Текст книги "Измена. На бис! (СИ)"

Автор книги: Ася Вернадская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Глава 33

Такси тормозит у папиного забора. Я вылетаю из него. Калитка не заперта. Вбегаю во двор, сапоги скользят по припорошенной снегом дорожке, сердце колотится в груди.

Во дворе стоит машина скорой помощи с мигающим маячком. Дверь дома распахнута.

Влетаю в прихожую.

Там двое мужчин в форме. Фельдшеры. Один держит сумку, второй заполняет бумаги. Увидев меня, поднимает глаза.

– Вы дочь?

– Да. Что с ним? Где он?

– В гостиной. Всё в порядке, не волнуйтесь. Сердце прихватило, но не критично. Мы уже всё сделали, давление стабилизировали, сердечный ритм в норме. Госпитализация не требуется, если обеспечить полный покой и наблюдение. Вот рекомендации, вот назначение.

Я беру бумаги трясущимися руками, мельком просматриваю. Слова плывут перед глазами.

– Спасибо. Можно к нему?

– Да, конечно. Мы заполним бумаги, и наша работа окончена. Если что – сразу звоните в скорую. Но думаю, обойдётся. Берегите отца.

Я захожу в гостиную.

Папа сидит на диване, бледный, осунувшийся, но живой. Рядом с ним сидит Лика. Она держит его за руку. Увидев меня, папа пытается улыбнуться.

– Пап! – подлетаю, падаю на колени перед диваном. – Ты как?

– Жить буду, – сипит он. Голос слабый. – Ты чего такая взъерошенная?

Смотрю на меня. Снег налип на подол, волосы растрепаны. Дурацкий, нелепый вид.

– С репетиции, – выдыхаю. – Лика позвонила, я как была – так и понеслась.

– Молодец. – Он сжимает мою руку. Пальцы холодные, слабые, но такие родные. – Дочка моя.

– Гражданочка, – фельдшер заглядывает в комнату. – Мы уходим.

– Спасибо вам огромное, – говорю. – Проводи их, Лика?

Она встаёт, идёт провожать. Я слышу, как хлопает входная дверь, как отъезжает машина скорой, как стихает звук мотора за окном. Остаюсь с папой вдвоём.

Сажусь на край дивана, беру его руку в свои. Грею, растираю.

– Ну, пап, – глажу его по голове. – Напугал ты нас.

– Сам напугался, – шепчет. – Думал, всё. Конец.

– Всё ещё будет. Тебе лежать теперь. И не нервничать. Вообще. Слышишь?

– Легко сказать. – Он закрывает глаза. – Ты как? С Сеней что?

– Не думай об этом сейчас.

– О тебе думаю. Всегда.

– Я в порядке. Правда. У меня всё хорошо.

Он открывает глаза, смотрит на меня долго, пристально.

– Врёшь, – тихо говорит. – Я же вижу. Глаза у тебя… нехорошие. Пустые.

– Пап, перестань.

– Ладно. – Он снова закрывает глаза. – Ты только… держись. Ладно? Я рядом. Всегда.

– Знаю, пап. Спи.

Он ложится на диван и затихает. Я сижу рядом, держу его за руку, слушаю дыхание. Оно ровное, спокойное, папа спит. Смотрю на его лицо, постаревшее за эту неделю лет на десять. На седые волосы, на морщины. На синие вены на тыльной стороне ладони.

За окном снег. В доме тихо. Только часы тикают на стене.

В комнату заходит Лика. Останавливается в дверях.

Я киваю ей, мол, пойдём. Осторожно кладу папину руку на одеяло, встаю и иду на кухню.

На кухне тепло. Топится камин, пахнет деревом. На столе стоят две чашки с недопитым чаем, тарелка с печеньем, которую папа, видимо, достал для Лики.

Лика садится на лавку у стола, я напротив.

Смотрим друг на друга. Долго. Каждая секунда длится вечность.

