Текст книги "Измена. На бис! (СИ)"

Автор книги: Ася Вернадская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 44

Первое, что я чувствую – боль. В голове проносится одна мысль: «Всё. Конец».

В глазах темнота и звон в ушах. Потом он сменяется шумом – голоса, крики, топот. А затем взрыв где-то в ноге, отдаёт в спину, в голову, в каждую клетку тела. Я не могу сдержать стон.

Голоса. Много голосов. Кто-то кричит, кто-то зовёт по имени. Я пытаюсь открыть глаза, но веки тяжёлые, словно свинцовые. Сквозь ресницы пробивается яркий, слепящий свет, от которого хочется зажмуриться снова.

– Ада! Ада, ты слышишь меня?

Голос Маши. Она где-то рядом, её рука гладит меня по плечу, осторожно, боясь сделать больно.

– Слышу, – шепчу я, и собственный голос кажется чужим, далёким.

– Не двигайся, скорая уже едет! Сейчас врачи приедут, только лежи смирно.

Я пытаюсь понять, что со мной. Тело будто не моё. Где-то в ноге пульсирует тупая боль, но она словно не здесь, не со мной, а где-то на периферии сознания. Надо мной, на краю сцены, собираются люди. Я вижу их силуэты на фоне софитов. Тёмные, встревоженные фигуры, которые машут руками, кричат, суетятся.

И одна фигура стоит чуть поодаль, скрестив руки на груди. Я не вижу лица, но знаю, кто это. Милана. Она не бежит помогать, не охает, не зовёт врачей. Просто стоит и смотрит вниз. Но сейчас мне всё равно. Слишком больно, слишком много всего, чтобы думать о ней.

Чьи-то руки подхватывают меня, перекладывают на носилки. Я вскрикиваю, когда боль в ноге становится нестерпимой, и кто-то говорит: «Потерпите, сейчас легче станет». В лицо светят фонариком, задают вопросы: «Как вас зовут? Где болит? Что случилось?», на которые я отвечаю невпопад, потому что мысли путаются, не могу собрать их в кучу. В голове каша.

Носилки поднимают. Я вижу над собой чужие лица, а потом одно становится знакомым. Коля прорывается сквозь толпу, расталкивая зевак, лицо бледное, сосредоточенное. Видимо, успел обежать через служебный вход, пока скорая подъезжала. Он подходит к носилкам, берёт меня за руку.

– Я с ней, – говорит он врачам твёрдо. – Я её друг, я поеду с ней.

Врач кидает быстрый взгляд, пожимает плечами – мол, ваше дело. Меня загружают в машину, Коля запрыгивает следом, садится рядом, не отпуская мою руку.

– Ничего, – говорит он спокойно. – Сейчас доедем, там разберутся. Главное, что жива. Ногу сломала – это не смертельно.

Я перевожу взгляд на него и почему-то верю. С ним и правда не страшно.

Врачи переговариваются, возятся с капельницей, на секунду отворачиваются. Коля наклоняется ближе, почти касаясь губами моего уха.

– Ада, – шепчет он. – Только не умирай, слышишь?

Он прижимается губами к моей руке, к костяшкам. Целует каждый палец.

Сирена, тряска, боль, которая то накатывает, то отступает. Коля всё время рядом, иногда что-то говорит, но я не разбираю слов. Просто слышу его голос и чувствую его руку в своей.

Через мгновение сознание гаснет.

Сознание возвращается рывком.

Белая палата, белый потолок, белый свет, лампа дневного света гудит где-то над головой. Левая нога зафиксирована, приподнята, в гипсе. Голова тяжёлая, словно после долгого сна, но мысли уже проясняются.

Коля сидит на стуле у окна, откинувшись на спинку, закрыв глаза. Видно, что устал. Под глазами тени, рубашка мятая, волосы взлохмачены. Но когда я чуть шевелюсь, он сразу открывает глаза и оказывается рядом.

– Очнулась? – спрашивает он, подавая стакан с водой. – Как себя чувствуешь?

– Нормально, – отвечаю, хотя голос хриплый. – Голова только тяжёлая. И нога…

– Нога у тебя сломана, – говорит Коля буднично. – Со сцены в оркестровую яму упала, забыла уже? Хорошо хоть жива осталась, могло быть хуже.

