Текст книги "Герцогиня Эмили (СИ)"

Автор книги: Аурелия Шедоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

Глава 21 Ночь перед пустотой

Глава 21 Ночь перед пустотой

Ужин прошёл как в тумане. Я сидела в Большой столовой, где теперь всегда было светло и чисто, и механически отправляла в рот ложку за ложкой, почти не чувствуя вкуса. Марфа, заметив мою бледность, подложила мне добавочную порцию сырников и налила ещё травяного чая, но я едва притронулась. Мысли были не здесь. Они были там, за перевалами, где темнота уже давно сгустилась, а дорога оставалась пустой.

После ужина я поднялась к себе. В покоях уже горели свечи – Лиза постаралась. И не только свечи: в ванной комнате, куда вела неприметная дверь, меня ждало чудо. Настоящее, тёплое, парящее чудо.

– Ваша светлость, я воды нагрела, сколько могла, – сказала Лиза, появляясь из-за ширмы. Щёки её раскраснелись от жары, руки были мокрыми. – Не так горячо, как хотелось бы, но магия сегодня слабовата, Генрих сказал – на пределе работает. Зато чистая.

Я заглянула в ванную. Медная, тускло мерцающая ванна на львиных лапах была наполнена до краёв. Пар поднимался лёгкими струйками, оседал на каменных стенах. Рядом на скамеечке лежало свежее полотенце, кусок нашего лавандового мыла и гребень.

– Лиза… – только и выдохнула я.

Она улыбнулась – робко, но довольно.

– Марфа велела побаловать вас сегодня. Говорит, герцогиня с утра на ногах, аж побелела вся. И в мыловарню ходила, и в оранжерею, и с господином Мартином говорила. Надо, говорит, силы беречь.

Я хотела сказать, что силы беречь некогда, но промолчала. Лиза и так всё видела. Она стояла передо мной, мяла край фартука, и в её глазах читалось то, что она не решалась высказать вслух.

– Вы не тревожьтесь, ваша светлость, – вдруг тихо сказала она. – Его светлость вернётся. Он всегда возвращается.

Я посмотрела на неё. Худенькая, светловолосая, с большими серыми глазами. Сколько ей? Шестнадцать? Семнадцать? Она уже успела повидать войну, разруху, смерть. И всё равно верит, что хозяин вернётся.

– Спасибо, Лиза, – сказала я. – Ступай. Я сама.

Она кивнула и бесшумно исчезла, притворив за собой дверь.

Я разделась и погрузилась в воду. Горячая – насколько это вообще возможно в мире, где магия работает на пределе, – обожгла кожу, заставила выдохнуть сквозь зубы. Но через минуту тепло разлилось по телу, проникая в мышцы, в кости, в самую глубину, где последние восемь дней сидел холодный, скрученный узел страха.

Я закрыла глаза. Воспоминания нахлынули сами – не те, что я звала, а те, от которых пыталась убежать.

Первый день в этом замке. Ледяная вода в тазу. Мыло, воняющее тухлым салом. Грубое полотенце, которое не вытирало, а размазывало грязь. И ощущение полной, абсолютной чужеродности – себя, своего тела, своей жизни.

А потом – кабинет Томаса, его усталое, но внимательное лицо. Журавль у колодца, который поднимает воду одним движением. Марфа с её первой робкой улыбкой. Катя, которую я оттолкнула от разбитого кувшина. Зельда, Лора, Петер, Йохан – все те, кто теперь смотрел на меня не как на чужую, а как на свою.

Ванна. Тёплая вода. Лавандовое мыло.

Неужели всё это рухнет, если он не вернётся?

Я открыла глаза и посмотрела на узкое окно. За ним была ночь – густая, беспросветная. Луна скрылась за тучами, и долина провалилась в черноту. Ни одного огонька на дороге. Пустота.

Страх снова поднялся, холодный и липкий. Я представила, что будет завтра утром, если человек Томаса не вернётся. Если вестей не будет вообще. Если герцог пропал – убит, захвачен, забыт где-то на перевале. Что тогда? Власть перейдёт к… кому? К капитану Бардо? К Томасу? Ко мне? Или начнётся та самая смута, которой так боялась Гризельда, уходя?