– Ты как? – спрашиваю наконец.

– Нормально. – Голос тихий. – Перепугалась просто. Думала, всё. Сердце остановится.

– Спасибо, что вызвала. Что рядом была.

– Не за что. – Она теребит край кофты. – Я же не могла уйти. Он там… на полу… я думала, умру.

– Ты здесь вообще как оказалась? В смысле, зачем пришла?

– За вещами. – Лика смотрит в стол. – Документы свои забрать, шмотки кое-какие. Я звонила на домашний, никто не взял. Думала, он на работе. Думала, его не будет. Думала, зайду на пять минут и уйду. А он был дома.

– И что?

– Мы разговаривали. – Она проводит пальцем по трещине на деревянном столе. – Спокойно так. Я сказала, что ухожу. Что всё понимаю. Что не буду претендовать ни на что. Дом отдам, вещи свои заберу и всё.

– Он что?

– Слушал. Кивал. Сказал, что… что жаль. Что могло бы быть по-другому. – Она поднимает глаза. – Он вообще не злился, Ада. Даже странно. Я думала, будет кричать, выгонит, а он… он как будто уже всё решил. Внутри.

– А потом?

Она молчит. Долго. Очень долго.

Я жду. Смотрю на неё. На её руки, сжимающие край скатерти. На её бледное, осунувшееся лицо с красными глазами. Она облизывает пересохшие губы. Проводит ладонью по лицу, стирает слёзы, но они текут снова.

– Лика, – тихо говорю. – Скажи, что всё-таки произошло. Почему папе стало плохо?

Тишина. Только часы тикают на стене. Только моё сердце колотится гулко.

– Лика? – снова зову.

Она поднимает глаза. В них страх. Глубокий, животный страх, который невозможно сыграть.

Она открывает рот. Закрывает. Сглатывает. Снова открывает.

– Ада, – шепчет.

Я замираю.

Смотрит на меня. Глаза огромные, испуганные.

– Ада, я беременна.

Глава 34

От лица Глеба Сергеевича

Резко выныриваю из сна. Несколько секунд ощущаю полный провал в пространстве. Где я? Не больница – уже легче. Дома. Конечно, я дома.

Пробую сесть, не получается. Голова кружится, в груди давит. Прислоняюсь к подушкам, жду, пока отпустит. Врачи сказали: покой. А какой покой, когда в доме такое творится?

Слышу приглушённые голоса с кухни.

Воспоминания наваливаются тяжёлым одеялом.

Скорая. Фельдшеры. Лика, со своими новостями. Ада, влетевшая в дом белая, как снег за окном.

Снег. Всё ещё идёт.

Поворачиваю голову – рядом никого. Только одеяло смято. Кто-то сидел тут, пока я спал. Наверное, Ада. Моя девочка. Моя сильная, красивая, разбитая девочка.

Что я с тобой сделал, дочка?

Мысль приходит неожиданно и бьёт под дых. Я же сам. Я сам говорил ей: «Не разводись. Все мужики изменяют. Это не повод рушить семью». Я сам защищал этого ублюдка, когда она приходила ко мне с глазами, полными слёз.

– Пап, мне звонит его любовница, – сказала она тогда.

А я ответил: «Успокойся. Он тебя любит. Это просто ошибка».

Господи, каким же идиотом надо быть?

И ведь я не просто так это говорил. Я сам вырос в доме, где терпели всё. Помню, как отец разбил маме губу просто потому, что ужин не понравился. Мне было семь. Я стоял в дверях и смотрел, как она поднимается с пола, вытирает кровь и идёт на кухню. А наутро она вышла с улыбкой, накрасила губы помадой и сказала: «Не смотри, папа просто устал на работе». И ничего. Жили дальше. Я вырос и думал, что так и надо. Что семья – это стиснуть зубы. Что если бьёт – значит, за дело. Что женщина должна быть мудрой и прощать. Чёрт бы побрал эту «мудрость».

