Текст книги "Измена. На бис! (СИ)"

Автор книги: Ася Вернадская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава 26

– Пап, что значит «знал»?

Он поворачивает голову медленно. Будто шея перестала его слушаться. Глаза пустые.

– Нет, не то, что они спят. Я просто чувствовал. В последнее время она стала другая. Отстранённая. Смотрит сквозь меня. Думал, может, депрессия какая. Кризис какой. – Он горько усмехнулся. – Кризис, блядь, среднего возраста. У неё. С моим зятем.

Я беру его за руку.

– Папочка… прости. Мне так жаль, что я…

– Не извиняйся. – Перебивает жёстко, почти зло. – Ты здесь ни при чём. Это я. Я привёл её в дом. Я поверил ей. Я тебя не уберёг.

– Пап, перестань…

– Ты права, поздно раскаиваться. – Он сжимает мои пальцы с неожиданной силой. Больно. Хорошо. Заслуженно. – Что будешь делать?

– Я уже сделала. Была у юриста. Подаю на развод.

– Ты уверена? – и сам же ответил на свой вопрос. – Хотя да, конечно уверена. Прости.

Мы сидим в тишине. Из динамиков заиграло что-то старое, я узнала эту песню – «Summertime».

Тут раздаётся звонок моего телефона. «Николай Сергеевич».

– Ариадна, – без приветствия начал юрист. – Извините за беспокойство. Нужно уже завтра запускать процесс. Какие вы можете мне предоставить документы?

– Свидетельство о браке. Паспорт. Документы на квартиру…

О чёрт, все документы, кроме паспорта, остались в старой квартире.

– Отлично. – Слышу, как он что-то записывает на том конце. – Мне нужны копии. Ещё справка о доходах, но это не срочно. Сможете сегодня скинуть?

Пауза. Совсем короткая. Я уже открываю рот сказать «да», но он продолжает.

– Ариадна. Если Арсений узнает, что мы запустили процесс, раньше чем вы заберёте оригиналы… – Он делает паузу. – Документы имеют свойство теряться. Гореть в пожаре. Намокать в воде. Всё, конечно, можно восстановить, но это время. Недели. А время сейчас играет против нас.

– Я… да. Я сейчас поеду домой, отсканирую.

– Хорошо. Буду ждать.

Отключается. Без «до свидания», без «удачи». Деловой какой. И за это я ему благодарна. Слова «всё будет хорошо» сейчас звучали бы как насмешка.

– Я поеду с тобой, – говорит папа, когда я встаю. – Не хочу, чтобы ты там одна с ним была.

– Он на работе. Я быстро. Сама справлюсь.

Папа спорить не стал. Только кивает снова. Он выглядит сломленным. Постарел на десять лет за один час.

На улице зимний воздух врывается в лёгкие, и только тогда я понимаю, что внутри кафе вообще не дышала. Наконец-то можно.

Такси вызываю через приложение. Водитель – мужчина лет пятидесяти, в ушах гарнитура, на панели – иконка Николая Чудотворца. Называю адрес, он кивает, вливается в поток.

– Пробки, – говорит в пространство. – Вечер, сама понимаешь. Ехать будем полчаса минимум.

Киваю. Смотрю в запотевшее окно. Питер. Серые стены, грязный снег, люди в чёрном бегут по переходам. Совсем скоро мне придётся зайти в квартиру, где совсем недавно я так была счастлива.

Только бы не пришёл. Только бы задержался на работе. Дай мне двадцать минут, Господи, просто двадцать минут.

Водитель что-то говорит про погоду, про прошлогодний снегопад. Я соглашаюсь. Не слушаю.

Дом встречает привычной тишиной подъезда. Пахнет чьей-то жареной рыбой. Ну почему всегда этот запах самый въедливый? Терпеть его не могу.

Ключ в замке легко поворачивается. Дверь открывается.

Я стараюсь делать всё быстро. Не думать. Не чувствовать. Забрать документы и уйти.

Скидываю пальто прямо на пол. Пусть валяется, нет времени. Прохожу в кабинет.

Сейф спрятан за репродукцией Кандинского. Арсений говорил, так эстетичнее. Сдвигаю картину в сторону, она на специальных петлях, как дверца.

Набираю код. Дата нашей первой встречи. Двадцать третье марта.