Я заставила себя дышать ровно. Паника – плохой советчик.

Я вылезла из ванны, насухо вытерлась жёстким полотенцем, надела чистую ночную рубашку – подарок Лизы, из мягкого льна, с вышивкой по вороту. Завернулась в шаль, ту самую, от Марфы. Она пахла дымом, кухней и едва уловимым, уже привычным, горьковатым ароматом кофе.

Подошла к окну. Стекла были холодными, но не ледяными – Ганс заделал щели, и теперь даже здесь, у окна, не сквозило. Я прижалась лбом к стеклу, вглядываясь в темноту.

Где ты, Лоренц? Что с тобой случилось? Я почти не знала тебя. Ты сказал мне «не мешать» и уехал, оставив одну в замке, где я была чужой. А теперь я молюсь, чтобы ты вернулся. Не потому что люблю – нет. А потому что без тебя всё, что мы построили за эти восемь дней, может рухнуть. И потому что… потому что ты нужен этому месту. Этим людям. Даже мне.

Я отошла от окна, села в кресло у камина. Огонь уже почти догорел, только угли светились ровным, алым жаром. На столике рядом лежал блокнот и карандаш – те, с которыми я не расставалась все эти дни.

Надо писать план по оранжерее. Завтра утром, если всё будет хорошо, Петер поедет за Арно. Надо составить список вопросов, список первоочередных дел, список инструментов и семян.

Я взяла карандаш, открыла блокнот. Но буквы расплывались перед глазами. Мысли путались, перескакивали с оранжереи на пустую дорогу, с пустой дороги на лицо Томаса, с его лица – на герцога, каким я видела его в первый вечер. Холодный, усталый, с глазами, в которых не было ничего, кроме ледяной обязанности.

А вдруг он никогда не вернётся? Вдруг я навсегда останусь здесь, в этом замке, одна – но уже не чужая, а своя? Вдруг мне придётся править, воевать, договариваться, растить хлеб и варить мыло, и ждать, ждать, ждать – но уже не его, а просто… рассвета?

Карандаш выпал из рук.

Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Шаль пахла Марфой, дымом, домом. Тепло от углей ещё доходило до лица. Где-то в замке стучали – наверное, Йозеф с подмастерьями всё ещё чинили ворота. Где-то перекликались слуги, заканчивая вечерние дела.

Жизнь продолжалась. Замок жил. И я в нём – уже не пленница, не гостья, не случайная жена. Я – часть этого места.

Пусть завтра принесёт что угодно. Я встречу это стоя.

Последняя мысль перед сном была о кофе. О том, что утром Марфа сварит свежий, и я выпью его, глядя на пустую дорогу. И буду ждать. И работать. И ждать.

Я не заметила, как уснула. Камин догорел, свечи оплыли и погасли, только лунный свет, пробившийся сквозь тучи, серебрил стёкла.

В кресле, укрытая шалью, с блокнотом на коленях, герцогиня Эмили фон Адельберг ждала рассвета.

Глава 22 Утренний гонец

Глава 22 Утренний гонец

Я проснулась от стука в дверь.

Резко, громко – не робкое постукивание Лизы, а требовательный стук, от которого сердце подскочило куда-то к горлу. За окном ещё было серо, рассвет только начинался, и я несколько секунд не могла понять, где я и что происходит.

– Ваша светлость! – Голос Лизы, взволнованный, приглушённый деревом двери. – Ваша светлость, проснитесь! Господин Мартин просит вас спуститься. Вернулся его человек!

Я вскочила с кресла, в котором так и проспала всю ночь. Шаль свалилась на пол, блокнот с коленей упал со стуком. Шея затекла, в глазах песок – но всё это не имело значения. Гонец вернулся.

– Иду! – крикнула я, уже натягивая платье поверх ночной рубашки. Руки дрожали, пальцы путались в застёжках, но я заставила себя дышать ровно. – Скажи, что иду.