Голоса на кухне становятся чуть громче.

Ада и Лика.

Говорят о чём-то, но слов не разобрать. Только интонации – Ада злая, Лика то ли плачет, то ли оправдывается.

Что они там обсуждают? Неужели она ей тоже сказала?

Лика. Смотрю на дверь, за которой она сейчас, и внутри всё переворачивается. Злость. Самое яркое, что я ощущаю. Душит так, что дышать тяжело. Как она могла? В моём доме. С моим зятем. Пока моя дочь была на гастролях. А следом – такая дикая боль, что хоть вой. Столько лет вместе. Столько лет я думал, что мы – семья. Что она – моя опора. Что старость будет тихой и тёплой. А теперь... теперь на неё смотреть не могу. И не знаю, смогу ли когда-нибудь.

Слышу шаги. Кто-то идёт ко мне. Закрываю глаза, притворяюсь спящим. Не готов к разговору. Не готов смотреть ей в глаза.

Ада садится рядом. Берёт мою руку. Сидит молча.

Чувствую, что она плачет. По тому, как вздрагивает её рука. По тому, как она пытается дышать ровно и не может.

– Я не сплю, – говорю негромко.

Она вздрагивает.

– Пап… я думала, ты…

– Знаю. – Открываю глаза. – Ты плачешь?

– Всё нормально.

– Врёшь. – Сжимаю её пальцы. – Я же отец. Всегда чувствую.

– Лика там… на кухне…

– Знаю.

– Она же сказала тебе? – Ада напрягается. – Про… про беременность?

– Да.

Она замирает. Смотрит на меня с ужасом.

– Пап, тебе нельзя волноваться. Врачи сказали…

– Врачи много чего говорят. – Перебиваю. – Я сам решу, что мне можно, а что нет. Ты лучше скажи – ты как?

– Я? – Она усмехается горько. – Я отлично, пап. Просто муж трахался с моей мачехой. Просто она теперь носит от него ребёнка. Просто у меня через неделю суд. Всё замечательно.

– Ада…

– Нет, правда. – Она вытирает слёзы. – Я справлюсь.

– Ты всегда так говоришь. – Смотрю на неё. – С детства. «Я сама, пап, я справлюсь».

Она молчит. Смотрит в окно. Я смотрю на неё и понимаю: сейчас или никогда.

– Ада, – начинаю тихо. – Я должен тебе кое-что сказать. Про нас с тобой.

– Что? – Она поворачивается. В глазах настороженность.

– Ты знаешь, почему я так упорно защищал Арсения? Почему говорил тебе терпеть, не разводиться, прощать?

– Почему?

– Потому что я боялся.

– Чего?

– За тебя. – Смотрю ей в глаза. – Я боялся, что ты останешься одна. По-настоящему одна. Как я.

Она замирает.

– Я знаю, каково это – приходить в пустой дом. Когда мама умерла, я думал, что не выживу. Каждое утро просыпаться и понимать, что рядом никого. Что не с кем словом перемолвиться. Что ты один в целом мире.

– Пап…

– Я не хотел для тебя такой жизни. – Голос садится. – Думал: ну изменяет, ну гуляет, но он есть. Он рядом. Вы вместе. А если уйдёшь – что останется? Пустота.

– Лучше с козлом, чем одной?

– Я не знал, что лучше. – Честно говорю. – В моё время так не рассуждали. Я другого не видел, понимаешь? Мой отец мать бил – и ничего, жили. Соседка тётя Зина мужа пьяного каждый вечер поднимала с крыльца и терпела. Нам с детства вдалбливали: семья – это крест, который надо нести. А если несёшь – значит, всё правильно делаешь. Я думал, что учу тебя жить правильно. А учил терпеть ад.

– А мама? Она бы терпела?

