Текст книги "Герцогиня Эмили (СИ)"

Автор книги: Аурелия Шедоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Марфа подала ковш. Я налила воду тонкой струйкой, глядя, как тёмная пыль впитывает влагу, набухает, оседает на дно. Поставила кастрюльку на самый тихий огонь – туда, где угли уже почти остыли и только изредка вспыхивали оранжевыми искрами.

– Теперь главное – не кипятить, – сказала я, скорее себе, чем Марфе. – Только довести до самого края. Чтобы пенка поднялась, но не убежала.

Я помнила теорию. Бесчисленные утра в кофейне напротив офиса, когда, уткнувшись в ноутбук, краем глаза следила за руками бариста – как он колдует над туркой, снимает её с огня, ждёт, снова ставит. Тогда мне казалось, что это просто красивая церемония. Теперь я понимала: это была битва. Битва за ту самую, хрупкую грань между горечью и вкусом.

Практика подвела сразу.

Первая пенка поднялась слишком быстро – бурным, нетерпеливым валом, лопнула посередине и тут же убежала чёрной, кипящей лужей на плиту. Запахло горелым, и я в отчаянии стянула кастрюльку с огня.

– Снимать до кипения, – прошептала я, глядя на испорченный кофе. – Эмили, твою ж… Снимать до кипения, а не после.

Марфа молча протянула чистую тряпку. Я вытерла плиту, выплеснула остатки в ведро и начала заново.

Вторая попытка была осторожнее.

Я стояла над кастрюлькой, не дыша, боясь пошевелиться. Смотрела, как на поверхности начинают подниматься первые пузырьки – мелкие, как рыбья икра, прозрачные, едва заметные. Как они толкают вверх тяжёлую, маслянистую пену – сначала робко, потом всё увереннее. Пена росла, темнела, превращалась в плотную золотисто-коричневую шапку.

– Сейчас… – выдохнула я и резко сняла кастрюльку.

Пена осела. Я подождала несколько секунд – показавшихся вечностью – и снова поставила на огонь. Опять пузырьки. Опять рост. Опять сняла.

Три раза.

На третий раз пенка поднялась высокой, ровной шапкой, лопнула ровно посередине – и в этот провал хлынула чёрная, густая, живая глубина. Кофе был готов.

Я разлила его через ситечко в две кружки – простые, глиняные, с тёмно-зелёной глазурью. Тонкая струйка наполняла их медленно, и над каждой поднимался густой, плотный пар, пахнущий домом.

Руки дрожали. Я обхватила кружку ладонями, чувствуя, как тепло перетекает из обожжённой глины в пальцы, из пальцев – в запястья, выше, в грудь. Поднесла к губам. Закрыла глаза.

Первый глоток обжёг.

Горечь – знакомая, честная, беспощадная – ударила по языку, по нёбу, по горлу. Она была такой острой, такой живой, что на глаза навернулись слёзы. Но вслед за горечью пришла глубина. Плотная, маслянистая, с лёгкой кислинкой и отголосками ореха. Она текла не только в горло, но куда-то глубже, в те самые уголки души, что выстыли за эти восемь дней, выстудились ледяной водой, выветрились пустыми дорогами.

Это ловушка, – подумала я отчётливо, ясно, почти спокойно. – Каждый глоток будет возвращать в прошлое. Делать настоящее ещё более чужим. Но отказаться – значит признать, что прошлого больше нет. А я ещё не готова.

Я открыла глаза и протянула вторую кружку Марфе.

– Попробуй.

Она взяла кружку обеими руками – осторожно, будто это была не глина, а тончайший фарфор. Понюхала, поморщилась. Сделала маленький, пробный глоток. Её лицо сморщилось, как от лимона, но она не отставила кружку. Сделала ещё глоток. Ещё.

– Горький-то какой… – выдохнула она. – Аж скулы сводит. А после – будто маслом по сковородке: гладко идёт. И в голове… проясняется, что ли.

Она замолчала, прислушиваясь к себе. Потом добавила тихо, почти благоговейно:

– У меня бабка, царствие ей небесное, такую настойку на семи травах делала – от всех болезней разом. Я маленькая была, она меня ею поила, когда лихорадка привязывалась. Горькая была, сил нет, а помогало. Но это… – Она снова поднесла кружку к губам. – Это другое. Это будто не лечишься, а просыпаешься.