Лиза исчезла. Я кое-как пригладила волосы, сунула ноги в туфли и выбежала в коридор.

Замок просыпался. Где-то внизу уже слышались голоса, лязг вёдер, шаги. Но сегодня всё это звучало иначе – тревожнее, резче, будто сама тишина пропиталась ожиданием.

Я влетела в кабинет Томаса, не постучавшись.

Он стоял у карты – прямой, собранный, с лицом, которое не выражало ничего, но от этого становилось ещё страшнее. Перед ним, прислонившись к стене, стоял гонец. Молодой парень, каких я видела в замке десятки, но сейчас он выглядел иначе: запылённый, с красными от бессонницы глазами, с глубокими царапинами на лице – видимо, пробирался через лес напрямик.

– Герцогиня, доброе утро. – Томас кивнул мне, не отрывая взгляда от карты. – Подойдите.

Я подошла и встала рядом, стараясь не дрожать. Гонец перевёл на меня усталые глаза и коротко поклонился.

– Докладывай, – приказал Томас.

Парень сглотнул, провёл рукой по лицу, стирая пыль, и заговорил. Голос у него был хриплый, срывающийся.

– Дошёл до развилки у Чёрного камня, как вы велели. Дальше идти не рискнул – следы свежие. Конные, много. – Он запнулся. – Два десятка, может, больше. Герб Штауфена, я его видел – всадники плащи снимали, когда привал делали. Зашли на наши земли мили на три, потом повернули обратно. Не спешивались, лагерь не ставили. Только смотрели.

Томас молчал, но я видела, как на шее у него вздулась жилка. Он сжал перо так, что оно хрустнуло.

– Самого герцога не видел? – спросил он глухо.

– Никак нет. Ни его, ни его людей. – Гонец покачал головой. – Я тайно обошёл место стоянки, расспросил пастухов. Никто не видел отряда с нашим гербом. Никто не слышал о стычках. Как сквозь землю провалились.

Я смотрела на карту. Перевалы, дороги, граница со Штауфеном, отмеченная бледной линией. Где-то там, за этими горами, был Лоренц. Или не был. Или уже никогда не будет.

– Что ещё? – спросил Томас. Он уже взял себя в руки, голос звучал ровно, по-деловому.

Гонец помялся, переступил с ноги на ногу.

– В Штейнбахе, когда возвращался, видел подозрительного торговца. Одет как купец, но держится не по-купечески. Спрашивал у местных про замок, про то, как теперь хозяйство ведётся. И про… – он покосился на меня, – про молодую герцогиню.

У меня внутри всё оборвалось.

– Про меня? – переспросила я, хотя расслышала отлично.

– Так точно, ваша светлость. Кто она, откуда, как её приняли в замке, не жалуется ли народ на новую хозяйку. – Гонец почесал затылок. – Я мужикам шепнул, чтоб молчали, но кто их знает… Языки без костей.

Томас и я переглянулись. В этом взгляде было всё: понимание, тревога, и – да, страх. Тот самый, холодный, липкий страх, который мы оба старательно прятали последние два дня.

– Гризельда, – сказала я тихо.

– Она, – кивнул Томас. – Быстро работает. Уже и людей расставила, и вопросы задаёт.

Он резко повернулся к карте и ткнул пальцем в точку у восточной границы.

– Разведчики Штауфена здесь, – палец переместился к перевалам, – его светлость неизвестно где, – палец метнулся к Штейнбаху, – а здесь уже шпионы. Треугольник. И мы в центре.

Я смотрела на его палец, на карту, на линии, которые вдруг перестали быть просто линиями. Это была угроза. Осязаемая, конкретная, дышащая в лицо.

– Что делаем? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Томас выпрямился и посмотрел на меня. В его глазах не было паники – только холодная, расчётливая решимость.

– Усиливаем дозоры. Втрое против обычного. Подъёмный мост поднимаем с заката до рассвета. Ворота проверяем каждый час. – Он повернулся к гонцу: – Ступай, отдохни. Через два часа жду тебя с подробным докладом. И никому ни слова.

