Текст книги "Зеленый рыцарь"

Автор книги: Айрис Мердок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 39 страниц)

В этот момент дважды прозвонил дверной звонок. Эти два коротких звонка почему-то показались на редкость властными. Лукас нахмурился.

– Кого еще черт принес?! – с отвращением воскликнул он, – Наверняка одного из них. Кто бы там ни был, скажи, что я не желаю никого видеть.

Раздалась третья, на сей раз длинная трель.

Выйдя из комнаты, Клемент прошел по коридору к входной двери. Он подумал, что, наверное, это кто-то из «семейного круга», возможно, Луиза. Эта мысль не порадовала его. Он открыл дверь.

На ступенях крыльца стоял человек с зеленым зонтом. Это был высокий мужчина в мягкой фетровой шляпе. Клемент узнал гостя. Этот человек дважды был замечен около его дома, видимо, поджидал кого-то.

Незнакомец пристально взглянул на Клемента.

– Здесь живет профессор Граффе? – спросил он с легким акцентом, происхождение которого Клемент не смог определить.

– Да.

– Я хотел бы повидать его.

– Сожалею, – мгновенно ответил Клемент, – но он занят и никого не принимает.

– Полагаю, меня он захочет принять. А я определенно буду рад увидеть его.

Клемент испытывал сильное недоверие к незваному гостю.

– Мне очень жаль, но вы пришли в неподходящее время.

Он начал закрывать дверь, но она наткнулась на какое-то препятствие. Шагнув вперед, мужчина поставил на порог ногу в большом ботинке.

– Простите, но я должен войти, – уверенно настаивал он.

Из глубины темного коридора послышался голос Лукаса:

– Кто там?

Прежде чем Клемент успел остановить гостя, тот резко оттолкнул его и быстро устремился по коридору. Они оба вошли в гостиную, где Лукас по-прежнему сидел на своем месте в зеленоватом свете настольной лампы.

– Кто?.. – Оборвав вопрос, он обратился к Клементу: – Будь добр, включи верхний свет.

Клемент включил яркую центральную люстру. Мужчина прошел на середину комнаты. Он снял шляпу.

В этот момент стоявший у двери Клемент внимательно глянул на Лукаса. Выражение лица брата изменилось потрясающим образом. Лукас не побледнел, а, скажем так, пожелтел. Его рот открылся, и губы растянулись в подобии улыбки, обнажив длинные зубы. Через мгновение он встал и сказал тихим, но твердым голосом:

– Так значит, вы все-таки не умерли.

Мужчина, успевший сложить зонт, оставил его на стуле вместе с фетровой шляпой и, пройдя вперед, произнес почти извиняющимся тоном:

– Ну, я было собрался умереть, как вы знаете, но меня удалось оживить. – Он повернулся к Клементу: – Не вы ли были третьим участником той ночной прогулки?

Гость приветливо протянул ему руку. В изумлении Клемент кивнул и шагнул вперед. Они обменялись рукопожатием.

Возлюбленный сын мой!

Прошу прощения за краткий ответ на твое длинное письмо. Ты пишешь, что от чтения критических исторических книг, чуждых для нашей веры, у тебя создалось впечатление, что Христа «ограбили». Тебе не следует противиться такому впечатлению, стоит попытаться глубже понять его. Христос действительно «ограблен», лишенный всего, Он принимает казнь на кресте, тем самым призывая нас следовать за Ним, постигая первопричины нашей веры. Упомянутая тобой свободная область души заполнена Богом, заполнена Христом. Это может стать темой для молитв или размышлений. На мой взгляд, ты поступил бы действительно разумно, разобравшись в собственных мыслях и положив пока «под сукно», если можно так выразиться, свои более величественные и далеко идущие планы. Тебя интересует, достаточно ли хорош «мистический Христос». Такое мистическое прозрение является наградой за долгую аскетическую жизнь, и оно совершенно не связано с чувственными переживаниями, на которые ты ссылаешься. Полная реальность признания Христа сурова и проста, путь к нему открывают хлеб и вода, то бишь это путь обуздания плоти. Твое «пылкое стремление к святости» и «отказ от мира» по-прежнему, к сожалению, остаются всего лишь отражениями чувств или фантазий, порождающих в тебе «трепетное волнение». Ты рассматриваешь монашескую жизнь как форму смерти, но ты будешь жить и страдать. Ложные боги наказывают, но истинный Бог избавляет от страданий. Грехи не должны служить стимулами, нужно постараться изжить собственные пороки, не пытаясь наказать или измучить себя. (Я обращаю твое внимание на некую форму мазохизма, которой увлекаются многие, исполненные благих намерений люди!) Ты не пишешь, ходишь ли ты к мессе и приобщаешься ли к таинствам исповеди. Твои письма ко мне не являются заменителями этого. Мне непонятно, как ты проводишь свое время. Определенно тебе желательно найти какую-то постоянную работу и служить людям. Прими во внимание, что такая перспектива может в итоге оказаться твоим истинным призванием в деле служения Христу. Не просиживай целые дни, читая Экхарта! [32]32
  Иоганн Экхарт (Мейстер Экхарт) (ок. 1260 – ок. 1327) – монах-доминиканец, основатель немецкого мистицизма.