– Кофе, – сказала я. – Это называется кофе.

– Ко-фе, – повторила Марфа, пробуя слово на вкус. – Кофе…

В дверях бесшумно возник Бертран.

Я не слышала его шагов – только ощутила лёгкое движение воздуха, тень, упавшую на стол. Он стоял на пороге, прямой, как шпага, и свет из высокого кухонного окна падал на его лицо, деля его пополам: одна половина – гладкая, бесстрастная маска, другая – мелкая сеть морщин, которые он обычно прятал в тени.

– Герцогиня Эмили. Госпожа Марфа.

Он помолчал, принюхиваясь. Ноздри его чуть дрогнули – единственное движение на каменном лице.

– Я почуял незнакомый запах. – Пауза. – Всё в порядке?

– В полном, господин Фосс. – Мой голос прозвучал легко – слишком легко для разговора с ним. Кофеин. Ностальгия. Дурацкое, детское желание поделиться открытием. – Мы тут… экспериментируем. Открыли новый напиток. Присоединяйтесь.

Он поднял бровь. Одна – та самая, что обычно скрывалась в тени.

– Герцогиня, у меня пересчет бельевых кладовых, и я полагал…

– Одну минуту, – сказала я мягко, но он остановился. – Всего одну минуту. Попробуйте. Это… помогает думать. Особенно с утра.

Марфа уже наливала третью кружку. Бертран взял её с тем же выражением, с каким принимал доклады о разбитой посуде или пропавших свечах – вежливым, отстранённым, чуть усталым. Понюхал. Сделал глоток.

Его челюсть напряглась. Он поставил кружку на стол – слишком ровно, слишком аккуратно.

– Крепко, – произнёс он. И замолчал.

Я ждала. Марфа ждала. Даже огонь в очаге, казалось, притих.

– Добавьте сливок и мед, – сказала я.

Он скептически посмотрел на кувшинчик, который Марфа предусмотрительно выставила на стол. Потом, с видимой неохотой, плеснул немного в кружку и положил ложку меда. Белые струйки растворились в чёрной глубине, закрутились мраморными разводами. Он помешал ложечкой – медленно, задумчиво – и снова поднёс кружку к губам.

Молчал долго. Дольше, чем я ожидала.

– Горечь ушла, – сказал он наконец. – Мёд не перебивает, а… собирает вкус. – Он помолчал, подбирая слова. – Как хорошая смазка в часовом механизме. Без неё колёса скрипят и цепляются друг за друга. С ней – работают плавно.

Он отпил ещё. И добавил, уже тише:

– Утром, перед разбором жалоб – в самый раз.

– Можно назвать его капучино, – не удержалась я.

– Капу… что?

– Это название. – Я отвела взгляд, уставилась на мутные разводы на своей кружке. – Из моего родного города.

Бертран не стал уточнять. Он смотрел в кружку, и на его лице, обычно бесстрастном, блуждало что-то похожее на задумчивость. Или, может быть, на воспоминание. Я вдруг остро осознала, что ничего не знаю о нём – откуда он, сколько лет служит в замке, помнит ли прежнего герцога, есть ли у него семья. Он был просто функцией, идеально отлаженным механизмом – и вдруг оказался человеком, который ищет слова, чтобы описать вкус.

Марфа, воспользовавшись паузой, вытащила из глубины шкафа заветную палочку корицы. Она бережно, почти с нежностью, потёрла её о тёрку, и над её кружкой взвилось тонкое, пряное облачко.

– Герцогиня, а если щепотку? Для аромата?

– Идеально, Марфа. Именно так и делают.

Она просияла. Осторожно, кончиком ножа, добавила корицу в свой кофе, размешала, пригубила. И улыбнулась – по-настоящему, впервые за всё утро.

* * *

Сырники

Пока Марфа экспериментировала с пряностями, я смотрела на остатки зерен в мешочке, на остывающую турку, на кружку в руках Бертрана – и чувствовала, как внутри меня что-то закипает. Не кофеин. Не эйфория. А другое, более глубокое, более древнее чувство.