Гонец кивнул и вышел, прикрыв дверь.

Мы остались вдвоём. Тишина в кабинете стала плотной, как вода.

– Я распоряжусь насчёт стрел, – сказала я, удивляясь собственной твёрдости. – Генрих говорил, что за день можно сделать сотню наконечников. Ускорю. И Йозефу скажу, чтобы с воротами не тянул.

– Хорошо, – кивнул Томас. – И ещё… герцогиня. – Он посмотрел на меня с той самой усталой благодарностью, которая вчера вечером заставила меня поверить в нас. – Будьте осторожны. Если Гризельда ищет подходы к вам – значит, вы ей нужны. Как рычаг давления. Или как мишень.

– Я поняла. – Я сделала шаг к двери, но остановилась. – Томас… что, если он не вернётся?

Он долго молчал, глядя на карту. Потом сказал тихо, почти неслышно:

– Тогда мы будем держать замок сами. Сколько сможем.

Глава 23 Кузница и мыловарня: успех и новые планы

Глава 23 Кузница и мыловарня: успех и новые планы

Из кабинета Томаса я вышла с чётким пониманием: время сжимается. Если Штауфен уже засылает разведчиков, а Гризельда расспрашивает обо мне в Штейнбахе, значит, каждая минута на счету.

Первым делом я направилась в кузницу.

Грохот молота услышала ещё издалека – ритмичный, тяжёлый, въедающийся в камни. Кузница располагалась в отдельной пристройке у северной стены, и когда я толкнула тяжёлую дверь, меня обдало жаром, искрами и запахом раскалённого металла.

Генрих стоял у наковальни, широкоплечий, в кожаном фартуке, с лицом, испещрённым следами старых ожогов. Рядом с ним Йохан – тот самый парень, что вчера помогал в мыловарне, – раздувал мехи, и угли в горне полыхали алым.

– Ваша светлость! – Генрих опустил молот и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. – Рано вы сегодня. Или поздно?

– В самый раз, – ответила я, подходя ближе и вглядываясь в груду металла на верстаке. – Что у нас со стрелами?

Генрих крякнул, подвёл меня к столу, где ровными рядами лежали наконечники. Штук пятьдесят, не меньше. Чёрные, ещё не остывшие, с аккуратными гранями.

– Вот, сколько успели. С рассвета работаем. Йохан вон мехи раздувает, Петер побежал за углём, скоро ещё подбросит. К вечеру ещё столько же будет.

Я взяла один наконечник. Тяжёлый, острый, добротный.

– Хорошая работа, Генрих. – Я подняла на него глаза. – Но нужно больше. Быстрее. Разведчики Штауфена уже на нашей земле.

Генрих нахмурился, но вида не подал. Только молот сжал крепче.

– Сделаем, ваша светлость. Людей бы ещё… У меня двое всего, да Йохан помогает. А дело не быстрое.

– Людей дам. – Я обвела взглядом кузницу, прикидывая, сколько ещё можно здесь поставить горнов. – И сырья добавлю. Сколько железа нужно?

– Десять пудов – и за неделю сделаем сотен пять, – уверенно сказал Генрих. – Если ночами сидеть.

– Сидите. Плачу вдвойне за ночные смены.

Йохан, раздувавший мехи, расплылся в улыбке. Генрих только кивнул – коротко, по-деловому.

Я вышла из кузницы и быстрым шагом направилась к мыловарне. Время поджимало, но мне нужно было увидеть Зельду и остальных – проверить, как идёт работа, и сказать о новых планах.

Мыловарня встретила меня знакомым коктейлем запахов: жир, щёлок, лаванда и… что-то новое. Горьковатое, тёплое, дразнящее. Кофе.

Зельда увидела меня первой и, сияя, бросилась навстречу, сделала быстрый реверанс и сказала:

– Ваша светлость! А мы вас ждали! Идите скорее, покажу!

