Текст книги "Измена. На бис! (СИ)"
Автор книги: Ася Вернадская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)
Глава 21
она не остановилась в полуметре.
– Ну что, героиня? – начала она, скрестив руки на груди. – Красиво работаешь. Настоящая прима раздевалки. Новое амплуа осваиваем? Боевая балерина?
Я медленно, не торопясь, подняла на неё глаза. Смерила её с головы до ног. Взглядом, который годами оттачивала на сцене, чтобы одним движением глаз передать презрение Одиллии. Соня слегка отступила под этим взглядом, но улыбка не сползла.
– Соня, – сказала я ровно. – У тебя тушь потекла. Иди поправь. Несолидно.
Она моргнула, её рука инстинктивно потянулась к лицу, но она остановила её, сжала в кулак. Улыбка стала напряжённой.
– Ой, какая грубая внезапно. Синяк, видимо, не только на лице, но и на характере отразился.
– Что тебе от меня надо? Отвали по-хорошему. И передай Милане, когда с ней свяжешься, что если ей нужна помощь психолога после вчерашнего… разговора с моим мужем, я могу порекомендовать хорошего специалиста. А теперь отойди. Ты меня бесишь.
Соня открыла рот, чтобы что-то сказать, но только фыркнула, её щёки покрылись нездоровым румянцем. Она что-то буркнула себе под нос – «сама ты психопатка» – и отошла, встряхнув волосами, будто отряхиваясь от грязи.
Я осталась одна посреди гула. Ко мне больше не подходят. Я – изгой.
Объявление посадки прозвучало дважды. Мария Витальевна громко хлопнула в ладоши:
– Пошли, пошли, не копаемся!
Труппа лениво потянулась к гейту. Я подождала, пока почти все пройдут, и пошла последней.
Синяк на лице горит. Пусть горит. Это напоминание о том, что я смогла за себя постоять.
Шагнула в туннель на посадку. Что меня ждёт на гастролях? Как мне возвращаться обратно в этот город, полный лжи и предательства?
Глава 22
На сцене во время спектаклей я улыбалась. Широко, искренне, мою улыбку хвалили даже критики в местных газетах: «Лучезарная улыбка Соколовой». Они же не видели, что творилось со мной за кулисами. Стоило шагнуть в тень, и всё, привет, мои воспоминания набрасывались на меня, как голодные псы. Две недели гастролей в Нижнем прошли как в тумане. Тело работало безупречно: мышцы помнили каждое па, позвоночник гнулся с прежней грацией, кончики пальцев тянулись вверх. А душа… Душа болела больше тела. На каждом спектакле мне чудилось, что в ослепляющей темноте зрительного зала сидит Арсений. Похоже, у меня действительно развивалась паранойя.
Я сорвалась домой на два дня раньше. Солгала про приступ боли в животе, которая будто бы скрутила меня посреди ночи. Мария Витальевна хмурилась, недоверчиво вглядываясь в моё слишком бледное лицо, но отпустила. В каком-то смысле я не врала. Меня действительно скручивало. Каждый день. Каждую ночь. От воспоминаний, от стыда, от яростной, бессильной злости, которая, не находя выхода, грызла меня изнутри.
Но сегодня… сегодня был день, который должен был подарить мне немного радости. Хотя бы на несколько часов. Сегодня моему отцу исполнялось шестьдесят пять.
Знаете это отчаянное чувство, когда хочется хоть что-то исправить, вернуть, сделать правильно? Когда кажется, что один верный, светлый поступок может стать противоядием от всего накопившегося яда? Вот так я и ехала в Солнечное, в папин дом, где прошло моё детство, с дурацкой, наивной надеждой в сердце. В огромной сумке на заднем сиденье лежали пакеты с разными праздничными растяжками и шариками. Похожими на те, что с таким азартом развешивала по всему дому мама. У меня на коленях, как самый ценный груз, покоилась коробка с тортом «Прага». Шоколадный бисквит, толстый слой абрикосового повидла, глазурь и кремовые розочки – папина слабость.