[Закрыть] Позднее ты сможешь поразмыслить над тем, что он имел в виду, говоря: «Ищи Господа в своей собственной душе». Прошу тебя, осознай ту любовь, что порождает все эти, возможно, на первый взгляд обескураживающие слова! Прости за сей поспешный и краткий ответ.

Твой брат in Christo,

отец Дамьен

P. S. «Схождение Христа в ад» означает всеобъемлющую природу Христовой любви и милосердия.

Почтенный отец Дамьен!

Благодарю Вас за поучительное и доброе письмо. Я сходил к мессе и собираюсь пойти на исповедь. Я помню Ваш недавний совет относительно того, что зачастую бывает лучше исповедаться незнакомому священнику, чем пойти к рекомендованному или (что, вероятно, еще хуже!) знакомому исповеднику. Ведь священник говорит не от лица человека, он передает голос Бога. (Простите, это неуклюжая фраза.) Я также обратил внимание на Ваше упоминание Экхарта. Ранее Вы говорили о моих излишних сомнениях относительно поклонения Деве Марии и советовали не забивать голову такими проблемами. Я внял Вашим мудрым советам. Я понимаю, что множество грешников, неспособных (по словам Клоделя [33]33
  Поль Клодель (1868–1955) – французский писатель-католик. Его произведения, насыщенные библейскими реминисценциями, поднимают темы греха и искупления, религиозного просветления мира, вне веры лишенного надежды и нравственного закона. Его перу также принадлежат религиозные сочинения в духе неотомизма, философской школы католицизма, основанной на учении Фомы Аквинского.


[Закрыть]) выдержать суровый взгляд Господа, припадают к ногам Его Матери. (Se blottir [34]34
  Прикорнуть, прижаться, спрятаться (ища безопасности) (фр.).


[Закрыть], как выражаются французы! Спасибо Вам, что познакомили меня с Клоделем.) Я не имею такого безотчетного желания. Безусловно, мне понятно нежелание встречи с тем суровым взглядом! Но разве его не достаточно, чтобы обратиться к воплощению Сына Божия? (Я пока не осознал толком понятия Святой Троицы.) Продолжая использовать слово «достаточно», я не имею в виду себя лично. В общем, конечно, я еще пребываю в сомнениях… но должен всячески надеяться достичь просветления. Могу ли я в связи с этим задать вопрос, который до сих пор смутно волнует меня? Как же следует воспринимать ангелов? Разве традиционное вероучение не представляет Ветхозаветную Троицу в виде трех ангелов? Не должно ли такое понимание иметь особо важное значение? Если их полагают «посредниками», помимо Христа (и Девы Марии), то не могут ли эти посредники также быть призваны для наставления наших заблудших душ на путь истинный? Вы говорили раньше о чистых и святых сущностях, являющих нам свет и указующих нам путь. Разве ангелы, упоминаемые во всех книгах Библии, не действуют весьма успешно, как проводники и просветители? Однажды мне приснился замечательный сон, в котором ангел стоял у изголовья моей кровати. Я не говорю, что ангелам надо поклоняться, ведь сам Ангел Господень в конце Откровения решительно запретил святому Иоанну поклоняться Ему, но не вправе ли мы думать о них как о поддерживающих нас старших братьях? (Разве в Библии сказано, что ангелы когда-то совокуплялись с дочерьми человеческими? Я надеюсь, что такого не было!) Разумеется, все мы находимся под влиянием великих европейских художников: ангелы приносят Благую Весть, возвещают о рождении Христа, Его смерти, Его воскрешении, о Судном дне, они изливают свет на грешников на божественной картине Боттичелли. Лично я испытываю особую привязанность к Святому Михаилу, благословенному Михаилу Архангелу. (Возможно, говоря об ангелах, я подразумеваю архангелов?) Я знаю, что он может быть весьма жестоким, но разве его воинственные качества не дают нам духовные уроки? Должен также признаться, что трепетно люблю те древние византийские образы, где безбородый Христос с мечом выглядит так великолепно, как молодой воин! Не является ли такой воин своеобразным воплощением нашего человеческого паломничества? Воинами справедливо восхищаются. «Кто откажется спать с храбрецом» [35]35
  Строчка из известного стихотворения А. Э. Хаусмана «Улан» (сборник «Последние стихотворения»)