Она схватила меня за руку – фамильярность, которую ещё неделю назад невозможно было представить – и потащила к столу. Там, на чистой холстине, рядами лежали бруски. Тёмно-бежевые, с тёмными вкраплениями, матово поблёскивающие в утреннем свете.

– Кофейное мыло, – торжественно объявила Зельда. – Вчерашняя партия, ночная. Уже застыло, можно пробовать.

Лора и Петер, стоявшие рядом, смотрели на меня с таким ожиданием, будто я сейчас должна была объявить войну или подписать мирный договор.

Я взяла один брусок. Он был прохладным, гладким, с шершавыми кофейными крупинками на поверхности. Поднесла к носу. Запах – лаванда, отступающая на второй план, и кофе, густой, чуть дымный, бодрящий. Идеально.

– Можно воды?

Лора мигом плеснула в плошку из ведра. Я окунула край мыла, взбила пену пальцами. Пена получилась не такой густой, как у чистого лавандового, но мелкой, кремообразной, с теми же тёмными вкраплениями. Я потёрла пену между ладонями – крупинки приятно массировали кожу.

– Отшелушивает хорошо, – сказала я, смывая остатки. – И пенится достаточно. Отличная работа.

Зельда просияла так, что, кажется, даже щёки стали ещё краснее. Лора захлопала в ладоши. Петер довольно улыбнулся.

– Мы уже сами пробовали, – призналась Зельда, чуть смущаясь. – Ночью, когда застыло. Я первой помылась – кожа гладкая-прегладкая, будто заново родилась. Лора потом тоже. И Петер…

– Я только руки, – поспешно вставил Петер, краснея до корней волос. – Честное слово, только руки!

Я рассмеялась – впервые, кажется, за эти два дня.

– Верю. И заслужили. – Я оглядела их всех: Зельду, Лору, Петера. – Вы сделали не просто мыло. Вы сделали продукт, которого нет больше нигде. И за это вы получите премию из первой партии, когда пойдём на продажу.

Зельда аж подпрыгнула на месте.

– Продажа? Ваша светлость, вы серьёзно? Мы будем продавать?

– Обязательно. Я уже говорила с господином Мартином, он одобрил. Но для этого нам нужно больше мыла. Больше рук, больше жира, больше щёлока. И, возможно, отдельное помещение – чтобы мыловарня стала настоящей мастерской, а не просто углом в конюшенном флигеле.

– Да мы хоть где! – Зельда всплеснула руками. – Лишь бы дело шло.

– Пойдёт. – Я кивнула. – А пока… есть идеи, как улучшить?

Лора, доселе молчавшая, вдруг робко подняла руку, как школьница.

– Ваша светлость… а можно сделать мыло не просто бруском, а… ну, разное? Чтобы красивое было?

– Разное – в каком смысле?

Она замялась, но Петер подхватил:

– Она хочет сказать – формы. Ну, например, в виде сердечка, или зверюшек, или цветочков. Чтобы не только пахло, но и глаз радовало. – Он покосился на Лору. – Я видел, как она вечером из глины лепит, у неё хорошо получается.

Лора покраснела, но в глазах загорелся азарт.

– Можно попробовать, – сказала она уже смелее. – Вырезать форму из дерева, залить мыло… если не прилипнет. Или из глины обожжённой.

Я посмотрела на неё с новым интересом. Лора, тихая помощница, оказывается, ещё и лепит.

– Прекрасная идея. – Я кивнула. – Как только закончим с текущими заказами, выделю тебе время и материалы. Сделаем пробную партию фигурного мыла.

Лора просияла. Зельда одобрительно хлопнула её по плечу.

– А ещё, ваша светлость, – вмешался Петер, и вдруг застеснялся, замялся, но всё же продолжил: – Мы тут подумали… ну, все вместе… Мыло наше надо как-то назвать. Чтобы люди знали, чьё оно.

Я удивлённо подняла бровь.

– Назвать? Я даже об этом не подумала.

– Ну да. – Петер переглянулся с девушками. – Мы хотели… то есть, если вы позволите… назвать его «Эмили». В вашу честь.