Арсений был уверен, что мой рейс приземлится только завтра утром. Вчера вечером пришло его сообщение: «Скучаю. Встречать? Все вопросы улажены. Не волнуйся». Я не ответила на его сообщения. Просто выключила телефон. А теперь вот ехала делать сюрприз своему отцу, сжавшись в комок на сиденье такси и глядя на мелькающие за окном унылые зимние поля.
Таксист остановил машину у забора. Я вытащила сумку, аккуратно приняла из рук водителя коробку, долго копошилась в кармане, отыскивая связку ключей.
Тихо вошла в прихожую. Из-за двери не доносилось ни музыки, ни звука телевизора. По моим расчётам, папа в это время должен был быть на работе, в своём конструкторском бюро, погружённый в чертежи и расчёты. Лика в эти часы обычно пропадала в фитнес-клубе, на своей любимой йоге. Всё складывалось идеально. Я мысленно уже видела папино лицо: сначала удивлённое, даже немного недовольное (папа сюрпризы не жаловал), а потом это редкое, такое дорогое для меня смущение и радость в глазах. Мама обожала такие неожиданности, она была их генератором. Может, попытка возродить эту традицию станет маленьким мостиком в то прошлое, где ещё не было лжи, где всё было просто и по-настоящему?
Только я закрыла за собой дверь, как услышала голос.
Приглушённый. Неразборчивый. Доносящийся из глубины дома, из-за закрытых дверей гостиной или спальни. Не могла разобрать. Женский. Ликин.
Я замерла на пороге, всё ещё держа в руках коробку. Чёрт. Ну конечно. Мы планируем, а жизнь всегда вносит свои коррективы. Наверное, тренировку отменили. Или она вернулась раньше. Ладно, пусть. Может, это даже к лучшему. Мы вместе украсим квартиру, она поможет. Лика всё же хозяйка в доме, она знает, где у папы хранятся свечи и праздничная скатерть.
Поставив торт на дубовую тумбочку в прихожей, я осторожно освободила руки. Сапоги сняла, оставив у двери. Надо было предупредить Лику, что я здесь, не напугать её. Я сделала несколько шагов по коридору, к арке, ведущей в гостиную.
Голос раздался снова. Ближе. Теперь я поняла, что он доносится точно из спальни.
– …Милый, нельзя же так, ты с ума сошёл!.. Он может неожиданно…
– Расслабься. Тебе понравится.
Мужской голос. Часть слов не могла разобрать. Но это точно не папа.
Нет. Нет, это невозможно. Это просто игра разума. От нервов, от бессонницы, от постоянного внутреннего напряжения. Может, телевизор? Сотни вариантов промелькнули в голове за долю секунды, пытаясь найти хоть какое-то логичное, небезумное объяснение. В то, что Лика может изменять папе, не хотелось верить.
Но ноги, будто отделившись от тела, уже несли меня вперёд. Медленно, неслышно, как во сне, где ты не можешь управлять своим движением. Шаг. Ещё шаг. Коридор казался бесконечно длинным. Дверь в спальню была приоткрыта. Всего на пару сантиметров. Щель. За которой скрывалось что-то, на что, я чувствовала, смотреть нельзя. Но я не могла остановиться.
Я подошла вплотную. Мой взгляд уткнулся в узкую полоску света, вырывающуюся из комнаты.
Глава 23
Сначала я увидела Ликины волосы. Ярко-рыжие, рассыпавшиеся по светлой подушке. Они были растрёпаны, несколько прядей прилипли к вспотевшему лбу. Потом я увидела её лицо. Глаза закрыты, губы, подкрашенные её любимой яркой помадой, полуоткрыты. На лице было выражение полного блаженства. Она лежала на спине, на лоскутном одеяле, которое много лет назад связала моя мама.
А над ней… Над ней было тело мужчины. Спина. Широкая, мускулистая, знакомая мне до каждой родинки, до каждого шрама от давнишней поездки на сноуборде. Я бы узнала её из тысячи. Я целовала каждый её сантиметр, проводила по ней пальцами. Спина мужчины была напряжена, мышцы играли под кожей в такт ритмичным, грубым толчкам его бёдер. Его рука, которая когда-то так нежно касалась моего лица, сейчас впивалась в бедро Лики, оставляя на белой коже красные отметины.
Лика, блядь, трахалась с моим мужем. Сука. Мерзкая, рыжая сука.