[Закрыть]. Прошу прощения за мои стихийные размышления, конечно, я ни в коей мере не склонен ни к каким формам идолопоклонства. Я учел Ваш совет насчет постоянной работы и рассматриваю такую возможность. Кстати, правда ли, что отлучение от церкви Экхарта отменили только в 1980 году? Мне хотелось бы, если позволите, написать Вам вскоре еще раз. Я чувствую, что пребываю во тьме, однако блуждаю и спотыкаюсь в поисках верного пути. Примите мой сердечный поклон, бесконечно благодарный Вам,

Беллами

P. S. Правда ли, что послание к Галатам (3:20) является тем «великим писанием», что упомянуто в поэме Роберта Браунинга? [36] 36
  Роберт Браунинг (1812–1889) – английский поэт, в своем творчестве протестовал против слепого религиозного ригоризма.


[Закрыть] Я не вижу в этом ничего плохого.

Беллами отложил ручку. За окном серели утренние сумерки. Шел дождь. Он раздвинул занавески и выключил тусклую лампу, светившую ему во время написания письма. Благодаря просвету между грубыми занавесками он увидел дождевые струи, текущие по стеклу. При всей своей неподвижности это чистое и серое стекло казалось движущимся, оживленным, бодрым, шелестящим ритмом, который вызывался множеством падающих на него капель. Беллами дал отдых руке, она вяло лежала на исписанном листе бумаги. Он взглянул на письмо. Успокоено приоткрыв рот, он восстановил сбившееся дыхание. Написание писем отцу Дамьену всегда приводило Беллами в радостное волнение. Выплескивающиеся на бумагу слова не успевали отразить вдохновенный поток его мыслей, и ему приходилось обуздывать себя, чтобы записать их полностью, не позволив спешке превратить написанное в неразборчивую стенографию. Его просили писать не слишком часто, и он подчинился такой просьбе. Иногда, заканчивая письмо, Беллами испытывал мучительное ощущение зависимости, словно весь он вдруг съеживался до размера какой-то ничтожной сущности жука, скомканного листа бумаги или горстки дорожной пыли. Однажды он описал отцу Дамьену это состояние, назвав его ночным помрачением души. Отец Дамьен ответил, что не имеет никакого представления о таком ночном помрачении и что стоит проявить немного смирения, чтобы научиться распознавать обычную тоску. Иногда, убрав в сторону ручку, Беллами чувствовал тихую усталость и спокойствие и сидел неподвижно, сложив руки в традиционной задумчивой позе. А бывало, на него нападало совершенно противоположное ощущение, он чувствовал, как его распирает во все стороны, и в итоге он превращается в громадный сосуд, наполненный некой субстанцией, склонной к слабому брожению. На самом деле такие ощущения теперь возникали у Беллами очень часто, хотя он сидел в полной неподвижности. В редких случаях он разражался слезами. Время шло незаметно. Он вдруг понял, что размышляет о совете отца Дамьена, уже не раз намекавшего, что Беллами, возможно, найдет свое истинное призвание, вернувшись к общественной работе. И тогда все, что происходит с ним сейчас, покажется своеобразным творческим отпуском, а позднее, возможно, призрачным сном. «Нет, – подумал Беллами, – я не могу довольствоваться этим, я зашел уже слишком далеко, и мне необходимо идти дальше к желанной цели. Несомненно, я осознал и постиг ее, она трогает меня до глубины души. Разумеется, это истинная цель». Перед ним, как он чувствовал и даже видел неким мысленным взором, открываются обширные просторы его души, озаренные присутствием Бога, открываются темные недра тайного и могущественного источника жизни. Вдруг вспомнив «обескураживающие слова» священника, он болезненно вздрогнул и услышал, как внутренний голос сказал: «Это все воображение, а вовсе не заблуждение, это просто некое подобие сна наяву». «Значит ангел, стоявший в изголовье моей кровати, – подумал Беллами, – тоже явился мне во сне. Но зачем же он посетил меня, о чем говорил со мной?» Ветер усилился, и дождевые капли забарабанили по оконному стеклу. О чем дождь напоминает ему? Возможно, о запоздалых слезах? Беллами подумал, что Экхарт стал уважаемым еретиком, ему повезло, его не сожгли. Он развернулся и, толкнув стул ногой, попытался встать. «Как олень томится по водным ручьям, так томится душа моя по Тебе, Господи. Душа моя жаждет Господа, творящего жизнь Господа». Беллами шагнул в сторону, упал на колени, а потом лег, уткнувшись лицом в пыльный изношенный ковер.