На секунду я потеряла дар речи. В голове пронеслось: мыло имени меня. В этом мире, где ещё неделю назад я была никому не нужной обузой.

– Вы… серьёзно?

– А чего серьёзней? – Зельда упёрла руки в боки. – Вы нам жизнь спасли, дело дали, справедливость навели. Если не в вашу честь, то в чью?

Я смотрела на них – на Зельду, Лору, Петера. На их лица, ещё недавно испуганные и затравленные, а теперь светящиеся гордостью за общее дело. И внутри меня что-то дрогнуло – тепло, благодарность и… да, гордость.

– Я согласна, – сказала я тихо. – Пусть будет «Эмили».

Зельда взвизгнула и тут же зажала рот рукой. Лора захлопала в ладоши. Петер довольно кивнул, будто именно этого и ждал.

– Значит, завтра начинаем новую партию, – деловито сказала Зельда, уже прикидывая в уме запасы. – И Лора, ты давай, лепи свои формы. Петер, сбегай к Йозефу, узнай, может, у него деревяшки какие подходящие есть.

– А я, – добавила я, – поговорю с Томасом о расширении и о том, чтобы мыловарня стала отдельной мастерской. Вы заслужили.

Я вышла из мыловарни, и на душе было легко – насколько это вообще возможно в день, когда у нас нет вестей о герцоге, а шпионы Штауфена уже шныряют по деревням.

Но у нас было мыло. У нас была команда. У нас было имя.

И это значило больше, чем могло показаться на первый взгляд.

Поправив шаль на плечах, направилась к замку. Впереди был разговор с Томасом, новые планы и, возможно, долгая ночь ожидания.

Но теперь я знала: что бы ни случилось, я не одна.

Глава 24 Восстановление оранжереи

Глава 24 Восстановление оранжереи

Из мыловарни я вышла с лёгким сердцем – насколько это вообще было возможно в день, когда на восточной границе рыскали разведчики, а вестей от герцога не было. Но мыло «Эмили», премия для Зельды и идея фигурных форм – всё это грело где-то внутри, напоминая, что жизнь продолжается, даже когда висишь на волоске.

До встречи с Арно оставалось около получаса, и я решила не терять времени. Нашла Йозефа во дворе – он как раз заканчивал чинить ворота, отдавал последние распоряжения подмастерьям.

– Йозеф, – окликнула я, подходя. – После обеда нужна будет ваша помощь в оранжерее. Крыша там стеклянная, во многих местах разбита. Надо оценить, сколько стекла нужно и как быстро можно залатать самые большие дыры.

Он вытер руки о штаны, посмотрел на меня с привычной хмуростью, но в глазах мелькнул интерес.

– Оранжерея? Та, что в южном крыле? Я и забыл про неё. Ещё при старом герцоге туда захаживал, крышу чинил. – Он почесал затылок. – Стекла там много надо, но самые большие дыры можно досками забить, если не жалко. Для начала.

– Не жалко. Главное – чтобы тепло держалось и дождь не лил. Приходите, как освободитесь. Арно, бывший садовник, будет там, подскажет.

Йозеф кивнул, и я направилась к южному крылу.

Марфа уже ждала меня у входа в оранжерею. Рядом с ней стоял старик – сухонький, сгорбленный, с редкими седыми волосами и руками, которые, несмотря на возраст, не казались дрожащими или беспомощными. Он опирался на палку, но смотрел вокруг с такой цепкостью, будто видел не камни и пыль, а то, что было здесь сорок лет назад.

– Ваша светлость, – Марфа присела в коротком поклоне. – Вот, Арно привезли. Петер с Йоханом его на телеге доставили, он еле дошёл, но сказал, что готов помочь.

– Здравствуйте, Арно, – сказала я, подходя ближе. – Спасибо, что согласились приехать.

Старик медленно перевёл на меня взгляд. Глаза у него были светлые, выцветшие до голубизны весеннего неба, но живые – острые, внимательные. Он оглядел меня с ног до головы, задержался на лице и вдруг усмехнулся в седые усы.

