо воли он говорил весьма напыщенным и загадочным тоном. И сейчас, при встрече с ней, осознал, что ведет себя еще более таинственно.

В этот субботний день весь дом, казалось, был взбудоражен деятельной жизнью девочек. Сверху, из мансарды, доносился ритмичный звук передвижений Мой. (Странно, удивился Клемент, неужели она танцует?) На нижнем этаже Сефтон гремела на кухне тарелками. В Птичнике приглушенно пела Алеф, порой касаясь клавиш и извлекая из них легкие, почти соловьиные трели. Клемент не узнал исполняемую песню.

Луиза выглядела оживленной и подтянутой, она даже припудрила лицо, хотя обычно редко проявляла заботу о его состоянии. Стоя рядом с ней около окна ее спальни, Клемент почувствовал слабый запах этой пудры. Она нарядилась в прямую твидовую юбку, плотно облегающий жакет и белую блузку с отложным воротником, подчеркивающим изящную шею. Ее пальцы поигрывали концами этого воротника, то приглаживая, то приподнимая их. Клементу даже показалось, что, слушая его туманное, но взволнованное вступление, она слегка покраснела и оживленно сверкнула глазами. Неужели Луиза надеялась услышать от него нечто важное и, вероятно, совсем не то, что он собирался сказать? Клемент смущенно умолк, раздумывая над этим вопросом. Возможно, она ожидала, что речь пойдет об Алеф?! В этот момент слова песни Алеф стали очевидными: «Томленьем объята влюбленная дева, вздыхает и бродит как тень…» [45]45
  Начало вступительной арии из английской оперетты «Лейбгвардейцы», написанной либреттистом Уильямом Гилбертом (1836–1911) в содружестве с композитором Артуром Салливеном (1842–1900).


[Закрыть]

«Ну вот, – подумал он, – теперь я огорчу еще и Луизу, развею ее надежды, и вообще все это чистое безумие… Безумный Лук, и тот странный воскресший тип тоже безумен!»

Рука Клемента машинально поправила галстук. Он также был нарядно одет.

– Понимаешь, Луиза, – смущенно произнес он, – произошла одна странная и даже непостижимая история, возможно, она тебе вовсе не понравится.

– Да?

– Она касается Лукаса.

Пальцы Луизы оставили в покое воротник, она прижала руку к горлу, потом машинально расстегнула верхнюю пуговку блузки. Озадаченно нахмурившись, Луиза отступила на шаг в сторону.

Клемент, смутно понимая, что допустил какую-то ошибку, быстро продолжил, переходя на более легкомысленный тон, хотя и чувствовал, что это совершенно неуместно.

– В общем, произошло нечто на редкость удивительное. Ты помнишь, что Лукас случайно убил одного парня? Ну конечно, ты помнишь, что я говорю… Так вот, оказалось, что он вовсе не умер, он выжил, полностью поправился и зашел повидать Лукаса. Ну разве это не потрясающе?

– Он не умер? Почему же сообщили о его смерти и подняли весь этот шум?

– Он находился в крайне тяжелом состоянии, и все решили… ну, понимаешь, бывает, что люди выглядят как мертвые… пульс не прослушивается и так далее… честно говоря, подробностей я не знаю… Просто все подумали, что он умер, а он находился, как это называется, в состоянии клинической смерти, но ему удалось выкарабкаться.

– Но когда же это произошло? Почему сразу не сообщили Лукасу? Почему врачи не сообщили ему?.. Вот бедняга, столько времени терзался из-за убийства, хотя на самом деле никого не убил…

– Не знаю, когда это произошло, но, в любом случае, Лукас же сразу уехал, он исчез, как ты помнишь… Наверное, ему пытались сообщить, но не застали никого дома… и впервые Лукас обо всем узнал, когда этот человек вдруг явился к нему собственной персоной.

– Слава богу! – воскликнула Луиза.

Она опустила руку и облегченно вздохнула, сопроводив выразительным жестом испытываемую радость. Слегка раздвинув занавески, она отошла от окна и присела на стул.

– Клемент, милый, – сказала Луиза, аккуратно расправив на коленях твидовую юбку, – спасибо за столь приятное сообщение, я расскажу эту новость всем остальным. Какое же большое облегчение, наверное, испытал сам Лукас… и все мы… просто чудесная новость! И как замечательно, что тот несчастный мужчина выздоровел! Спасибо, что ты зашел… это Лукас попросил тебя зайти?

– Да, но…

– Я напишу ему письмо. Или заеду к нему… через некоторое время… как прекрасно, что весь этот ужас завершился такой чудесной новостью.

– Возможно, еще не завершился, но…

– Этот человек оказался вовсе не грабителем, правда, и не проходимцем каким-нибудь?

– Нет, конечно нет… он совершенно невинный, все это установили еще в суде, вся эта история оказалась ужасной ошибкой.

– Почему же ты думал, что мне может не понравиться твое сообщение?