– Не знаю. – Перевожу взгляд. – Она была другая. Один раз, помню, я накричал на неё из-за какой-то ерунды. Она посмотрела на меня, собрала вещи и ушла к подруге на три дня. Я тогда чуть с ума не сошёл. А она вернулась и сказала: «Ещё раз повысишь голос – уйду насовсем». И я боялся. Потому что знал – не шутит.

Она молчит так долго, что я успеваю прокрутить в голове всю свою жизнь и понять, сколько раз ошибался.

– Ты поэтому меня не поддержал? – голос тихий, но в нём столько боли. – Когда я первый раз пришла и сказала про любовницу?

– Я думал, что спасаю тебя. – Перевожу взгляд на неё. – Глупо, да? Вместо того чтобы спасти, я толкал тебя обратно в ад.

– Глупо, – кивает она. – Очень глупо.

– Прости, дочка. Я был слеп. Думал, что лучше синица в руках, чем журавль в небе. Думал, что любой мужик – это лучше, чем никакого. А теперь смотрю на тебя, на синяки твои, на глаза пустые – и понимаю: я ошибался. Одиночество – это не самое страшное.

– А что самое страшное?

– Быть с тем, кто тебя убивает. Каждый день по чуть-чуть.

Она смотрит на меня. В глазах – слёзы.

– Я столько раз хотела от тебя это услышать, – шепчет. – Что ты на моей стороне. Что ты не будешь уговаривать терпеть.

– Я на твоей стороне, Ада. Всегда был. Просто не умел показать.

Она наклоняется, обнимает меня. Крепко, как в детстве.

– Папка ты мой старый дурак, – шепчет в плечо.

– Дурак, – соглашаюсь.

Мы сидим так несколько минут. За окном снег. Где-то на кухне плачет Лика.

– Что будешь делать с ней? – спрашивает Ада, кивая в сторону кухни.

– Не знаю. – Пожимаю плечами. – Развод, наверное. Не могу я после этого.

– А если ребёнок твой?

– Всё равно. – Говорю твёрдо. – Она спала с ним. Знала, что он твой муж. Предала тебя. Предала меня. Этого не исправить.

– Пап…

– Я не знаю, чей это ребёнок. – Смотрю в потолок. – Может, мой. Может, его. Может, ещё чей-то. Но это уже неважно. Важно, что я не могу на неё смотреть. И даже не знаю, смогу ли когда-нибудь простить. Может, и нет. Может, так и умру с этой обидой.

Ада сжимает мою руку.

– Мы прорвёмся, пап, – говорит. – Вместе.

– Ты иди. – Киваю на дверь. – Посиди с ней. Она там одна.

– Ты уверен?

– Иди. Я посплю.

Она встаёт, целует меня в лоб. Уходит.

Я остаюсь один. Смотрю в потолок. Думаю о том, как странно устроена жизнь. Боялся для дочери одиночества – а она оказалась сильнее, чем я думал. Сильнее, чем я сам.

Дай Бог, чтобы у неё всё получилось. Дай Бог.

Глава 35

В комнате отца слышу возню.

– Подожди. Пойду проверю папу. А когда вернусь – ты труп.

Спустя несколько минут, после тяжёлого разговора с отцом, я возвращаюсь на кухню.

В голове его слова. Что я имею право на своё счастье. Что он боялся за меня. Что одиночество – не самое страшное. Я ждала этих слов так долго. А теперь они греют, дают силы. Странное, непривычное чувство, будто внутри зажгли лампу, которую всю жизнь держали выключенной.

Лика сжалась в комок, обхватила себя руками, будто пытается защититься. Кофта на плече сползла, видна острая ключица. Волосы растрепаны, прилипли к мокрым щекам. Услышав шаги, поднимает голову. Глаза красные, нос распух. Смотрит на меня так, будто я сейчас ударю. И ведь недалеко от правды. Внутри всё кипит, кулаки чешутся, хочется крушить, бить, ломать. Но я держусь. Пока держусь.

– Ада, я… – начинает.