– Может, он больше не придет.

– Он придет.

– У него какое-то непонятное произношение, и выражения он использует весьма странные. По-моему, ему просто захотелось посмотреть на тебя.

– Посмотрел-то он как раз на тебя. И вы обменялись рукопожатием.

– Наверное, он узнал меня.

– Ничего подобного. Тебя там не было. Если бы ты там был, то тебя бы вызвали в качестве свидетеля.

– Меня? Ах, ну да, точно. О боже! Но он догадался…

– Господи, ну как же мне вдолбить это в твою голову? Не наша забота, о чем он там себе догадался. Мы озабочены лишь тем, что с ним произошло.

– Но он видел…

– В той темноте он ничего не видел, получил сильный удар по голове и упал в беспамятстве. Я испугался, что у него грабительские намерения, хотя, возможно, их не было. Придется быть с ним повежливее. Он производит впечатление страшного зануды, надо постараться избавиться от него как можно быстрее.

– Тебе бы следовало выразить радость, увидев его живым и здоровым, во всяком случае, ты должен быть доволен, что не убил его.

– Я поступил как идиот, позволив тебе прийти сюда. На самом деле мне не хотелось встречаться с ним наедине, а кроме тебя, и пригласить-то некого… Вот черт… послушай, я требую, чтобы ты хранил полное молчание. Разговор буду вести только я.

– Он вот-вот должен прийти.

Этот диалог происходил вечером в день неожиданного визита незнакомца. Утром незваный гость не задержал их надолго. Он также приблизился к Лукасу, по-прежнему сидевшему за письменным столом, и бросил взгляд на вытащенную из пакета бейсбольную биту. Мужчина быстро отступил назад, и лишь на мгновение на лице его проявилось волнение, образно названное Клементом «меловой бледностью». Но потом мужчина держался с невозмутимой, почти безупречной и предупредительной вежливостью. Он заявил, что сейчас ему необходимо уйти, но он вернется к восьми вечера, если это будет удобно профессору Граффе. Лукас встал. Клемент молча проводил гостя к выходу. В итоге до восьми часов осталось десять минут.

Клемент больше не мог скрывать беспокойства.

– О боже, что же будет? Может, предложить ему выпить?

– Нет.

– А я бы не отказался.

– В доме нет спиртного.

– А, ну конечно. Надеюсь, он не задержится надолго. Мне не удалось пообедать.

– Возможно, к ужину у тебя пропадет аппетит.

– Чертовски неудачно получилось с этой битой, правда?

– Да заткнись ты. Ничего же не случилось. Во всяком случае, бита не имеет значения.