Голод.

Не по еде. По дому.

Я вдруг отчётливо, до физической боли, захотела съесть что-то, что готовила не Марфа, не повара Волькенфельса, не чужие руки в чужом мире. Я захотела приготовить сама. Вспомнить. Вернуть.

– Марфа, – сказала я, и голос мой прозвучал непривычно – не просительно, не командующе, а как-то… по-человечески. – Я хочу приготовить кое-что ещё. Из своих краёв.

Она насторожилась, но без страха. Скорее с любопытством.

– Сырники. Ты позволишь мне занять плиту?

На её лице отразилась знакомая борьба: уважение к титулу и священный ужас хозяйки, видящей, как кто-то посторонний вторгается в её святая святых. Я видела, как она колеблется, как взвешивает – позволить или отказать. Но кофе, ещё горячий, стоял на столе. Бертран, всё ещё державший кружку, не высказывал неодобрения. И она сдалась.

– Конечно, герцогиня… Только аккуратнее с жиром, он сильно брызгает. И сковороду берите вон ту, чугунную, она у меня самая лучшая.

Я кивнула и принялась собирать продукты.

Творог – свежий, зернистый, чуть влажный. Яйцо – одно, другое, третье, я прикидывала пропорции на глаз. Мука – горсть, ещё полгорсти. Щепотка соли. И вместо сахара – мёд, жидкий, янтарный, пахнущий разнотравьем.

Марфа стояла рядом, не вмешиваясь, но взгляд её был острым, профессиональным. Она следила за каждым моим движением, впитывала пропорции, запоминала последовательность. Я знала: через неделю она будет готовить эти сырники лучше меня.

Руки двигались сами.

Я растирала творог с яйцом, чувствуя, как под пальцами рассыпаются влажные, прохладные крупинки. Добавляла муку, соль, мёд. Месила тесто – недолго, только чтобы соединить, не забить. Вспоминала другую кухню, другую жизнь, другие, давно не важные поводы для уюта: воскресное утро, дождь за окном, сковорода, на которой шипят сырники, и кофе – обязательно кофе, сваренный в турке, с пенкой.

– Вот так, – сказала я, формуя небольшие, аккуратные лепёшки. – Не слишком тонкие, не слишком толстые. Чтобы пропеклись, но не подгорели.

Марфа кивнула, подавая мне сковороду.

Жир зашипел, едва я выложила первый сырник. Брызги разлетелись в стороны, и я отшатнулась, но Марфа уже была тут как тут – прикрыла рукой, накрыла крышкой, убавила огонь.

– Аккуратнее, герцогиня, – проворчала она, но в голосе её слышалась не укоризна, а тепло. – Я же говорила.

– Знаю. – Я улыбнулась, не оборачиваясь. – Просто отвыкла.

Сырники жарились. Запах – молочный, маслянистый, по-домашнему уютный – смешивался с горьковатым шлейфом кофе, и в этой смеси было что-то до слёз родное, почти невозможное здесь, в каменном мешке на краю света.

Я перевернула сырники. Румяная корочка, золотистая, хрустящая. Ещё минута – и можно снимать.

Выложила их на тарелку – стопкой, одна на другую, как делала когда-то. Сбрызнула остатками мёда. Поставила на стол.

– Вот, – сказала я, протягивая тарелку сначала Марфе, потом Бертрану. – Сырники.

Бертран взял один. Осторожно, будто пробуя незнакомый, потенциально опасный предмет. Отломил кусочек. Прожевал.

– Нежно, – сказал он. – Сытно. Просто, но удачно.

Он взял ещё один. И, прожевав, добавил:

– Полагаю, его светлость мог бы оценить.

Его светлость.

Слова упали в тёплый, пропитанный кофе и маслом кухонный воздух холодными, тяжёлыми каплями. Я замерла, не донеся сырник до рта.

Его светлость.

Пустой двор. Пустая дорога. Пустой стул во главе стола, на который я всё ещё боялась смотреть. И утро восьмого дня, когда он должен был вернуться – но не вернулся.

Кофеиновая эйфория схлынула мгновенно, будто её и не было. Осталась не пустота – трезвая, колкая, почти болезненная ясность.