– Ты. – Я останавливаюсь напротив. Смотрю сверху вниз. – Ты же знаешь, что папа мог умереть?

– Знаю. – Голос тихий, почти беззвучный. Она не поднимает глаз.

– Знаешь? – Во мне закипает. Жар поднимается откуда-то из живота, заливает грудь, горло, готов выплеснуться наружу. – Так какого чёрта ты ему это рассказала?

– Ада, я не хотела…

– Не хотела? – Я чувствую, как голос срывается в крик. – Ты не хотела? А чего ты хотела, Лика? Просто трахаться с моим мужем и чтобы никто не узнал?

Она молчит. Смотрит на стол, в чашку, на стену. Куда угодно, только не на меня.

– Я спрашиваю! – Я стучу кулаком по столешнице. Чашки подпрыгивают, одна падает, разбивается. Мелкие осколки разлетаются по полу. Лика вздрагивает, вжимается в стул. Смотрит на осколки, и мне кажется, она видит в них себя. Тоже разбитая. – Чего ты хотела?!

– Я не знаю, – шепчет. – Я не думала…

Слова падают, как та чашка на пол. Разбиваются и остаются лежать. Я смотрю на неё и пытаюсь понять: она правда не понимает, что натворила? Или просто притворяется?

– Не думала! – Я смеюсь. Нервно, истерично. – Это я уже слышала. От всех вас. Никто не думает, все просто живут, трахаются, разрушают чужие жизни, а потом удивляются, что кому-то больно.

– Ада, пожалуйста…

– Что пожалуйста? – Наклоняюсь к ней, почти вплотную. Вижу каждую слезинку, каждый волосок, каждую пору на её лице. – Чтобы я тебя пожалела? Простила? Сказала, что всё хорошо?

– Я не знаю, – плачет она. Слёзы текут ручьём, размазывают тушь, нос распух окончательно. – Я просто не знаю.

– А я знаю? – Выпрямляюсь. Хожу по кухне взад-вперёд, как зверь в клетке. Шаг туда, шаг обратно, руки дрожат, сердце колотится. – Ты думаешь, у меня есть ответы? Думаешь, я знаю, как жить дальше, когда мой муж трахал мою мачеху, а она теперь носит от него ребёнка? Или от моего отца – мы же не знаем, да?

– Ада, перестань…

– Не перестану! – Ору. Голос срывается, но мне плевать. – Ты будешь слушать! Ты будешь слушать всё, что я скажу, потому что я имею право! Я имею право кричать! Я имею право ненавидеть тебя! Я имею право…

Осекаюсь.

Лика смотрит не на меня. Взгляд у неё застывший, испуганный, направленный куда-то мне за спину. Лицо побелело ещё сильнее, губы дрожат.

– Что? – резко оборачиваюсь.

В дверях кухни стоит Арсений.

В пальто, запорошенном снегом, волосы мокрые. Стоит, смотрит. На меня. На Лику. Снова на меня. Лицо побагровело – то ли от мороза, то ли от злости. Глаза тёмные, не могу прочитать, что в них.

Снег на плечах начинает таять, вода капает на пол. Он даже не отряхивается. Просто стоит и смотрит.

Сердце на секунду замирает. Потом разгоняется в бешеном галопе.

– Ты… – выдыхаю. – Ты как здесь?

– Дверь была не заперта. – Голос ровный. Слишком ровный. Стоит, как удав перед броском. – Я хотел поговорить. Ты не брала трубку. Катя сказала, что тебя дома нет. Я и решил, что ты у отца.

– Я была занята.

– Я слышал. – Он переводит взгляд на Лику. Потом снова на меня. – Всё слышал.

Тишина. Из комнаты отца тоже ни звука. Наверное, спит. Или просто не хочет вмешиваться. Хорошо бы, чтобы спал. Лучше бы ему этого не слышать.

Арсений делает шаг в кухню. Смотрит на Лику в упор. Молчание длится слишком долго. И наконец он произносит:

– Ты беременна?