Звуки. Боже, эти звуки. Похабные, влажные, отталкивающие и в то же время логичные в процессе. Они наполняли комнату, этот священный, папин уголок, превращая его в публичный дом. Я пыталась вдохнуть, но лёгкие не слушались, как будто их сдавили стальным обручем. Медленный, липкий жар сменился дрожью.
Это был не сон. Это была реальность, более чудовищная, чем самый страшный кошмар. Здесь не было возможности проснуться.
Я видела, как Арсений наклоняется к ней. Как его губы находят её рот. Целуют с такой жадной страстью, с такой интимной нежностью. Я видела, как его свободная рука скользит по её животу, движется ниже… Знакомая дрожь пробежала по его спине. Она всегда говорила мне, что он на пределе.Скучал, блядь, – прошипело у меня внутри. —Скучал, сука, именно так и вижу.
Я зажмурилась, резко открыла глаза. Но картинка не исчезала. Она навсегда выжглась на сетчатке. И как часто он бывал здесь? С ней? Под крышей дома моего отца? Пока папа, доверчивый, занятый своей работой папа…
Мысль о нём, об отце, пронзила меня насквозь. Бедный, бедный папочка. Его сердце такого не выдержит. Это было уже не просто предательство меня. Это было предательствоего. Его лучшего друга, почти сына, которого он принял в семью, которому доверял. И его жены. В его доме. На его кровати. На одеяле, связанном руками его умершей жены.
Что делать, когда земля уходит из-под ног? Когда исчезает не просто почва, а само пространство, в котором ты существовал? Ты цепляешься за призраки. Мой призрак был в прихожей. Торт. Папин торт. Надо просто взять его и уйти. Тихо, как пришла. Надеть сапоги, взять эту коробку с раздавленными надеждами, выйти и захлопнуть дверь. Сделать вид, что меня здесь не было. Что я ничего не видела. Сдержать в себе этот крик, это безумие, эту боль, унести с собой и где-нибудь в другом месте развалиться на части.
Но мои ноги стали тяжёлыми, чужими, вросли в паркет.
Что делать? Что вообще делать в такой ситуации?
Открыть дверь с ноги? Ворваться с криком? Выцарапать ей глаза, вцепиться ему в волосы, рвать, бить, крушить? Сцена мести, яркая и кровавая, промелькнула перед глазами и тут же рассыпалась. Я не могла. Во мне не было на это сил. Я еле стояла на ногах, надеясь просто не свалиться в обморок от увиденного.
Уйти? Просто развернуться и уйти? Сделать вид, что это мираж, кошмар наяву? Это казалось единственным логичным выходом. Сохранить остатки достоинства. Не дать им удовольствия видеть моё унижение.
И тогда… моя рука сама полезла в карман. Пальцы нащупали гладкий корпус телефона. Я не думала. Не планировала. Мой мозг отключился, остались только рефлексы.
Я достала телефон. Экран ослепил глаза в полумраке коридора. Я судорожно приглушила яркость, зажмуриваясь от страха. А вдруг они увидят свет?
Но они ничего не видели. Они были слишком поглощены друг другом.
Дрожащими пальцами я открыла камеру. Подняла аппарат. Я выключила звук и вспышку, чтобы ни в коем случае не выдать себя.
«Ну что, красивые, – мысленно прошипела я, наводя объектив на них. – Улыбочку. Для семейного альбома».
На экране, в бездушном цифровом обрамлении, запечатлелось то, на что мои глаза уже не могли смотреть. Лика в экстазе. Его тело в движении. Отвратительная сцена предательства.
Я нажала на кнопку «сфотографировать». Ещё один. И ещё. Я снимала, как фотограф, меняя угол, пытаясь поймать в кадр их лица. Его профиль, склонившийся к её шее. Её запрокинутое лицо, выражающее наслаждение.
Это было унизительно. Это было падение на самое дно. Но в тот момент это казалось единственной соломинкой, единственным доказательством, что я не схожу с ума, что это – реальность. Цифровое, неопровержимое доказательство. Чтобы Арсений не предъявлял потом, что мне всё просто показалось.
Снимки были сделаны. Телефон сунула обратно в карман. В груди колотилось сердце, готовое разорвать рёбра.