Праздник кончился. Началась работа.

Я отложила сырник, вытерла руки о салфетку.

– Марфа, – сказала я уже совсем другим тоном – деловым, собранным, тем самым, которым разговаривала с Томасом. – Приготовь такую же порцию для господина Мартина. Кофе покрепче, без сладости, но со сливками и мёдом отдельно. И сырников положи побольше – он с утра работает, вряд ли завтракал.

Марфа замялась.

– А как же расход, герцогиня? – Она покосилась на кувшинчик со сливками, на опустевшую баночку мёда. – Сливки-то нынче дорогие, мёд и вовсе из припасов госпожи Браун остался. Мы, конечно, теперь по-новому хозяйствуем, но всё ж…

– Запиши отдельной строкой, – сказала я. – Расход на дегустацию и внедрение нового продукта. И посчитай, сколько мы тратили на закупку мыла в прошлом квартале, сколько сэкономим теперь благодаря моему эксперименту. Я поговорю с господином Мартином о перераспределении.

Она кивнула. С облегчением. И с уважением – тем самым, которое не выпрашивают лестью, а заслуживают делом.

Бертран допил свой кофе, поставил пустую кружку на стол.

– Я распоряжусь, чтобы к завтрашнему утру привезли свежих сливок, – сказал он буднично. – И мёда у пасечника в Штейнбахе. Если его светлость не вернётся к вечеру, лучше иметь запас.

Я посмотрела на него. Он выдержал мой взгляд спокойно, без тени подобострастия.

– Хорошо, господин Фосс. Спасибо.

Он коротко кивнул и бесшумно вышел.

Марфа уже хлопотала над новой порцией кофе – отмеряла зёрна, пододвигала ступку. На её лице застыло выражение сосредоточенной гордости человека, который осваивает новое, сложное, но ужасно интересное дело.

Я смотрела на неё, на огонь в очаге, на поднимающийся над туркой пар – и чувствовала, как внутри меня, поверх тревоги и усталости, прорастает что-то новое.

Не надежда. Нет. Надежда была слишком хрупкой, слишком зыбкой для этого каменного мира.

Уверенность.

Я не знала, вернётся ли герцог. Но я знала, что прямо сейчас, на этой кухне, в этом замке, я делаю то, что должна. Варю кофе. Жарю сырники. Учу Марфу. Планирую закупки.

Я делаю свою работу.

И, может быть, этого достаточно. На сегодня. На это утро. На этот глоток горького, тёплого, живого кофе.

– Марфа, – сказала я, берясь за поднос. – Я отнесу господину Мартину сама. А ты пока попрактикуйся с пенкой. У тебя отлично получается.

Она улыбнулась – уже не робко, а благодарно, по-человечески.

– Спасибо, ваша светлость.

– Не за что, – ответила я, и это была правда. – Это тебе спасибо.

Я вышла в коридор, и запах кофе, смешанный с ароматом сырников и мёда, ещё долго плыл за мной, оседая на каменных стенах, на вымытых перилах, на чистых, холодных ступенях, ведущих в кабинет управляющего.

* * *

Кофе для управляющего

Кабинет Томаса теперь размещался в бывших покоях старого герцога.

Я всё ещё не привыкла к этому превращению. Ещё неделю назад здесь, за тяжёлой, окованной железом дверью, сорок лет копилась пыль, тишина и забвение. А теперь высокие стрельчатые окна, освобождённые от вековой грязи, пропускали столько света, что даже в хмурое утро здесь было почти празднично. Солнечные квадраты ложились на широкие дубовые панели, заставляя их теплеть изнутри, вспыхивать янтарём на стыках. На стене, за спиной Томаса, висела огромная карта герцогства – та самая, что мы отчистили вместе с Йозефом, снимая паутину и плесень влажными тряпками. Теперь на ней можно было разглядеть каждую речушку, каждый горный перевал, каждую забытую деревню.

И Томаса.

Он сидел за столом, доставшимся ему от предшественника, – массивным, тёмным, с потёртым зелёным сукном, на котором теперь вместо пыли лежали ровные стопки отчётов, чертежи журавля и мои вчерашние расчёты по мыловарне. Он сидел так, будто всегда здесь сидел, – прямая спина, склонённая голова, рука с пером, замершая над бумагой. Но я видела то, чего не видели другие: его плечи под тёмным камзолом были напряжены чуть сильнее обычного, а между бровей залегла морщина, которую он не умел прятать.