Лика молчит. Сжимается ещё сильнее, будто хочет провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, исчезнуть.

– Я спрашиваю. – Голос становится жёстче. Металлические нотки, которые я так хорошо знаю. – Ты. Беременна?

Лика открывает рот, но не может вымолвить ни слова. Арсений ждёт. Я смотрю на них и чувствую, как земля уходит из-под ног. Сейчас будет что-то страшное. Я знаю это. Чувствую каждой клеткой.

Глава 36

Арсений смотрит на Лику в упор. Она молчит, вжимаясь в стул, будто хочет стать частью кухонного гарнитура. Я стою между ними и чувствую напряжение со всех сторон.

– Я спрашиваю, – повторяет Арсений. – Ты беременна?

Лика поднимает глаза. В них слёзы, страх, отчаяние. Она смотрит на него, потом на меня. Ищет защиты? У меня? После всего?

– Да, – шепчет. Еле слышно.

Арсений замирает. Секунда. Две. Три. Потом лицо начинает меняться. Шок сменяется злостью, злость – чем-то ещё, чему я не могу подобрать названия.

– От кого? – Голос хриплый.

– Не знаю. – Лика сжимается ещё сильнее. – Правда не знаю. Это могло случиться и с тобой, и с Глебом. Время совпадает.

Арсений бледнеет. Смотрит на неё так, будто она ударила.

– Ты… ты с ним тоже?

– А как ты думал? Вообще-то он мой муж.

– Он что, ещё что-то может? Ему шестьдесят пять!

– Вот ты козёл, – тихо говорю я.

Он резко поворачивается ко мне, будто только заметил, что я вообще здесь стою.

– Что?

– То. – Смотрю ему в глаза. – Ты козёл, Арсений. Трахаешься с мачехой, потом приходишь ко мне с цветами, клянёшься в любви, а теперь стоишь тут и выясняешь, чей ребёнок. Тебе не всё равно? Ты же не собираешься с ней жить. Или я вовремя на развод подала?

– Заткнись!

– Не затыкай меня в моём доме. – Голос звенит. – Ты здесь никто. Ты вообще никто.

Он смотрит на меня.

– Хватит, – говорю. – Вы оба убираетесь из моего дома.

Арсений усмехается.

– Твоего дома? Это дом Глеба.

– Моего отца. – Делаю шаг к нему. – Который лежит в спальне с приступом из-за вас. Поэтому пошли вон, пока я вас поганой метлой не выгнала!

– Ада… – начинает Лика.

– А ты вообще молчи. – Перевожу взгляд на неё. – Ты хотела знать, что делать? Я скажу. Проваливай. Прямо сейчас. И не возвращайся, пока не узнаешь, от кого ребёнок. Хотя даже после этого не возвращайся без его разрешения. – Киваю в сторону спальни.

– Куда я пойду? – Голос дрожит. – У меня же ничего нет.

– А где ты жила эти дни?

– Меня приютила подруга, но у них двушка и трое детей. Я там всем мешаюсь.

– А это моя проблема? – Скрещиваю руки на груди. – Ты не думала об этом, когда ложилась под него?

Лика смотрит на меня. В глазах у неё слёзы, но я не чувствую жалости. Совсем.

Арс с изумлением смотрит на меня.

– Ты изменилась, Ада, – говорит наконец. – Раньше ты бы плакала и билась в истерике.

– Раньше я была дурой. – Смотрю ему в глаза. – Теперь поумнела.

– Поумнела? – Он усмехается. – Это адвокатишка твой так на тебя влияет?

– А даже если он? – Пожимаю плечами. – Это моё дело.

Он замолкает. Смотрит на меня так, будто видит впервые.

– Идём, – дёргает Лику.

Она встаёт, идёт за ним. У порога оборачивается.

– Ада… прости меня.