Пальцы дрожат, волнуюсь. Не с первого раза попадаю по нужным цифрам. Но вот он, заветный щелчок. Тяжёлая дверца открывается.

Внутри – ровные стопки документов. Его паспорт, загранпаспорт, диплом МГИМО в твёрдой обложке, договоры с галереями. Мои документы с краю, прижаты прессом в форме балерины. Я сама его купила в сувенирной лавке Большого театра. Милая безделушка.

Выгребаю всё. Свидетельство о браке, договор купли-продажи на квартиру, свидетельство о собственности, где мы оба вписаны. По одной второй. Всё по-честному.

Сканер включается с негромким гудением. Стекло холодное, пальцы оставляют разводы. Начинаю копировать с паспорта.

Световая полоса медленно ползёт. На листе появляется первая страница. Смирнова Ариадна Глебовна. Дата рождения. Место рождения.

И тут я слышу: в замке входной двери поворачивается ключ.

Сердце убегает в пятки. Я смотрю на экран и не могу пошевелиться.

– Ада? – Голос из прихожей. Удивлённый. Радостный, сука. – Ты здесь?

Глава 27

Шаги. Каблуки ботинок стучат по паркету – даже разуваться не стал. Ближе.

– Я думал, ты ещё на гастролях.

Появляется в дверях кабинета. Улыбается. Во все тридцать два зуба. В руках держит портфель из чёрной кожи. Я дарила на прошлый день рождения, выбирала три недели. От радости даже пальто не снял.

Любящий мужчина. Хороший муж. Чудовище в человеческом обличье.

– Я на минуту, – бурчу себе под нос, не поднимая глаза на своего муженька. – Скоро уйду.

– Не спеши. – Скидывает пальто на кресло, портфель ставит на пол. Подходит ближе. – Я как раз хотел с тобой поговорить. Спокойно. Без криков, без этих… – Делает неопределённый жест рукой. – Взрослые же люди.

Взрослые люди, Арсений? Трахнуть мачеху в доме моего отца – это по-взрослому?

Молчу. Сканер выплёвывает очередной лист. Переворачиваю страницу.

– Ариадночка, – он останавливается у меня за спиной. Слишком близко. Слышу его дыхание. – Я знаю, что накосячил. Сильно. Я… я не знаю, что на меня нашло. Это была ошибка. Глупая, непростительная ошибка. Но я не хочу терять тебя.

Если бы ты не хотел терять – не трахал бы её. Простая логика, Арсений. Большого ума не надо.

– Я прошу у тебя прощения, – продолжает он. Голос дрожит. Искусно. Очень театрально. – Честно. Если нужно, я готов на колени встать. Всё, что скажешь. Только дай нам шанс.

Выключаю сканер. Кнопка утопает с мягким щелчком. Медленно, очень медленно собираю распечатанные листы. Вкладываю в прозрачный файлик, потом в плотную картонную папку. Свидетельство, договор, свидетельство о собственности. Застёгиваю пластиковый бегунок.

Только тогда поворачиваюсь.

Он смотрит на меня. Что в глазах, не могу понять. Надежда? Мольба? Просчитанная, отрепетированная вина? Я уже не отличаю.

– Арсений. – На моё удивление говорю абсолютно спокойно. – Я сегодня была у юриста.

Он замирает. Улыбка сползает с его лица медленно.

– У какого ещё юриста?

– У моего. – Поправляю ремень сумки на плече. – Я подала на развод.

Минута молчания. Гул вентиляции. Тиканье часов. Его дыхание.

– Что?.. Ада, ты… из-за Миланы? Дурочка, я же тебя люблю. Ты – лучшее, что было в моей жизни. Ну ошибся, не рассчитал градус близости с девчонкой. Это преступление?

– Да если бы дело было в одной Милане, – перебиваю. Устала. Господи, как я устала. – И ты это знаешь.

Смотрит на меня. И вдруг его лицо дёргается. Мелкая судорога проходит по скуле. Понял.

– Лика, – выдыхает. Почти беззвучно. – Она… рассказала тебе? Зачем? Что она сказала?

Попался. Даже не спросил, откуда я знаю. Не спросил, что я видела. Сразу – «она рассказала». А я даже имён не назвала.