Утром, почти сразу после ухода незнакомца, ушел от брата и Клемент. Не склонный что-либо обсуждать, Лукас велел брату живо очистить помещение. Приехав в театр, Клемент попал на шедшее полным ходом бурное заседание, но оставался там недолго. Он предпочел вернуться домой, где сделал попытку подкрепиться чем-нибудь существенным, но ничего не нашел, затем позвонил Луизе, которая обсудила с ним предстоящую вечеринку по случаю дня рождения Мой. Она также поинтересовалась делами Лукаса. После разговора, не придумав ничего лучше, Клемент прилег на софу, но спать не собирался. Потом вышел, прогулялся под дождем, вернулся в квартиру, чтобы сменить промокшую одежду, и в конце концов, поймав такси, прибыл к родительскому дому в семь часов, хотя Лукас велел ему прийти без четверти восемь.

Дождь прекратился. Гостиная в этот раз была ярко освещена. Едва ли что-то изменилось в комнате с тех пор, как их отец, решив перенести основную деятельность в Лондон, быстро, но не скупясь, заказал для нее обстановку. Большой и массивный письменный стол, почти воинственного вида, поблескивал темно-зеленой кожей столешницы и золотом латунной отделки. Лукас, едва выносивший присутствие в доме посторонних, сам занимался уборкой: пылесосил ковры, протирал пыль и полировал мебель. Две стены были завешаны книжными полками – позади стола, а также напротив него у входа в гостиную. От двери в сторону сада тянулся большой темно-коричневый кожаный диван, на который редко кто присаживался, и он блестел, как в день покупки, над ним висела акварель с видом Женевского озера и Шато де Шильон. Обстановку дополняли массивные и крепкие, обитые кожей стулья с прямыми спинками. Среди них выделялся мягкий «швейный стул», обитый золотисто-коричневым бархатом с расшитой подушкой, свидетельствующей об английских корнях его бывшей владелицы. Ее звали Барбара. На полу лежал огромный и толстый персидский ковер, теперь уже изрядно вытертый. Напротив дверей в сад, над низеньким газовым камином, возвышался во всем великолепии мраморный викторианский камин. На каминной полке выстроились семейные реликвии, опять-таки навевающие воспоминания как об английских, так и об итальянских предках: фарфоровые кошечки и собачки, хрустальные кубки и изящные шкатулки из дымчатого стекла, расписанные вручную. Над камином висел портрет итальянской бабушки, принадлежавший кисти неизвестного художника. На картине выделялись огромные встревоженные глаза, сама итальянка выглядела стройной, а ее странно крупная рука, прижимаясь к декольте шелкового платья, касалась желтых янтарных бус. Клементу хотелось бы сохранить для себя эту картину, он предпочел бы забрать и швейный стул, но после смерти матери он отказался от этого дома со всем его содержимым в пользу Лукаса. Вернее, он вовсе не отказывался от него, просто ему никогда не приходило в голову обсуждать с Лукасом вопросы наследства. Он представлял порой, какими взглядами могут обмениваться темными вечерами Лукас и испуганная дама на портрете.

Этим вечером гостиная была залита светом всех возможных осветительных приборов: большой центральной люстры с четырьмя плафонами в виде луковиц стиля ар-деко, зеленой настольной лампы и трех ярких торшеров. Плотные, доходящие до пола коричневые бархатные шторы скрывали сумрачность, а сейчас уже и темноту вечера. Коридор, тянувшийся к входной двери мимо немеблированной, забитой книгами первой комнаты, также освещался двумя яркими светильниками. Горел фонарь даже на крыльце, которое Клемент со дня смерти матери не видел освещенным. Трель дверного звонка прозвучала ровно в восемь часов. Клемент, выполняя указания, поспешил открыть дверь. На крыльце стоял незнакомец в мягкой фетровой шляпе, в руках он держал аккуратно сложенный зонт. Он улыбнулся Клементу. Клемент неловко предложил ему помочь снять пальто, но гость отклонил помощь. Взволнованный и смущенный Клемент, забыв запреты Лукаса, начал разговор:

– Я так рад видеть вас в добром здравии, ваше выздоровление настолько удивительно….