На краю стола, отдельно от всего, лежал свёрнутый листок с сургучным оттиском.

Я поставила поднос перед ним, стараясь не задеть бумаги.

– Прервитесь на минуту, господин Мартин. Подкрепление.

Он поднял голову – медленно, будто выныривая из глубокой воды. Взгляд его, обычно острый и цепкий, сейчас казался притуплённым долгим бдением. Он посмотрел на кружку с чёрной жидкостью, от которой всё ещё поднимался лёгкий пар, на тарелку с сырниками, аккуратно уложенными стопкой, на кувшинчик со сливками и горшочек мёда рядом. В его глазах мелькнуло недоумение – и тут же сменилось усталой, почти виноватой благодарностью.

– Ещё один эксперимент, герцогиня? – спросил он. Голос его звучал хрипло – видимо, не сказал ещё сегодня ни слова.

– Самый удачный. – Я чуть подвинула к нему кружку. – Кофе. Попробуйте.

Он взял кружку обеими руками – как берут что-то тяжёлое, драгоценное, – и долго смотрел на тёмную поверхность, на тонкую маслянистую плёнку, подрагивающую от каждого движения. Потом сделал глоток.

Я следила за его лицом. Вот он поморщился – горечь ударила первой, неизбежная, как утро понедельника. Вот сделал ещё глоток, уже осознанно, пробуя на вкус, как дегустатор, как человек, привыкший раскладывать всё на составляющие. Вот поставил кружку на стол, потёр переносицу – жест, который я видела у него впервые и который вдруг сделал его не управляющим, не правой рукой герцога, а просто усталым мужчиной, не спавшим полночи.

– Действительно… прочищает, – сказал он медленно, будто прислушиваясь к себе. – В голове становится… тише, что ли. И яснее.

Он взял сырник – осторожно, двумя пальцами, словно боялся раздавить. Отломил кусочек, прожевал.

– Это тоже ваш эксперимент?

– Сырники. Блюдо из моих краёв.

– Необычно, – сказал он. – Просто, но… вкусно. Не приторно. И с кофе хорошо сочетается. Горечь и сладость…

Он не договорил, но я поняла. Баланс. Тот самый баланс, который он искал в отчётах, в цифрах, в расстановке людей и ресурсов. И который, кажется, находил сейчас в этой кружке и тарелке.

Я молчала, давая ему время. Мой взгляд упал на свёрнутый листок с сургучом. Герб Адельбергов – хищная птица, оттиснутая в красном воске – смотрел на меня с немым укором.

Томас перехватил мой взгляд. Тяжело вздохнул, отодвинул кружку.

– Отчёт с восточного патруля, – сказал он. Голос его снова стал ровным, служебным. – Никаких следов его светлости на дороге к перевалам. Ни вчера, ни сегодня ночью. Ни одного всадника, ни одной повозки.

Я ждала. Он молчал, и это молчание было красноречивее любых слов.

– И? – спросила я тихо.

– И участились случаи появления чужих разведчиков у границы со Штауфеном. – Он развернул листок, хотя, кажется, знал его наизусть. – Вот здесь, – он ткнул пальцем в карту у себя за спиной, – у восточного тракта, и здесь, у Старого рудника. Мелкие стычки. Никто не переходил границу открыто, просто… наблюдают. Следят. Считают.

Он не договорил. Я смотрела на карту.

Герцогство Штауфен лежало за перевалами, ближе к столице. На карте оно было выкрашено бледно-жёлтым, чужим, враждебным. Ближе к столице – и дальше от нас. Но разведчики не спрашивают расстояния. Им платят не за километры, а за информацию.

– Гризельда уже могла доложить, – сказала я.

Это был не вопрос. Констатация.

– Могла. – Томас кивнул, и кивок этот был тяжёлым, как удар молота. – И скорее всего, доложила. У неё там родня, связи. Герцог Райнер фон Штауфен, – он произнёс это имя с плохо скрываемой неприязнью, – умеет слушать тех, кто приходит с полезными сведениями. А она теперь придёт не с пустыми руками.