– То есть, – говорю медленно, растягивая слова, – ты не будешь отрицать? Не скажешь, что у меня «проблемы с психикой» и «клиническая ревность»? Не будешь уверять, что это она всё придумала, а ты просто «по-дружески обнял»?

Молчит. Кадык ходит ходуном.

– Я видела вас, Арсений. В папиной спальне.

Открывает рот. Закрывает. Ни звука.

– Так что не надо мне тут про Милану. – Засовываю папку в сумку. Молния заедает, дёргаю с силой. – И про «дай нам шанс».

Делаю шаг к выходу. Он перехватывает за локоть. Пальцы впиваются сквозь свитер.

– Ада, подумай головой. Ты сейчас на эмоциях, подаёшь на развод. А что ты будешь делать одна? Ты привыкла к определённому уровню жизни. Театр – это мои связи, мои деньги. Ты уверена, что потянешь? Или тебе папа вечно будет помогать? А я… Ты не представляешь, как я жалею…

– О чём ты жалеешь? – Выдёргиваю руку, будто обожглась. – О том, что трахал её? Или о том, что тебя поймали?

Замирает. Лицо белое.

– Ты вообще понимаешь, кого теряешь? Кто ещё будет с такой, как ты? С твоими тараканами, с твоей вечной усталостью, с твоими бесконечными репетициями? Я дал тебе имя, я сделал из тебя женщину. А ты… предаёшь меня за одну ошибку!

– Ты дал тебе имя? Я танцевала главные партии до того, как мы познакомились. Я получила образование, я прошла конкурс в театр, я зарабатывала свои деньги. Сама.

Он открывает рот. Я не даю вставить ни слова.

– Я не просила тебя всё время за меня решать. И женщиной меня сделал не ты. Я ею родилась.

– Я не хотел, чтобы ты узнала, – тихо говорит. – Не так. Я… я собирался сам тебе рассказать. Когда-нибудь.

Усмехаюсь.

– Когда-нибудь. Ну конечно. Я знаю про двух твоих баб. А на самом деле сколько их?

Сумка давит на плечо. В ней – свидетельство о браке, которое скоро станет просто бумажкой. Договор купли-продажи. И паспорт с дурой на фото, которая верила в долго и счастливо.

– Ада. – В спину. – Прости меня.

Останавливаюсь у порога.

– Знаешь, Арсений. Ты всегда умел находить нужные слова. Но сейчас тебе это уже не поможет.

Пауза.

– Все коммуникации – через моего адвоката. Его зовут Николай Сергеевич. Он должен связаться с тобой.

– Ада… Ты не получишь развод так просто. Я не подпишу ни одного документа.

– Посмотрим.

Выхожу в коридор. Подбираю пальто и накидываю на плечи. Дверь придерживаю ладонью, чтобы не хлопнуть в сердцах.

Зачем? Чтобы соседи не проснулись? Не хочу удовлетворять любопытство зевак.

Лифт приезжает сразу. Захожу в кабину, жму первый этаж. Двери закрываются медленно, плавно, беззвучно.

Ну всё. Сказала. Сделала.

В кармане вибрация. Я смотрю на экран телефона – звонит Коля.

– Ну что, с документами всё в порядке?

– Да, сейчас скину вам скан.

– Отлично. Тогда завтра в десять подаём. Держитесь.

– Держусь.

Я нажимаю «сброс».

Держусь, блядь. Держусь.

Глава 28

Репетиция идёт через пень-колоду.

Я путаюсь в элементарных поддержках. Пропускаю такты. В каком-то моменте просто застываю посреди сцены, глядя в пустой зрительный зал, и не могу вспомнить, что делать дальше. Партнёр по балету, Костя, смотрит на меня с недоумением.

– Соколова, ты слышишь музыку вообще? – орёт из зала Мария Витальевна. – Там вступление было, блядь, три секунды назад!

Слышу. Конечно, слышу. Просто в голове у меня сейчас не Чайковский играет, а другая пластинка. На повторе. Весь ужас последних дней.

– Ещё раз, – цедит Мария Витальевна. – С начала. Костя, будь с ней помягче, она сегодня… – она делает многозначительную паузу, – не в форме.

Не в форме. Это называется «не в форме», когда у тебя муж трахается с мачехой?

Костя кивает, берёт меня за талию. Я чувствую его пальцы через тонкую ткань репетиционной пачки и вздрагиваю. Он тут же отдёргивает руку, будто обжёгся.