Из спальни донёсся новый звук. Её негромкий, сдавленный, полный того самого удовольствия стон. И сразу за ним его низкое, хриплое, удовлетворённое рычание. Этот звук раньше был финальной точкой нашей близости, знаком полного доверия и отдачи. Теперь он принадлежал им. Он звучал здесь, в этой комнате, как плевок в лицо всем нашим годам, всем словам, всем клятвам.
Всё. Конец.
Это стало спусковым крючком для меня.
Я отшатнулась от двери… В глазах потемнело. Я развернулась и побежала, не помня себя. В этот момент не думала, не соображала. В прихожей практически на бегу надела сапоги, застёгивать не стала, схватила коробку с тортом и пулей вылетела за дверь. Выдохнуть смогла только тогда, когда дверь за мной закрылась практически без звука.
Я бежала по снегу к калитке, прижимая к груди коробку и телефон с семейным порно. Отличный сюжет для анекдота. Только плакать хочется. Или орать. Или и то, и другое сразу. Единственной мыслью, которая крутилась в голове, была: «Папа, родной. Боже, что я скажу папе?» Но ответа не было.
Глава 24
За пару кварталов до дома машина упёрлась в глухую пробку. Такси застыло, мотор нервно вздыхал на холостых. Время шло, а мы не двигались ни на сантиметр.
Я больше не могла ждать. Каждая секунда в этой железной коробке душила меня. Оплатила поездку.
– Всё, я выхожу.
Решила пройти оставшееся расстояние пешком – я не могла ждать, хотела домой.
Холодный ветер хлестал по лицу, но я его не чувствовала. Он выл в ушах, сливаясь с гулом в собственной голове. Ноги несли меня по тротуару сами, автоматически сворачивая в знакомые дворы, будто тело, отключившее разум, помнило единственно верный путь к спасению. В мою квартиру. К Кате. В руках я бессмысленно сжимала коробку от торта. Бумага размокла от снега и проминалась под пальцами. Папин подарок, который я так тщательно выбирала утром, теперь был размазан по крышке в жуткую, сладкую кашу. Пиздец в коробочке. С розочками, мать его. Пап… Прости. Твоя дура-дочь хотела подарить тебе праздник, а получилась вон такая хероверть.
Мой палец не отрывался от кнопки звонка. Нажимал снова и снова, выколачивая из него бесконечную, пронзительную трель. Мне было жизненно необходимо войти. Сейчас. Сию секунду.
Я вбивала себе в голову, что эти стены – моё единственное спасение. Что стоит только переступить порог, запереть дверь на все замки, и кошмар исчезнет. Я смогу отдышаться. Смогу заставить себя забыть ту картинку, которая навсегда запечатлелась в моей памяти.
– Ада? Ты что, рехнулась?! – Катя открыла дверь с половником в руке, с кухни повеяло запахом бульона, явно на плите готовился ужин. Она замерла, будто увидела призрак. Взгляд её, быстрый и цепкий, побежал по моему лицу – бледному, с размазанной тушью, по грязным сапогам, по мятой коробке в руках. – Боже… Что опять? Что случилось? Ты же на гастролях должна быть!
Я не ответила. Во рту пересохло, связки не слушались. Я просто молча вошла в прихожую и закрыла за собой спасительную дверь. Быстрым движением достала из кармана джинсов телефон. Мои пальцы, холодные и одеревеневшие, с трудом пролистали галерею до последних снимков. Фотографии, сделанные наспех в полумраке коридора. Я протянула Кате телефон.
Катя медленно взяла его, отложив половник на тумбу. На её лице сначала было просто недоумение. Потом она начала прищуриваться и вглядываться в экран. Она увеличивала изображение, смотрела, снова увеличивала, листая снимок за снимком. Цвет с её лица уходил. Губы плотно сжались в тонкую белую нитку.
– Это… В папином доме?
Я кивнула.
– Сука. Сука рыжая. И этот… этот подлый гадёныш. Под крышей твоего отца. Пока он… – она резко, словно очнувшись, подняла на меня взгляд. – Ты папе звонила? Ты ему сказала?
– Нет, – прошептала я. – Я сбежала оттуда. Я не могла…
– Дура! Ты должна была сразу набрать его! Как только ушла оттуда! Сейчас же позвони! Сейчас, Ада, ты слышишь меня? Он должен знать это!