Я смотрю на неё – на заплаканное лицо, на живот, где сейчас растёт новая жизнь. Жизнь, которая навсегда свяжет нас всех.

– Уйди, – говорю тихо. – Просто уйди.

Слышу, как хлопает входная дверь, потом – звук мотора. Уехали.

Стою посреди кухни одна. Всё.

Только что здесь орали и плакали, а теперь ни звука. Даже холодильник не гудит, выключился, зараза. Только в ушах звон, как после концерта.

Теперь можно расслабиться. Я это сделала. Я сказала им уйти. И они ушли.

Поворачиваюсь к столу. Надо убрать. Руки сами тянутся к осколкам. Начинаю собирать крупные осколки в руку. Один больно впивается в палец, но я даже не вскрикиваю. Только замираю на секунду, наблюдаю, как из пореза выступает кровь. Красная капля падает на пол.

Почему-то думаю: это последняя боль, которую они мне сегодня причинили. Последняя капля. Больше я не дам себя в обиду. Ни ему, ни ей, никому.

Заматываю палец салфеткой, бумага быстро пропитывается красным. Продолжаю собирать осколки, но теперь более осторожно. Метла где-то в кладовке, но лень идти. Соберу руками, потом вымою пол. Пусть. Хоть какое-то занятие, чтобы не сойти с ума от того, что только что произошло.

Из спальни доносится кашель. Папа проснулся.

Быстро выбрасываю осколки в мусорку. Вытираю руки о джинсы и иду к нему.

В комнате полумрак. Ночник на тумбочке даёт жёлтый свет. Папа лежит на спине, смотрит в потолок. Услышав мои шаги, поворачивает голову.

– Ушли? – спрашивает тихо.

– Ушли.

Стою в дверях.

– Пап, – говорю. – Можно я… можно я лягу с тобой? Как в детстве?

– Иди сюда, дочка.

Ложусь рядом с ним прямо в одежде на край кровати, прижимаюсь к его плечу.

– Помнишь, – шепчет он, – ты маленькая всегда прибегала, когда страшно было. Гроза или кошмар приснится.

– Помню. – Закрываю глаза. – Ты меня всегда гладил по голове и говорил, что всё будет хорошо.

– И сейчас будет. – Его рука ложится мне на макушку. Пальцы тяжёлые, тёплые. – Ты сильная. Я всегда знал.

– Я не сильная, пап. Я просто устала бояться.

– Это и есть сила. – Гладит меня по голове. – Когда перестаёшь бояться.

– Пап, – говорю тихо. – А ты будешь с ней разводиться?

– Буду. – В голосе нет сомнения. – Как только встану на ноги.

– А если ребёнок твой?

– Всё равно. – Он качает головой. – Я понял, что такого предательства я ей не прощу.

Совсем не хочется разговаривать. Слышно только его дыхание и стук моего сердца.

– Ты не виноват. Ни в чём не виноват.

Он вздыхает.

– Виноват. Знал ведь, что она что-то скрывает… но не хотел до последнего в это верить.

– Пап, перестань. Ты просто хотел, чтобы у нас была счастливая семья.

– Но я знаю, Ада, ты со всем справишься.

– Откуда?

– Оттуда. – Он усмехается. – Я твой отец. Я всё про тебя знаю.

Улыбаюсь в темноте.

– Я люблю тебя, пап.

– И я тебя, дочка.

Закрываю глаза. Слушаю его дыхание. За окном снег всё так же стучит в стекло, где-то далеко шуршат шины по мокрому асфальту. А здесь – тихо. Спокойно. Я дома. И время идёт. И жизнь, кажется, действительно продолжается.

– Спи, – шепчет он. – Завтра новый день.

– Спокойной ночи, пап.

– Спокойной ночи.

Проваливаюсь в тяжёлый, глубокий сон без сноведений. Впервые за долгое время мне спокойно. И я точно знаю: что бы ещё ни случилось завтра – я справлюсь.