– Всё нормально? – тихо спрашивает.

– Всё нормально, – автоматом отвечаю я.

Вру. Всё хуёво.

Начинаем снова. Музыка льётся, я делаю шаг, разворачиваюсь, Костя подхватывает… и в следующую секунду мы оба летим на пол. Он пытается удержать меня, но я иду не туда, сбиваю его с оси, и мы грохаемся вместе. Я падаю на колени, он рядом, матерясь сквозь зубы.

– Твою мать! – орёт Мария Витальевна. – Соколова, ты что творишь?! Ты куда пошла?! Тебе налево, а ты направо, ты Костю сбила, он чуть с тобой не полетел, идиотизм!

Я сижу на холодном полу, смотрю на свои руки. Ладони красные, содрала кожу. Колено саднит. Вставать не хочется. Вообще не хочется.

– Вставай давай, – Мария Витальевна уже рядом, нависает надо мной. Ей под шестьдесят, она видела в своей жизни всякое, но сейчас в её глазах что-то новое. Не злость. Жалость. Это ещё хуже.

– Перерыв, – вдруг говорит она Косте. – Иди, покури пока.

Костя исчезает. Мария Витальевна присаживается рядом на корточки. Юбка дорогого костюма пачкается об пол. Ей плевать.

– Что у тебя случилось, Соколова?

– Ничего, – гляжу в сторону.

– Ты считаешь, я слепая? – жёстко говорит она. – Я спрашиваю, что у тебя случилось, потому что ты, блядь, через две недели танцуешь премьеру, а сейчас выглядишь как зомби. Говори.

– Личная жизнь, – выдавливаю.

– Личная жизнь, – усмехается она. – Дорогая, у всех личная жизнь. Ты думаешь, я на сцену выходила без проблем? У меня муж пил, сын наркоманил, я танцевала «Лебединое» с температурой сорок. И не падала. Потому что была профессионалом.

– Я не могу, – говорю тихо.

– Можешь. – Она встаёт, отряхивает колени. – Но сегодня не будешь. Езжай домой. Отлежись. Завтра чтоб как огурчик. Ясно?

Киваю. Поднимаюсь, ноги ватные.

В гримёрке переодеваюсь минут двадцать. Не могу застегнуть молнию на пуховике, дёргаю, чуть не рву ткань. Смотрю на себя в зеркало: лицо серое, под глазами синяки, на лбу испарина. Красавица.

К папе надо. Проверить, как он. После последнего разговора я за него переживаю.

В такси называю адрес, откидываюсь на сиденье. За окном всё тот же Питер, всё тот же снег, всё та же серая каша под ногами. Водитель молчит – и слава богу.

Дверь папиного дома открыта. В прихожей тихо. Только часы тикают.

И вдруг – звук из спальни. О боже, какое-то дежавю. Шаги. Скрип двери шкафа.

Я замираю.

Из спальни выходит Лика.

В джинсах, в простом сером свитере, волосы собраны в небрежный пучок. В руках – дорожная сумка. Моя, кстати. Красная, «Самсонит», я ей давала прошлым летом, когда они с папой в Сочи ездили.

Она замирает, увидев меня. Глаза распахиваются – и тут же становятся пустыми. Спокойными. Ноль эмоций.

– Ада, – говорит ровно. – Привет.

Смотрю на сумку. Набита под завязку. Из-под молнии торчит край зелёной блузки.

– Ты… уезжаешь?

– Собираю вещи, – пожимает плечом. – Глеб попросил уехать. Сегодня утром.

Глеб попросил. То есть папа её выгнал. Сам. Всё же смог.

– Где он? – спрашиваю.

– На работе. Сказал, что не может на меня смотреть.

Ставит сумку на пол, поправляет свитер. Спокойно так, будто о погоде говорит.

Я делаю шаг вперёд. Останавливаюсь.

– Лика… зачем?

Она поднимает на меня глаза. Зелёные, красивые, они когда-то казались мне такими добрыми.

– Ты о чём?

– О нём. – Киваю на дверь спальни. – О папе. Обо мне. Зачем ты это сделала? Он тебя любил. Я… я тебе доверяла. Мы все тебе доверяли.

Лика молчит. Потом усмехается. Криво, некрасиво.