– Не могу! Кать, ты не понимаешь… У него сегодня день рождения. Шестьдесят пять. Юбилей, понимаешь? Я не могу… не могу в этот день. Его сердце… оно не выдержит такого удара. Не выдержит. Я должна подумать, как ему сказать.
– Его сердце не выдержит, если он узнает позже от кого-то другого! Или если завтра же, готовя ему кофе, эта тварь сама не выложит всё, изворачиваясь! Или если этот ублюдок Арсений не начнёт что-то подозревать и не нанесёт упреждающий удар! – Катя стремительно закрыла расстояние между нами, схватила меня за плечи, заставила посмотреть на себя. – Слушай меня. Я не сидела сложа руки, пока ты была на гастролях. Я поговорила с тем адвокатом. Помнишь, о ком я тебе говорила? Друг того красавчика?
Я бессмысленно кивнула, с трудом соображая.
– Я ему всё рассказала. Всю историю с Миланой, с угрозами. И он назначил встречу. На завтра. В два часа дня. Он хочет посмотреть всё, что у тебя есть. Всё, Ада. Всю переписку, все голосовые, все… вот это, – она ткнула пальцем в экран моего телефона, всё ещё зажатого в её другой руке. – Это, детка, прямое доказательство измены. Это основание для того, чтобы стереть Арсения в порошок в суде. Но первое, что надо сделать – это поставить в известность твоего отца. Он не посторонний. Он потерпевшая сторона тоже. Он имеет право знать.
– Сегодня нет! – упрямо, как загнанный зверь, повторила я, чувствуя, как на глаза снова накатывают предательские, горячие слёзы. Они текли по щекам, смешиваясь с дорожками от прошлых. – Я не могу. Я не разрушу ему этот день. Не смогу.
Катя смотрела на меня долго, её взгляд смягчался, ярость в нём постепенно сменялась бесконечной жалостью. Она видела, что я на грани, что ещё одно слово, и я рассыплюсь. Она вздохнула глубоко и обняла меня. Нежно, крепко, прижав мою голову к своему плечу.
– Ладно. Ладно, дуреха моя. Не сегодня. Мы дадим ему сегодня вечер спокойствия. Но завтра – обязательно. После встречи с адвокатом, вечером. Ты пойдёшь к нему или позвонишь и всё расскажешь. Всё. Пообещай мне. Не откладывай.
– Обещаю, – прошептала я, вытирая слёзы об её хлопковую футболку.
Она накормила меня горячим супом. Я ела автоматически, не чувствуя вкуса, просто выполняя команду, глотая ложку за ложкой, пока тарелка не опустела. Потом она отвела меня в мою спальню. Достала из шкафа мою тёплую пижаму.
– Спи. Хотя бы попробуй. Завтра – сложный день, – сказала она на прощанье, выключая свет и оставляя дверь приоткрытой, щелью, из которой лилась полоска света из коридора.
Но сон не шёл. Он был где-то далеко. Я лежала в темноте на своей родной любимой кровати, укрытая до подбородка одеялом. В голове, как заевшая пластинка, снова и снова прокручивались кадры из той спальни. Рыжие волосы на белой подушке. Напряжённая, знакомая до слёз линия его спины. Её лицо в экстазе. А потом, поверх этих картинок, всплывало другое лицо – папино. Усталое, доброе, с дорогими мне морщинками у глаз, которые появлялись, когда он искренне улыбался, глядя на меня. Его голос: «Держись, дочка. Ты сильная.»
«Пап… Я не сильная. Я сломалась. Прости.»
Я взяла телефон, валявшийся на тумбочке. Было без пятнадцати двенадцать. Я открыла наш с ним чат. Последнее сообщение от него было вчера, короткое и тёплое: «Доченька, как репетиции? Скучаю. Жду в гости.»
Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох, будто собираясь нырнуть в ледяную воду, и начала печатать.
«Папочка, с Днём Рождения тебя! Крепко-крепко обнимаю и целую. Очень-очень тебя люблю. Ты самый лучший. Завтра нам обязательно нужно встретиться вдвоём. Это очень важно. Позвони, когда сможешь. Твоя Ада.»