– Сам не понимаю, почему я так сказал, наверное, это глупо… и тут нет ничего страшного… совсем ничего… в общем, он хочет познакомиться с тобой и с девочками.

– Кто, милый?

– Тот мужчина, раненный Лукасом парень.

– А с чего, собственно, ему захотелось познакомиться с нами? Как он вообще узнал о нашем существовании?

– Это звучит странно, но когда он отправился разыскивать Лукаса, чтобы успокоить его, то Лукаса не оказалось дома, и тогда он стал разыскивать его знакомых. Он подумал, что Лукас мог решить погостить у них…

– Но как же ему удалось узнать о нас?

– Он нашел мой телефон в справочнике, а потом, видимо, проследил за мной…

– Но почему он не поговорил с тобой?

– Не знаю, может, ему помешала застенчивость или он хотел дождаться возвращения Лукаса.

– Наверняка чтобы преподнести Лукасу такой совершенно очаровательный сюрприз… Я могу понять его.

– Да-да, что-то в этом духе…

– То есть ты подразумеваешь, что он следил за нами… как странно… тогда, по-моему, я видела его… он бродил под окнами в мягкой фетровой шляпе и с зеленым зонтом…

– Точно, это он.

– Я слегка испугалась. Так значит, это был тот бедняга! Как интересно! Да, я понимаю, он дожидался Лукаса… это слегка таинственно, и в то же время… а теперь, значит, он хочет познакомиться с нами… но зачем?

– Ну, по-моему, это своего рода каприз, он просто заинтересовался вами, считает вас очень милыми и традиционными…

– Традиционными?

– Я имел в виду традиционность семейной жизни, он счел, что у вас прекрасная, добрая семья. А у него нет ни семьи, ни друзей, он одинок, и ему лишь хочется выразить вам восхищение. Вы ведь можете оказать ему эту маленькую услугу? Мне подумалось, что вы не откажетесь увидеться с ним, и я знаю, что вы отнесетесь к нему по-доброму, он довольно застенчив, слегка неловок и медленно соображает…

– Медленно соображает? Ты хочешь сказать, что он слегка заторможен? Возможно, он все-таки повредился умом?

– Нет-нет, он вполне здоров, просто излишне робок и не уверен в себе.

– Если его визит ограничится одним приветствием… Он хочет познакомиться со мной или и с девочками тоже?

– На самом деле он хочет увидеть всю нашу милую компанию, которую уже успел узнать, пока дожидался Лукаса. Он хочет повидать и Харви, и Беллами, что-то вроде маленького праздничного сбора.

– Ты имеешь в виду вечеринку, чтобы все собрались у нас? Это уже серьезнее…

– Ну, если ты не возражаешь.

– Так сразу не знаю, что и сказать. Его желание кажется довольно странным, я надеюсь, что он не свихнулся… Ну да ладно, если уж тебе этого хочется… Только сообщи нам заранее, когда наметишь день этой встречи. А вот и звонок! Я жду Харви, он звонил по телефону, и мы пригласили его на обед. Кстати, когда ты сводишь девочек на «Волшебную флейту»?

Благодаря пристройке, сооруженной почти сразу после переезда в этот дом, большая, почти как Птичник, кухня выглядела очень просторной. Такое впечатление складывалось еще и в результате педантичности Сефтон, идеальной аккуратистки. Луизу постепенно, как обычно выражалась Сефтон, «отстранили» (очень тактично, конечно) от большинства кухонных дел. Ей разрешалось готовить себе вечерний чай или ранний ужин, а зачастую просто выкладывать на тарелку или разогревать приготовленные полуфабрикаты. Обычно на кухне заправляли Сефтон и Мой. Завтрак никто толком не готовил, каждый проглатывал что-нибудь наспех. К обеду относились более серьезно, но только по выходным. Вечернее чаепитие, если оно бывало, состояло из чая и имеющегося в наличии печенья. А вот ужин всегда был (особенно для девочек) главной и серьезной трапезой. Луиза иногда, теперь все реже, присоединялась к ним, по приглашению или по ее собственному желанию. В будние дни Мой обедала в школе, а Сефтон и Алеф, занимавшиеся в городе, перекусывали сэндвичами; если же девочки сидели дома, то подкреплялись бутербродами с сыром и яблоками.