Я гляжу на свою ногу, на гипс, на всю эту конструкцию.

– Врач приходил?

– Был. Сказал, что операция прошла успешно, всё сделали как надо. Скоро зайдёт, подробнее расскажет. – Коля садится на край кровати. – Ты как себя вообще чувствуешь? Голова не кружится?

– Немного. А ты давно здесь?

– С ночи. – Он усмехается. – Уже день на дворе. Проспала ты знатно.

– А спектакль?

– Отменили, конечно. Катя звонила раз сто, – говорит Коля. – Я ей написал, как только тебя в скорую грузили. Она обещала приехать, как только освободится. Ещё Костя звонил, Мария Витальевна. Все переживают.

Я киваю. Почему-то думать о театре сейчас не хочется. И о Милане тоже. Пусть всё это подождёт.

– Коля, – говорю я. – Тебе надо отдохнуть. А то на зомби похож.

– На зомби? – он улыбается. – Комплимент, конечно. Но я ещё посижу. Потом, когда Катя придёт.

– Упрямый.

– Есть немного.

Осматриваюсь. Палата как палата – белые стены, казённая мебель, запах хлорки и лекарств. Тумбочка у кровати старая, деревянная, с облупившейся краской. На ней графин с водой и стакан. На подоконнике, на фоне мутного окна, стоит цветок в горшке. Герань. Ярко-розовая, ухоженная, не вписывается в этот белый стерильный мир.

В дверь стучат. Входит женщина в белом халате, полноватая, с добрым лицом и короткой стрижкой. Медсестра. Проверяет капельницу, поправляет подушку, измеряет давление.

– Как себя чувствуете? – спрашивает она.

– Нормально.

– Скоро врач подойдёт, он вам всё расскажет. А пока отдыхайте.

Она уходит. Я смотрю на Колю.

– А вдруг там всё плохо?

– Не думай об этом. – Он качает головой. – Врач придёт – узнаешь. А гадать смысла нет.

Снова стук в дверь, и на пороге появляется Катя. Красная, запыхавшаяся, в руках держит огромный пакет.

– Ада! – она бросается ко мне, обнимает, чуть не плачет. – Господи, я как узнала, чуть с ума не сошла! Как ты?

– Жива, как видишь.

– А нога?

– Сломала, – отвечаю я спокойно. – Врач скажет подробнее.

Катя садится на стул, который Коля ей уступает, и начинает выкладывать содержимое пакета на тумбочку. Сок, фрукты, печенье, какие-то журналы.

– Ты зачем столько притащила? – удивляюсь я.

– А вдруг ты голодная? А вдруг тебе скучно? – Катя машет рукой. – Коля, иди поешь. Я тут посижу.

Коля смотрит на меня вопросительно. Я киваю.

– Иди. Правда. Я в хороших руках.

Он качает головой, усмехается, но не уходит. Просто отходит к окну, садится на подоконник и утыкается в телефон – мол, я тут, но вас не слышу.

Катя берёт мою руку в свои, смотрит внимательно.

– Рассказывай, – говорит она.

– А что рассказывать? Упала. Ногу сломала. Теперь вот лежу.

– В этом может быть задействована эта сучка – Милана?

– Я не знаю. – Пожимаю плечами. – Но сейчас не до неё. Пусть пока живёт.

Катя хочет что-то сказать, но в этот момент дверь открывается, и входит врач. Высокий, чуть сутулый мужчина лет пятидесяти пяти, с аккуратной сединой на висках и усталым, но внимательным взглядом. На нём очки в тонкой металлической оправе, через которые он смотрит на мир с лёгким прищуром. Белый халат сидит на нём идеально, нагрудный карман заполнен разноцветными ручками и маленьким фонариком. В руках он держит папку с документами, и когда он входит, в палате сразу становится как-то… серьёзнее, что ли.

– Здравствуйте, – говорит он, кивая Кате и подходя к моей кровати. – Я Сергей Иванович, заведующий отделением. Как самочувствие?

– Нормально, – отвечаю я.

Он встаёт рядом с изголовьем кровати и открывает папку.

– Операция прошла успешно. Перелом был сложный, со смещением, кости голеностопа раздроблены, связки порваны. Мы собрали всё, что могли, поставили пластины, зафиксировали. Восстановление будет долгим.