– Доброго дня. А вы не похожи на тех, кто тут раньше хозяйничал, – сказал он тихо, но отчётливо. – Те на сады плевать хотели. А вы, видать, нет.

– Я люблю, когда всё растёт, – ответила я просто. – Пойдёмте, покажете, что тут можно спасти.

Я отперла дверь, и мы вошли.

Внутри было почти так же, как вчера: сырость, запустение, паутина по углам, битые горшки и ржавый инструмент. Солнце пробивалось сквозь разбитую крышу отдельными снопиками, выхватывая из полумрака то искорёженную кадку, то засохший стебель.

Но Арно смотрел не на это.

Он медленно, опираясь на палку, прошёл в центр, остановился у огромных кадок с оливковыми деревьями. Протянул руку, потрогал корявый ствол, погладил серебристый лист.

– Живы, – сказал он, и в голосе его послышалось что-то похожее на благоговение. – Гляди-ка, живы. Сорок лет без ухода, а живы. Олива – она как верблюд, воду в корнях копит. Тяжело им, но не померли.

Он обошёл кадки, заглянул под листья, пощупал землю.

– Полить надо, подкормить. И крышу над ними в первую очередь залатать – они свет любят, но не холод. Если мороз ударит, погибнут.

Я кивнула, мысленно отмечая: оливы – приоритет.

Арно двинулся дальше, к стене, где вьющаяся роза цеплялась за ржавую решётку. Он долго смотрел на бледные бутоны, потом покачал головой.

– Роза одичала, но не пропала. Обрезать старые плети, подвязать новые – через год цвести будет. Красивая была, старая, ещё герцогиня-мать сажала.

– Герцогиня-мать? – переспросила я. – Мать нынешнего герцога?

– Ага. – Арно покосился на меня. – Она розы любила. При ней тут всё цвело. А после её смерти старый герцог велел оранжерею расширить, заморские диковины завёз. Лимоны, говорят, пробовал растить, апельсины. Да только не прижились они у нас – тепла мало, света мало. А после войны и вовсе всё забросили.

Он вздохнул и побрёл дальше, заглядывая в углы, вороша палкой сухие стебли. Я шла за ним, слушая, как он бормочет себе под нос названия, которых я никогда не слышала.

– Вот тут розмарин был, целая грядка. Тут тимьян. А здесь, – он остановился у пустого пространства, где только серые комья земли, – шафран сажали. Дорогой был, в столицу возили. И лаванда вон там, у стены, целое поле.

Он замолчал, оглядывая запустение, и вдруг резко повернулся ко мне.

– А вы, ваша светлость, зачем это всё затеяли? Неужто травок захотелось?

– И травок, – честно сказала я. – Марфа жалуется, что приходится у торговцев покупать втридорога. А свои вырастим – сэкономим. И не только травы. Есть у меня одна идея…

Я помедлила, не зная, как лучше объяснить. Потом решила быть прямой.

– В долине растут деревья кэбри. Их зёрна скот ест, а мы из них напиток делаем, кофе называется. Но зёрна дикие, мелкие, не очень качественные. Я подумала: если взять лучшие экземпляры и посадить здесь, в оранжерее, ухаживать – может, удастся вырастить сорт покрупнее? Чтобы и урожай был лучше, и вкус тоньше?

Арно уставился на меня так, будто я предложила посадить на грядке луну.

– Кэбри? – переспросил он. – Дичку? Да она в лесу как сорняк растёт, её никто никогда не сажал.

– Знаю. – Я не отводила взгляда. – Но в лесу за ней никто не ухаживает. А здесь – земля, полив, защита от холода. Вдруг получится?

Старик долго молчал, глядя куда-то сквозь меня. Потом медленно покачал головой.

– Теоретически… можно попробовать. Я, когда молодой был, всякие опыты ставил. Если взять самый сильный росток, привить… Но это не быстро, ваша светлость. Года два-три, не меньше.