Посмотрела на отправленное сообщение. Последняя спокойная ночь в старой жизни, в жизни, где у меня был любящий муж и дружная семья, безвозвратно заканчивалась. Завтра всё изменится.
Выключила телефон, положила его под подушку и уткнулась лицом в прохладную льняную наволочку. А потом я сдалась. Рыдания вырвались наружу, заглушая вой вьюги за стеклом. Я разрешила себе эту слабость. Единственное, на что у меня хватило сил.
Глава 25
К двум часам я явилась в офис юриста. Не стала наряжаться. Зачем? Для чего? Чтобы притворяться, что всё в порядке? Нет уж. На мне были тёмные джинсы и мягкий тёплый свитер, волосы затянуты в тугой хвост. Из косметики нанесла только консилер, пытаясь скрыть следы бессонницы. Получилось так себе, если честно.
Интерьер напоминал космический корабль из какого-то фантастического фильма. Обтекаемые, будто невесомые формы, потолки, уходящие вверх, глянцевый пол, отзеркаливающий моё собственное искажённое изображение. Здесь царила полная стерильность. Полный минимализм. Полное отсутствие души. Такие места я не любила, в них мне всегда становилось холодно и одиноко.
Навстречу из-за стола, похожего на чёрную льдину, поднялся сам Николай Сергеевич, попросивший называть его Колей. И да, Катя не соврала – красавец. Такие обычно снимаются в рекламе часов или дорогих автомобилей. Высокий, собранный, в идеально сидящем костюме цвета мокрого асфальта. Его лицо было не просто симметричным, оно было безупречным, как у манекена: чёткая линия скул, прямой нос, аккуратные губы. Он не улыбнулся, лишь слегка кивнул, и этот кивок означал: «Садитесь. Начинаем».
Я не стала тратить силы на долгий пересказ. Коля продиктовал номер, я нашла его в мессенджере, пролистала галерею до вчерашней даты и переслала ему файлы. Он смотрел на экран планшета, не приходил в ужас, даже не моргнул. Ничего не изменилось в его лице. Конечно, конец моей жизни был для него просто рабочим случаем. Единственное движение, которое он совершал – его пальцы, методично отстукивающие ритм по стеклу стола. Тик-тик-тик. Как будто он заводил механизм моего развода.
– Материал отличный, – произнёс он наконец, прозвучало цинично. – Связь с членом семьи. Для суда – мёд. Но ещё предстоит много работы. Вы в браке. Имущество совместное. Брачный контракт есть?
Я помотала головой, чувствуя, как глупо это выглядит. Арсений смеялся: «Контракты – для тех, кто не верит в любовь». Ну что ж, посмотрим, во что он верит теперь.
– Жаль, – Коля откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. – Значит, по закону всё пополам. Его машина, квартира – пополам. Счета – пополам. Благодаря этим фотографиям мы можем претендовать только на компенсацию морального вреда. И всё.
Господи. Да мне от него ничего не было нужно. Ни его денег, ни его машин. Хочу, чтобы он исчез – вот и всё. Чтоб не видеть и близко его на горизонте.
– Но, – он сделал эффектную паузу, – на этой истории можно сыграть. Судьи – живые люди. Им тоже противны подлецы. Если ваш отец даст показания… что у него на этой почве возобновились проблемы с сердцем… Пропорции могут серьёзно сместиться. В вашу пользу.
Я зажмурилась. Превращать папино горе в судебный козырь? Выставлять его разбитое сердце напоказ? Нет. Я не могу.
– Не хочу втягивать отца.
Коля усмехнулся:
– Ариадна. Ваш отец уже втянут. По самое горло. Мы не используем его. Мы даём ему шанс сказать свою правду. И помочь вам. Иначе выхлопа от этого дела не будет никакого, кроме разбитых семей. Дайте отцу вам помочь. Выбирайте.
Выбора, конечно, не было. Я механически протянула руку, взяла дорогую ручку. Подписала бумаги о начале бракоразводного процесса, которые он бесшумно пододвинул мне.