Я вспомнила её взгляд – тот самый, на пороге конторки, когда она сказала: «Вы отняли у меня дом. А я открою для вас дверь в бездну». Тогда мне показалось, что это просто слова уязвлённой гордости, театральный жест уходящей актрисы. Теперь я понимала: она не играла.

– Его светлость обещал вернуться вечером седьмого дня, – сказал Томас, и голос его дрогнул – впервые на моей памяти. – Сейчас утро восьмого. Он никогда не задерживался дольше означенного срока. Ни разу за десять лет.

В голосе его не было паники. Только холодная, профессиональная констатация факта – но от этой констатации по моей спине пробежали мурашки, острые, как ледяные иглы. Десять лет. Триста шестьдесят пять дней в году, умноженные на десять. И ни одного опоздания.

– Что мы делаем? – спросила я.

– Работаем, герцогиня. – Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде не было ни капли сомнения. – Как и вы все эти дни. Укрепляем изнутри. И ждём. Пока что – это всё, что мы можем.

– А если он не вернётся?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как камни этих стен. Я видела, как Томас медлит с ответом – не потому, что не знает, а потому, что не хочет произносить это вслух. Слова, сказанные вслух, обретают силу. Становятся реальностью.

– Тогда, – сказал он медленно, – вопрос будет не в том, придёт ли война. А в том, успеем ли мы подготовиться.

Он встал, подошёл к карте, провёл пальцем по линии границы.

– Штауфен ближе к перевалам, чем мы. Если его светлость… задержится, они узнают об этом раньше. У них там свои люди, свои глаза и уши. Они увидят, что Волькенфельс остался без хозяина. И тогда…

Он не договорил. Но карта говорила сама за себя. Тонкая линия границы, почти незаметная на выцветшем пергаменте, вдруг показалась мне такой же хрупкой, как пенка на остывающем кофе.

– Сколько у нас времени? – спросила я.

– Не знаю. – Он вернулся к столу, сел, устало потёр лицо ладонями. – Неделя. Две. Может быть, месяц. Всё зависит от того, что случилось с его светлостью и как быстро весть об этом долетит до Штауфена.

– Тогда мы должны быть готовы раньше.

Он поднял на меня глаза. В них не было ответа – только вопрос, который он не решался задать вслух. И вдруг я поняла: он смотрит на меня не как на герцогиню, временную и случайную. Он смотрит на меня как на человека, которому придётся принимать решения. Может быть, уже сегодня. Может быть, прямо сейчас.

– Я поговорю с Йозефом и Генрихом, – сказала я, и голос мой прозвучал ровно, будто я докладывала план на очередном совещании в той, другой жизни. – Нужно оценить состояние ворот, подъёмных решёток, запасов смолы. Не ремонт – а диагностику. И с магистрами… с теми, кто отвечает за светильники и воду. Если магия слабеет, мы должны знать, насколько.

Томас кивнул. Медленно, обдумывая каждое моё слово.

– Я распоряжусь, чтобы к вечеру подготовили полный список.

– И ещё. – Я помолчала, собираясь с духом. – Если герцог не вернётся… кто будет командовать гарнизоном? Кто принимает решения в его отсутствие?

Томас посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

– Формально – я, как управляющий. По военным вопросам – капитан Бардо, его дальний родственник. Он сейчас в дозоре, вернётся через два дня. Но…

– Но?

– Но капитан – солдат, а не стратег. Он умеет защищать стены, но не умеет считать ресурсы и договариваться с поставщиками. В долгой осаде это убьёт нас быстрее, чем вражеские стрелы.

Я кивнула. Картина складывалась. Томас – мозг, капитан – меч. А между ними – пустота, которую раньше заполнял герцог.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда у нас есть два дня до его возвращения. За это время мы должны подготовить план. На случай, если его светлость… задержится. И на случай, если Штауфен решит, что сейчас самое время проверить наши стены на прочность.

Томас молчал. Потом, помедлив, взял кружку с остывшим кофе, отпил глоток – уже не морщась, спокойно, будто пил его всю жизнь.