Незнакомец смерил Клемента благосклонным, хотя и насмешливым взглядом.

– Я тоже должен поздравить вас с тем, что вы еще живы, – ответил он.

– О да… – согласился Клемент, – как ни странно…

После этого смехотворного, но важного обмена любезностями Клемент направился в сторону гостиной, мужчина последовал за ним, отказавшись расстаться с зонтом, шляпой и пальто.

Зеленую лампу на краю стола Лукас повернул от себя, но его прекрасно освещали горевшие в комнате светильники. Он сидел совершенно спокойно, выпрямив спину и аккуратно положив ладони своих маленьких рук на обтянутую кожей столешницу. Взгляд его узких глаз равнодушно остановился на лице гостя. Незнакомец, не сводя пристального взгляда с Лукаса, наконец медленно снял пальто и шляпу, передав их вместе с зонтом в руки стоящего за ним Клемента, который быстро пристроил вещи на ближайший стул, аккуратно повесив на спинку пальто. Незнакомец прошел по комнате и остановился в нескольких шагах от Лукаса. Злополучное оружие уже, естественно, убрали, но глаза незнакомца сверкнули, скользнув по тому месту, где оно лежало утром. Последовавший за ним Клемент остановился чуть поодаль, точно предупредительный слуга.

Общая атмосфера этой встречи показалась ему ужасно, даже невероятно напряженной. Молчание не затянулось надолго. Клемент едва успел подумать, кто же из них начнет разговор и что же будет сказано, как Лукас, слегка двинув спокойно лежащими ладонями, начал первым:

– Добрый вечер. Я не имел намерения убивать вас и рад видеть вас в добром здравии. Я не знал о вашем выздоровлении.

– Я предполагал, что вы можете не знать, – тихо произнес незнакомец, – В газетах ведь сообщили о моей смерти, а не о воскресении.

– Да, верно. А вскоре после этого я уехал за границу. Очень любезно с вашей стороны, что вы зашли успокоить меня. Та случайная встреча оказалась неприятной для нас обоих. У меня сложилось впечатление, что вы намерены ограбить меня, прошу простить, если я ошибся. В любом случае, ничего страшного в итоге не произошло, и нам нет нужды обсуждать подробности. Мне понятно ваше желание встретиться со мной. Вот наша встреча состоялась, и я не испытываю к вам никаких враждебных чувств. Как я уже сказал, я с радостью узнал, что вы пребываете в добром здравии. Мысль об убийстве человека, пусть даже нечаянном, крайне мучительна. Полагаю, что оба мы можем быть удовлетворены этой короткой, но приятной встречей. Благодарю вас за визит, ваш приход снял камень с моей души. Надеюсь, ваше здоровье позволит вам продолжить жить полной жизнью. Итак… желаю вам хорошо провести этот вечер. Всего наилучшего.

Лукас встал.

Во время этого монолога незнакомец, как заметил наблюдавший за ним Клемент, приподнял плечи и скрестил руки на груди, а по его окончании оглянулся на Клемента. Потом он вновь пристально посмотрел на Лукаса. Клемент с изумлением прислушивался к равнодушным и логичным высказываниям брата. Однако чего же он ожидал? Клемент испытывал стыд и потрясение, но к ним примешивалось и привычное для него восхищение братом. Тем не менее, встретив взгляд незнакомца, Лукас потрясенно вспыхнул, точно его обожгли.

– Как ни странно, – заявил незнакомец, – мне нужно о многом поговорить с вами. Могу ли я быть вполне откровенным? Неужели вы действительно сочли меня ночным грабителем и по-прежнему так считаете?

Вновь опустившись на стул, Лукас сделал до боли знакомый Клементу утомленный жест, выражавший то, насколько он не расположен делать какие бы то ни было признания, однако великодушно смиряется с такой необходимостью.

– Я упомянул лишь о сложившемся у меня на тот момент впечатлении, – сказал Лукас, – И если вы сейчас желаете заявить, что не имеете ничего общего с данной категорией людей, то я, разумеется, готов вам поверить. Мои завершающие слова означают только то, что нам нет необходимости попусту тратить время.