– Сегодня же свяжусь с Арсением Валерьевичем Соколовым, – сказал Коля, глядя куда-то в точку над моим правым ухом. – Будьте готовы. Он будет возражать. Будут крики, угрозы, потом – мольбы и клятвы. Ваша задача – не реагировать. Вы его не слышите. Все коммуникации происходят только через меня. Ясно?
– Ясно, – ответила я, вставая.
– Тогда идите. И готовьтесь. Вам понадобятся все силы, которые у вас есть. И те, которых уже нет.
***
Папа ждал меня в кафе при одной из хороших гостиниц. Тихое местечко с низкими кожаными креслами, приглушённой джазовой музыкой и запахом свежемолотого кофе. Он сидел в углу у окна, за столиком с тяжёлой мраморной столешницей, и смотрел на заснеженную улицу. Увидев меня в окне, он радостно помахал мне, его лицо озарила мягкая, добрая улыбка. Но она исчезла, стёрлась, как только я подошла ближе. Он с самого моего детства мог улавливать моё настроение по движениям.
– Садись, солнышко, – он кивнул на кресло напротив. – Заказал тебе капучино. С корицей, как ты любишь.
Я машинально сбросила пальто на спинку кресла и опустилась в него, чувствуя, как подкашиваются ноги. Обвила ладонями толстую фарфоровую чашку. С чего начать? С какого слова?
– Пап, – голос звучал чужим, натянутым. – Мне нужно… тебе кое-что сказать. Только обещай, что не будешь сразу…
– Говори, Ада, – перебил он мягко. – Я слушаю.
Я сделала глубокий, прерывистый вдох. Вот оно. Точка невозврата.
– Арсений… и Лика. Они… любовники. Я… я видела. – Слова вырывались клочьями, рвано. Всё, что я говорила, было по своей сути безобразно.
Он не шелохнулся. Только его пальцы, лежавшие на столе, слегка сжались.
– Адочка, – его голос прозвучал устало, как у человека, который в сотый раз слышит детскую страшилку. – Ты себя накрутила. После истории с той балериной… Сеня тебя любит. И я очень хочу верить, что Лика любит меня. Ревность – плохая подруга.
Он говорил так убедительно, так по-отцовски разумно, что на секунду я и сама усомнилась. А вдруг? Вдруг это галлюцинация на нервной почве? Но в моей сумке лежало безжалостное, неопровержимое доказательство.
– Это не ревность, пап. Это правда.
– Ада, хватит. Не заставляй меня в это верить. Или что, у тебя есть доказательства?
Моя рука потянулась к сумке. Сейчас. Сейчас его мир рухнет, так же как вчера рухнул мой.
Я наконец выудила телефон. Пальцы не слушались, я едва могла попасть по иконке галереи.
– Вот. Смотри, – я почти швырнула смартфон на мрамор стола. Он со скользящим звуком остановился перед её чашкой.
Папа помедлил. Потом нехотя, будто против собственной воли, взял телефон. Поднёс поближе к глазам.
И тут наступил конец света.
Я видела, как его взгляд, сначала рассеянный, скользнул по экрану и остановился. Как зрачки резко сузились от шока, а потом расширились, вбирая в себя весь этот кошмар. Цвет сходил с его лица медленно, будто кто-то вытягивал из него жизнь по капле. Со лба, со щёк, с губ. Его рука, держащая телефон, слегка задрожала.
Он отодвинул телефон. Резким движением, как будто это было самое мерзкое, что он держал в своей жизни. Потом опустил взгляд на свои собственные, скрюченные артритом пальцы, сложенные перед собой на столе. Он смотрел на них, словно видел впервые.
– Папочка… прости, – прошептала я. – Прости, что я… что мне пришлось…
Он поднял на меня глаза. И в них не было ни гнева, ни отчаяния. Там была пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота, в которой утонуло всё, что составляло его мир.
– Лика… И Арсений…
Мы сидели, раздавленные тишиной. Её разрывали только тихий свист джаз-флейты из колонок и смех какой-то пары у стойки бара. Их счастье было таким чужим, таким непозволительным сейчас.
Он снова посмотрел в окно, на падающий снег.
– Я… я знал, – сказал он практически без звука, так что я не сразу поняла, не почудилось ли мне.
В ушах зазвенело. Сердце упало куда-то в бездну.
– Что?.. – вырвалось у меня.