– Вы доверяли, – повторяет. – А кто-нибудь спрашивал, чего хочу я?

– Чего ты хотела?

– Жить, – говорит просто. – Жить по-настоящему, а не быть приложением к больному старику. Я в тридцать вышла замуж за мужика под шестьдесят. Думала, ну, поживём, он скоро… – осекается.

– Скоро умрёт, – заканчиваю за неё. – Ты на это рассчитывала?

Она молчит. Отводит глаза.

– А появился Арсений, – говорю я. – Молодой, красивый, при деньгах. И ты решила, что можно не ждать.

– Ты не понимаешь, – резко бросает Лика. – Ты вообще ничего не понимаешь. У тебя всё было: карьера, любящий муж, папа, который за тебя горой. А я… я просто хотела, чтобы меня тоже кто-то любил. По-настоящему.

– Арсений любит тебя по-настоящему?

Пауза. Длинная, неловкая.

– Не знаю, – тихо говорит она. – Но он хотя бы не говорит, какая я хорошая, потому что согласилась смотреть за его больным тестем.

У меня внутри всё закипает.

– Ты спала с моим мужем, – говорю. – В папином доме. А теперь рассказываешь мне про «настоящую любовь»?

Она молчит. Смотрит в стену.

– Ты знаешь, – говорю, и голос дрожит. – Я ведь тебя правда любила. Как старшую сестру. Думала, нам повезло, что ты появилась. Что папа снова живой. Что мы – семья.

Лика сглатывает. Глаза блестят, но слёз нет. Или она их прячет.

– Прости, – говорит вдруг. Тихо, почти беззвучно. – Я не хотела, чтобы так вышло. Это просто… само.

– Само, – усмехаюсь. – Трахаться само не получается, Лика. Там двое участвуют.

Молчит. Берёт сумку, перекидывает ремень через плечо.

– Я пойду, – говорит. – Ключи оставила на тумбочке.

Проходит мимо меня. Останавливается в дверях.

– Знаешь, – говорит не оборачиваясь. – Он не любит тебя. Никогда не любил. Ты была для него просто… игрушкой. Красивая девочка из хорошей семьи, с папой, у которого связи и деньги.

– А ты какая?

Она оборачивается. Смотрит в упор.

– Я хотя бы знаю, кто я. А ты – ты всю жизнь была «дочкой», «женой», «балериной». Ты вообще знаешь, чего хочешь сама? Или только остальные могут за тебя решать?

Я молчу. Слова застревают в горле.

Лика выходит. Дверь закрывает аккуратно. Как будто ничего не случилось.

Я стою посреди прихожей. Смотрю на дверь. На часы, которые тикают. На тумбочку, где лежат ключи.

Подхожу, беру в руки.

– Сука, – говорю в пустоту. – Сука, блядь, рыжая.

Сажусь на пол прямо в верхней одежде. Прислоняюсь спиной к стене. Закрываю глаза.

В голове – пустота. Ни мыслей, ни слёз, ни злости. Только усталость. Бесконечная, тяжёлая, как этот снег за окном.

Телефон вибрирует в кармане. Достаю.

Мария Витальевна:«Завтра в десять. Чтоб была как штык. И настройся на работу, Соколова. Премьера через две недели».

Смотрю на экран. Потом печатаю:

Я:«Буду».

Сую телефон обратно. Поднимаюсь с пола. Смотрю на себя в зеркало в прихожей.

Там та же серая рожа с синяками под глазами.

– Ты вообще знаешь, чего хочешь? – спрашиваю у отражения.

Оно молчит.

И я молчу. Потому что ответа нет.

Глава 29

Чтобы хоть как-то поддержать папу, решила приготовить ужин. Он вернётся с работы разбитым, а тут горячее, домашнее. Открыла холодильник, порылась в шкафах, что есть, из того и будем готовить.

На кухне колдую час. Мою, чищу, режу, варю. Пюре получается идеальное – воздушное, с кусочком сливочного масла. Солёную красную рыбу выкладываю на тарелку, украшаю укропом. Маринованные огурцы кладу в пиалу, рядом чёрный хлеб ломтиками.

Я смотрю на часы. Семь часов, сейчас он придёт.

Через некоторое время слышу, как ключ поворачивается в замке, как дверь открывается и закрывается. Тяжёлые шаги в прихожей. Пауза, видимо, заметил мои сапоги. Потом шаги на кухню.