– Знаете, герцогиня, – сказал он тихо, – я не верил в вас в первый день. Думал, вы будете обузой. Ещё одна проблема, которую придётся решать.

Я молчала, давая ему договорить.

– А теперь… – Он посмотрел на почти пустую кружку, на тарелку, где остался всего один сырник. – Теперь я думаю, что его светлость, сам того не зная, сделал лучший выбор за последние десять лет.

– Это вы ему скажите, – ответила я. – Когда он вернётся.

– Скажу, – кивнул он. – Обязательно.

Я встала, одёрнула платье, поправила узел на затылке.

– Спасибо за прямоту, господин Мартин.

– Герцогиня, – остановил он меня, когда я уже была у двери. – Спасибо за… это. – Он кивнул на пустую кружку. – Оно и правда помогает.

Я вышла в коридор.

Замок гудел привычной утренней жизнью: где-то стучали молотки, перекликались слуги, скрипели тележки с дровами. Но теперь мне слышались в этом гуле новые ноты, которых я не замечала раньше. Не только работа – ожидание. Не только порядок – тревога, въевшаяся в камни глубже, чем вековая сырость.

Я шла по коридорам, и мои шаги отдавались под сводами ровным, спокойным ритмом. В кармане платья лежал блокнот, в голове роились списки, цифры, имена. Йозеф, Генрих, капитан Бардо, поставщики соли, запасы муки, состояние ворот, магические светильники, смола, стрелы, люди, которые умеют держать оружие и люди, которые умеют держать ложку.

Работаем, – сказал Томас. – Укрепляем изнутри.

Я подошла к окну в своей спальне, отодвинула тяжёлую штору, которую Лиза повесила только вчера. Дорога в долину по-прежнему была пуста. Солнце поднялось выше, тени стали короче, и Волькенфельс в его лучах казался не грозной, неприступной цитаделью, а просто старым, усталым домом, который ждёт хозяина.

Я смотрела на пустую дорогу и чувствовала, как внутри меня – там, где ещё час назад плескалась кофеиновая эйфория, – устанавливается странная, почти пугающая тишина. Не опустошение. Нет. Скорее – готовность. Та самая холодная, ясная готовность, которая приходила ко мне раньше перед самыми сложными переговорами, перед защитой годовых отчётов, перед решениями, от которых зависела судьба проектов и людей.

Только теперь ставки были выше. Бесконечно выше.

Я села к столу, открыла блокнот. На чистой странице, где ещё не было ни цифр, ни пометок, вывела:

«План на случай неопределённости».

И ниже, первым пунктом:

«1. Диагностика: состояние ворот, подъёмных механизмов, запасов смолы. Не ремонт – оценка готовности. Йозеф, Генрих – до завтрашнего вечера».

Перо скрипело по бумаге, оставляя ровные, аккуратные буквы. Я писала и чувствовала, как тревога, которая последние восемь дней сидела под рёбрами холодным комком, медленно тает, растворяется в этих чётких, выверенных строчках. Страх не исчезал – он трансформировался. Превращался из парализующего ужаса перед неизвестностью в рабочий инструмент, в топливо для решений.

Я не знаю, вернётся ли муж. Я не знаю, придёт ли война. Я не знаю, хватит ли у меня сил, знаний, времени.

Но я знаю одно: я больше не пленница в каменном мешке. Я больше не девочка, которую продали за деньги и бросили в чужом замке.

Я – хозяйка. Хозяйка Волькенфельса. Хозяйка своего времени, своих решений, своей жизни. И я не собираюсь сидеть и ждать, пока кто-то другой решит мою судьбу.

Я дописала второй пункт, третий, четвёртый. Список рос, ветвился, обрастал деталями и сроками. В голове уже выстраивалась система – хрупкая, зыбкая, но всё же система, за которую можно было ухватиться.

За окном медленно плыли облака. Дорога по-прежнему была пуста.

Я завернулась в шаль – ту самую, от Марфы. Она пахла дымом, кухней и едва уловимым, уже привычным, горьковатым ароматом кофе. Прижала край шали к лицу, закрыла глаза и позволила себе минуту слабости.

Всего одну минуту.

А потом открыла блокнот и начала писать список вопросов для Генриха.

До обеда оставался ещё час.