В центре комнаты поблескивал широкий, идеально чистый стол. Вдоль одной стены тянулся высокий буфет с открытыми полками. Скатерть появлялась только для приема гостей. Объемистый холодильник был раскрашен Мой в сине-зеленые цвета. В кухне также стояла стиральная машина и (несмотря на упорные протесты Мой) посудомоечный агрегат. Интересы Мой (поборницы искусства) до некоторой степени шли вразрез с интересами Сефтон (поборницы порядка), потому как у Мой имелись любимые тарелки, чашки и кружки, которые надлежало мыть только вручную. Выбор ножей, вилок и ложек также был индивидуальным. В результате неизбежных убытков или битья посуды (несмотря на все старания поборниц искусства и порядка) в доме не было ни одного полного сервиза. Мой нравилось такое положение дел, которое лишь подчеркивало ее индивидуализм. Она придерживалась строгих взглядов по поводу расположения на открытых полках буфета конкретных тарелок и плошек и соблюдала строгий порядок на стойках с чашками и кружками. Подобные расстановки, которые постоянно варьировались, Сефтон должна была точно запоминать, в противном случае она получала суровые выговоры за случайные ошибки. Мой и Алеф любили заглядывать в антикварные лавки и обычно, конечно при условии, что он был очень дешевым, покупали симпатичный фарфор. Такие новые поступления вызывали порой длительные, напоминающие сражения дебаты, которые завершались удалением некоторых былых фаворитов в недра закрытых полок. Мытье посуды в раковине или в машине происходило после каждой, пусть даже легкой, еды, и вся кухонная утварь, включая чистейшие кастрюли, убиралась на свои места в буфет или в просторную кладовку, а стол, с которого сразу все убирали, тщательно отмывался щетками и вытирался. В этой повседневной и неизменной деятельности Алеф играла мимолетную, хотя и благоразумно постоянную роль, появляясь время от времени на кухне и спрашивая сестер: «Могу ли я вам чем-нибудь помочь?»

Предупрежденная о гостях Сефтон накрыла стол лучшей скатертью (огромных размеров полотнище приобрели на распродаже в «Либертиз» [46]46
  «Либертиз» – большой лондонский универсальный магазин одноименной фирмы.


[Закрыть]) и водрузила на буфет, принесенный из Птичника, белый цикламен. Один дополнительный стул она притащила из прихожей, а второй – из своей спальни. Самые крепкие и удобные стулья предоставили Клементу и Харви. Луиза сидела во главе стола, справа от нее устроился Клемент, а слева – Харви. Рядом с Клементом сидела Алеф, рядом с Харви – Мой, на другом конце стола, поближе к плите, устроилась Сефтон. Главным блюдом (творение Мой) был пирог с начинкой из моцареллы и шпината, также на столе стоял салат. Для «плотоядных» гостей срочно закупили немного холодного языка и салями. На десерт приготовили сладкий пудинг с патокой и мороженое (которое вообще-то полагалось подавать к ужину). Меню разнообразили «уэнслидейл» – сыр типа рокфора – и яблоки «оранжевый пепин Кокса» (появившиеся наконец в продаже). Алкогольные напитки отсутствовали. Алеф предложила сбегать и купить что-нибудь, но ее предложение не встретило одобрения. Луиза держала немного хереса для особых случаев, но, смущенная и озабоченная последними новостями, не нашла повода предложить его. Исключительно странная история Клемента привела ее в недоумение, но она не успела выяснить все вопросы, так как пришел Харви. Луизу взбудоражило и огорчило то, что Клемент с такой поспешностью выложил всю эту историю и предположил, что она согласится встретиться с этим таинственно уцелевшим чудаком. Конечно, она испытывала чувство любопытства, но к нему примешивалась безотчетная тревога, даже раздражение. Какого рода должен быть этот прием или встреча, много ли соберется народа, нужно ли готовить закуски и напитки? Будут ли Лукас и его «жертва» произносить речи? Раз придет Беллами, то Мой и Анакс должны отсутствовать, если, конечно, не удастся оставить Анакса под присмотром экономки Адварденов, хотя еще не известно, согласится ли на это Мой. Луизе не понравилось желание этого одинокого незнакомца. У нее и без него хватало проблем. Возможно, он нуждается в сочувствии или деньгах. Не станет ли он без конца надоедать им? Луиза также заметила, что Харви расстроило присутствие Клемента. Очевидно, он надеялся поболтать с Луизой наедине да вдобавок забыл, что сегодня суббота, и смутился, обнаружив дома девочек, уже планирующих, как они будут развлекать его. Клемент, в свою очередь не обрадованный приходом Харви, также выглядел удрученным и был явно не расположен к жизнерадостной застольной беседе. Девочки интуитивно почувствовали некоторую холодность обстановки, по тайному обмену выразительными взглядами между Сефтон и Мой было очевидно, что они не понимают, в чем именно сложность ситуации. В садике за окнами кухни темнели два одиноких деревца – береза и вишня. На оставшихся листьях березы в осеннем ясном воздухе поблескивали голубовато-оранжевые капли дождя, вобравшие свет просачивающихся сквозь облачную вуаль солнечных лучей. Не изменяя своим привычкам, Мой и в этот раз открыла окно. С улицы доносился тихий шум транспорта, время от времени перемежающийся со щебетом и отрывистыми трелями птиц из их садика или с других деревьев, высившихся на соседних участках. Нахохлившиеся и промокшие дятлы сушили потемневшие перышки, отдыхая на кирпичных оградах.