Папа останавливается в дверях. Смотрит на стол. На меня.

– Это… ты?

– Я, – киваю. – Садись. Остынет ведь.

– Ты будешь? – кивает он на мою тарелку.

Я качаю головой:

– Не могу. Аппетита нет совсем.

Он смотрит с тревогой, но не настаивает. Ест сам, а я просто сижу рядом. Спустя несколько минут тишины он вдруг говорит.

– Ты её видела, – говорит он больше утверждая, чем спрашивая.

Киваю.

Папа достаёт из кармана пальто пачку сигарет. Красная, дешёвая, «Прима». Я таких лет десять не видела.

– Ты же бросил, – говорю.

– Бросил, – кивает. – Сегодня снова начал.

Закуривает прямо на кухне. Мама бы убила. Она ненавидела запах табака. Папа при ней всегда курил только на улице, даже зимой.

Я сижу напротив. Молчим. Он курит, я смотрю, как сизый дым ползёт к вытяжке.

– Собрала вещи, значит, – говорит наконец. – Я сказал. Она безропотно взяла и ушла. Даже не извинилась.

– Я встретила её в дверях.

– Знаю. Она сказала, что ты пришла.

– И что мы говорили?

Папа пожимает плечами.

– Позвонила мне, говорит: «Я ухожу, Ада пришла, ключи на тумбочке». И всё. Как будто в магазин собралась.

Достаёт из шкафчика коньяк. «Арарат», папа его любит, но пьёт только по праздникам. Сейчас не праздник. Наливает в две чайные чашки мне и себе. Плеснул щедро, на два пальца.

– Пей, – говорит. – Легче станет.

Пью. Коньяк обжигает горло, растекается теплом в груди. Легче не становится. Становится только горячее.

– Я ведь знал, – вдруг говорит папа. Смотрит в окно, на снег. – Знал, что она не любит меня по-настоящему. Думал, привыкнет. Притрётся. Возраст, разница… Я же не мальчик, понимал, что ей со мной не шоколад.

– Пап…

– Подожди. – Он поднимает руку. – Дай скажу. Я думал: ну и что, что не любит? Зато заботится, зато рядом, зато не один. А любовь… любовь у меня уже была. С твоей мамой. Больше такой не будет, я знал.

Затягивается. Выдыхает дым в сторону окна.

– А оказалось, что без любви – это просто… существование. Рядом. Пустота.

Я смотрю на его руки. Скрюченные артритом пальцы сжимают чашку. Они дрожат. Не от болезни – от всего.

– Ты не виноват, – говорю.

– Виноват, – качает головой. – Я привёл её в дом. Я поверил. Я тебя не уберёг.

– Перестань.

– Не перестану. – Он поворачивается ко мне, и глаза у него печальные. Страшно печальные. – Я твой отец. Я должен был видеть. Должен был заметить, что она на твоего мужа смотрит не так. Должен был…

– Пап, хватит! – Я стучу чашкой по столу. Коньяк выплёскивается. – Ты не виноват! Это они виноваты. Оба. А ты… ты просто жил. Имел право.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает.

– Ладно. Давай не будем. Не помогает.

Мы сидим долго. Молчим. Пьём коньяк. Смотрим на снег, молчим, говорим, снова молчим. За окном уже темно. В голове пустота. Хорошая такая, ватная.

– Ты у меня останешься? – спрашивает папа.

– Нет. Домой поеду. Там Катя ждёт.

– Звони, если что.

– Позвоню.

Я встаю, надеваю пуховик. Папа подходит, обнимает меня. Крепко, по-медвежьи, как в детстве. От него пахнет табаком и коньяком и ещё чем-то родным, папиным, что не передать словами.

– Ты у меня сильная, – говорит в макушку. – Помни.

Киваю, всё ещё уткнувшись в его свитер.

Выхожу на улицу. Снег всё валит. В кармане вибрирует телефон. Коля.

– Ариадна, – без приветствия, как всегда. – Извините, что поздно. Можете подъехать сейчас? Обстоятельства изменились.

– Что случилось?

– На месте расскажу. Это важно. По Арсению.

Смотрю на часы. Десять вечера. Коньяк делает своё дело, мысли плывут.

– Еду.