– О том впечатлении вы и сообщили в суде, на котором я, к сожалению, не присутствовал, и подозреваю, что вы так и не отказались от своего заявления, – продолжил незнакомец.

– Я там также не присутствовал, – заметил Лукас раздраженным, но будничным тоном, – за исключением того раза, когда мне приказали явиться для дачи показаний. Я совершенно не представляю, что происходило в суде, меня он абсолютно не волновал. Если вы помните, в ту злосчастную ночь было очень темно. И я прошу прошения за то, что, не рассчитав силы, нанес вам такой сокрушительный удар. Вероятно, у вас сохранились о том случае не совсем ясные воспоминания. Мне хотелось только сказать, что, поскольку суд уже позади, нам нет необходимости обсуждать подробности столь неприятного для нас обоих происшествия.

Незнакомец помолчал.

– Я предпочел бы уточнить подробности. Естественно, у меня и в мыслях не было намерения ограбить вас, и, полагаю, вам это прекрасно известно, – сказал он задумчивым тоном. Неожиданно гость обернулся к Клементу и поинтересовался: – А кем именно вы друг другу приходитесь? У вас весьма необычная фамилия.

– Мы братья, – ответил захваченный врасплох Клемент и покраснел.

– Ага, понятно, – пробормотал незнакомец.

– Могу ли я теперь попросить вас уйти? – резко спросил Лукас. – Нет никакого смысла в нашем обсуждении этого злосчастного и досадного дела, поскольку оно закончено и предано забвению. Я уверен, что и вы не расположены беседовать о нем. Пожалуйста, простите мою резкость.

Незнакомец отступил назад и сказал, отчасти обращаясь и к Клементу:

– Вероятно, мне стоит освежить в вашей памяти мою фамилию, которую вы оба, конечно же, слышали, но предпочитаете не вспоминать. К сожалению, ее слегка исковеркали в прессе, напечатав с ошибками, и, как мне сообщили, также неверно произносили в суде. Моя фамилия Мир, состоит из букв М-И-Р и произносится как Мир, а не как Май, она имеет русское происхождение, близкое по значению к английским словам «world» и «реасе», – иными словами, мировое согласие и покой, уместное сочетание, как вы, безусловно, понимаете. Полагаю, профессор Граффе, вы знакомы с русским языком и, на мой взгляд, также обладаете обширными знаниями, судя по тем русским книгам, что я вижу за вами на полках. Когда я пришел в сознание…

Лукас вышел из-за стола. Мир отступил, как и Клемент.

– Пожалуйста… уходите! – тихо сказал Лукас.

Широкоплечего Мира природа наделила крепким телосложением, он значительно превосходил Лукаса ростом, но выглядел изрядно похудевшим. Лицо его сохранило некоторую округлость, но за время болезни он, вероятно, значительно сбросил в весе. Темно-зеленый твидовый пиджак болтался на нем почти как на вешалке, а кожу больших и сильных рук, бессильно повисших в ходе разговора, покрывали морщинки и пигментные пятнышки. Все же, судя по общему виду, ему было значительно меньше пятидесяти лет. Волнистые темнокаштановые волосы обрамляли его большую голову с вытянутым куполообразным черепом, лицо ограничивалось высокими выдающимися скулами, под густыми бровями мрачным огнем горели темно-серые глаза, а весьма крупный, но короткий нос с широкими ноздрями придавал солидность облику его обладателя, как, впрочем, и красиво очерченные полные губы. Мир говорил со странным акцентом, который стал понятным Клементу после того, как мужчина пояснил свое происхождение. До сих пор Клемент не знал его имени, он не читал о том деле в газетах и не желал даже знать фамилии умершего вместо него человека. Ему вообще хотелось, чтобы он оказался не человеком, а призрачным наваждением. И все-таки личность Мира пока оставалась загадкой. Он не слишком походил на работника умственного труда. Речь его отличалась задумчивой медлительностью, словно в голове его мысли бродили так же медленно. Держался он вполне уверенно и даже имел до некоторой степени властный вид.

– Ладно, – согласился Мир, – сейчас я уйду. Но в ближайшее время мне хотелось бы еще раз встретиться с вами.

– Извините, – воспротивился Лукас, – но это невозможно.