– Я никуда не тороплюсь, – сказала я, и внутри кольнуло: тороплюсь или нет? Сейчас каждая минута на счету, а тут – годы. Но оранжерея – это не про завтрашнюю оборону. Это про жизнь после.

– Тогда попробуем, – неожиданно легко согласился Арно. – Только сначала вот это всё в порядок привести надо. Оливы, розы, травы. А уж потом и с кэбри возиться.

Он снова обвёл взглядом оранжерею, и в его глазах зажегся огонёк, которого я не заметила раньше. Азарт. Интерес. Желание снова возиться в земле.

В этот момент дверь скрипнула, и вошёл Йозеф. Он огляделся, присвистнул и подошёл к нам.

– Ну и разорение, – констатировал он. – Ваша светлость, вы звали?

– Да, Йозеф. Посмотри на крышу. Что нужно сделать, чтобы залатать самые большие дыры? Хотя бы над оливами и над тем углом, – я кивнула в сторону, где планировала посадить травы.

Йозеф задрал голову, долго изучал переплёты, разбитые стёкла, зияющие прорехи.

– Стёкол новых нужно много, – сказал он наконец. – А где их взять – не знаю. В Штейнбахе есть мастер, но у него очередь. Можно досками забить, пока. Не красиво, но тепло держать будет.

– Забивайте досками. – Я повернулась к Арно. – Это временно, пока не найдём стёкла. Для начала хватит?

– Для начала – да. – Старик кивнул. – Главное, чтобы дождь не лил и холод не убил. А там и до весны доживём.

– Йозеф, – я посмотрела на плотника, – сделайте заказ на стёкла, сколько сможете. И начинайте с олив. Они важнее всего.

– Понял, ваша светлость. – Он козырнул коротко и вышел, уже на ходу прикидывая, сколько досок понадобится.

Мы остались втроём – я, Марфа и Арно. Старик снова побрёл по оранжерее, заглядывая в каждый угол, трогая землю, нюхая воздух. Я смотрела на него и думала: сколько же в этом человеке жизни, несмотря на возраст. Восемьдесят лет, а глаза горят как у юнца.

– Арно, – сказала я, когда он вернулся. – Я хочу, чтобы вы остались. Хотя бы на неделю. Посмотрите, что можно спасти, составьте список – какие травы сажать, какие инструменты нужны, сколько людей. Мы заплатим. И еду, и кров предоставим.

Он усмехнулся, покачал головой.

– А куда мне ехать? Сын в Ауэнвальде, у него своя семья, я там лишний. А тут… – Он обвёл рукой запустение. – Тут работа. Сорок лет назад я здесь начинал. Может, и закончить здесь?

У меня защипало в носу. Я быстро отвернулась, делая вид, что разглядываю пыльные листья.

– Хорошо, – сказала я, когда голос снова стал ровным. – Марфа, распорядись, чтобы Арно выделили комнату. Тёплую, не на сквозняке.

– Сделаю, ваша светлость. – Марфа улыбнулась – тепло, одобрительно.

Я вышла из оранжереи последней, заперев дверь на ключ. Солнце уже поднялось высоко, день обещал быть ясным. Где-то за стенами замка стучали молотки – Йозеф с подмастерьями уже, наверное, прикидывал, с какой доски начать.

В груди теплело. Оранжерея оживала. Оливы получат воду и крышу. Розы дождутся обрезки. И может быть, через год-два у нас будет свой шафран и своя лаванда. А через три – свой кофе.

Три года. Я представила себя здесь, в этом замке, через три года. Смогу ли? Захочу ли?

Но эти мысли сразу отогнала. Сейчас главное – день сегодняшний. И завтрашний. И то, что мы можем сделать прямо сейчас, чтобы выжить.

Я поправила шаль и направилась к Томасу. Нужно было обсудить планы по оранжерее, по мылу, по обороне. И – да, спросить, не вернулся ли случайно ещё кто-то с вестями.

Но дорога у перевала по-прежнему молчала. И это молчание было тяжелее любых слов.