– Полагаю, вы найдете такую возможность. Могу я быть совершенно откровенным? Мне от вас кое-что нужно, и я намерен добиться желаемого.

– Что же это такое?

– Реституция.

– Что вы имеете в виду?

– Порой так называют справедливое возмещение ущерба.

Мир удалился. Лукас уселся на край стола. Ожидая словесного отклика брата, Клемент встревоженно наблюдал, как после ухода Мира Лукас молча вышагивал по комнате туда и обратно. Клемент испытывал страх, он словно вдыхал его вместе со спертым воздухом гостиной, насыщенной запахом множества книг. Лукас никогда не открывал окон. Клемент также чувствовал на редкость сильное волнение, как-то связанное с «воскрешением» Мира.

Лицо Лукаса, словно он только что заметил топтавшегося возле камина Клемента, озарилось улыбкой. Клемент с удивлением взглянул на него.

– Ну и что ты обо всем этом думаешь? – спросил Лукас.

– Вот уж не знаю, что и думать, – ответил Клемент. – Тебе не показалось, что он слегка не в себе? Бедняга. Возможно, сказываются последствия того удара. Или, может, он пронырливый самозванец? Нет, это вряд ли. Во всяком случае, ты узнал его.

– Да. Это была исходная ошибка. Мне следовало не узнать его. Кстати, он и с тобой познакомился. Правда, это не имеет особого значения, поскольку тебя там не было.

– Ты подразумеваешь?.. А-а, понятно… Так ты полагаешь, что он вернется завтра?

Перед уходом Мир предупредил, что намерен зайти завтра вечером часам к шести, и выразил уверенность, что это будет удобно. Лукас помолчал в ответ, потом сказал:

– О да, не сомневайся, он вернется непременно. Он разыграл отличный гамбит.

– Ему хотелось добиться от тебя признания в том, что ты вовсе не считал его грабителем. Вероятно, так оно и есть, то есть именно за этим он приходил.

– Это была лишь преамбула.

– Знаешь, Лукас, что я только что вспомнил? Он чертовски похож на человека, который уже не раз торчал возле моего дома, а также возле дома Луизы. Я даже уверен, что это был именно он. Что же все это может означать?

– Он узнал нашу фамилию. Должно быть, следил за этим домом, потом вычислил тебя по фамилии, а ты привел его к Луизе в Клифтон.

– Он дожидался тебя.

– Да! А Луиза заметила его? Она говорила тебе что-нибудь?

– Нет. Но я не понимаю, почему, придя в себя и окрепнув, он сразу не обратился в полицию, чтобы рассказать им свою историю? Что ж, возможно, поначалу он не мог прийти в себя от потрясения… но сейчас он, по-видимому, в полном порядке. Почему же он не связался с полицией?

– Да, очевидно, не захотел, и это весьма интересный факт.

– Возможно, он не уверен и сомневается, что они поверят ему?

– Одно из двух: либо он очень глуп, либо очень умен.

– Но в любом случае, у него ведь нет никаких доказательств, верно?

– По-видимому, он рассчитывает получить с меня какую-то мзду, а в случае неудачи всегда может обратиться в полицию и даже в случае удачи все равно может обратиться в полицию.

– Ох… Лукас… он хочет шантажировать тебя, ему нужны деньги.

– Он проявил достаточно благоразумия, чтобы сразу не предать все дело огласке. Его тайна заслуживает большего. Возможно, денег… а возможно и… иных ценностей.

– Но, Лук, если даже он выдаст свою версию той встречи, то почему кто-то должен поверить ему? Ведь можно сказать, что он сам все это придумал или ему приснилось это, пока он валялся в коме.

– Тогда он будет дискредитирован второй раз, уже не только как грабитель и умерший негодяй, но и как мстительный лжец!

– Ладно… в любом случае, если он хоть немного подумает, то поймет, что ему в итоге просто нечем тебя шантажировать.

– Дорогой мой малыш, слишком мало думаешь как раз ты.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты ведь сам называл его беднягой.

– Называл… ну и что?

– Сможешь ли ты безучастно смотреть на то, как его отвергнут и опозорят, хотя он будет говорить правду?