– Я смогу ходить? – спрашиваю я.

– Ходить – да. Обязательно. Но… – он делает паузу, внимательно глядя на меня, – профессионально танцевать вы больше не сможете. Никогда. Нога не выдержит таких нагрузок.

Глава 45

Дальше я не сводила глаз с врача и видела, как шевелятся его губы, как он продолжает что-то мне объяснять, но смысл сказанного уже не доходил до сознания. «Профессионально танцевать вы больше не сможете. Никогда».

Катя рядом всхлипнула. Я почувствовала, как её рука вцепилась в мою, сжала до боли, будто она пыталась удержать меня здесь, в этой реальности, не дать провалиться в ту чёрную дыру, которая разверзлась где-то внутри.

Сергей Иванович глядел на меня с особым выражением, какое бывает у врачей, когда они сообщают плохие новости – сочувствие пополам с профессиональной отстранённостью. Он уже привык, он каждый день говорит такие фразы. А для меня они прозвучали впервые и, наверное, в последний раз так, чтобы ранить.

– Восстановление будет долгим, – добавил он, словно это могло что-то изменить. – Ходить вы будете, бегать – возможно. Но нагрузки, которые требуются в балете…

– Я поняла, – перебила я. Слышала свой голос будто со стороны. Так говорят люди, которым уже всё равно. – Спасибо.

Врач кивнул, зачем-то поправил очки и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Катя смотрела на меня, не отпуская руки. Глаза у неё были красные, но она держалась.

– Ада… – начала она.

– Не надо, – попросила я.

Коля стоял у окна, спиной к нам. Взгляд был устремлён в окно, и я чувствовала, как ему тяжело. По тому, как он стоял, будто нёс на плечах весь мир. Руки спрятаны в карманы, плечи напряжены. Он не оборачивался.

Потом он резко развернулся, подошёл к кровати и сел с другой стороны, взяв мою свободную руку.

– Мы что-нибудь придумаем, – сказал он. – Есть другие театры, другие сцены. Можно преподавать, можно ставить. Ты не обязана танцевать, чтобы быть в балете.

– Я не хочу преподавать, – ответила я тихо. – Я хочу танцевать.

Он замолчал. Потому что возразить было нечего.

Я потеряла счёт времени. Уставилась в пространство перед собой и не могла поверить, что это происходит со мной. Всё вокруг – гипс, больничные стены – казалось чужим, ненастоящим, будто я смотрела кино про кого-то другого. Друзья говорили со мной, старались отвлечь, но я слышала их будто из другой комнаты. Словно отделилась от себя и смотрела на всё со стороны. А за окном уже зажигались первые вечерние огни. Не заметила, как провалилась в сон.

Утро пришло в палату вместе с серым светом за окном. За стеклом моросил дождь. Я почти не спала, только несколько часов вечером, а потом до утра пялилась в потолок.

Перебирала в голове слова врача, которые въелись в память, как клеймо: «Профессионально танцевать вы больше не сможете. Никогда». Эта фраза звучала снова и снова, и я никак не могла заставить её замолчать.

Коля уехал рано утром. Сказал, что нужно забрать какие-то документы, решить вопросы, но я видела в его глазах, что он просто не знает, как быть рядом, когда ничего нельзя исправить. Он поцеловал меня в лоб, пообещал вернуться через пару часов и ушёл.

Катя спит на раскладушке в углу, укрытая своим пальто. Она не хотела уезжать, сказала, что посидит до вечера, а там видно будет. Спит она беспокойно, ворочается, что-то бормочет во сне. Я смотрю на неё и думаю о том, как мне повезло с подругой. И как мне не повезло во всём остальном.

Скрип двери заставляет меня вздрогнуть.

Я поворачиваю голову и замираю.

На пороге стоит Арсений. Он выглядит разбитым и потерянным почти так же, как я себя чувствую. В руках держит букет, от которого невозможно отвести взгляд. Белые розы в крафтовой бумаге, просто, но с таким вкусом, что сразу ясно – выбирал не он. Но цветы великолепны, свежие, и от них пахнет так, что на секунду забываешь, кто их принёс.

– Ада, – говорит он сдавленно. – Можно?

Перевожу взгляд на дверь и не верю своим глазам.

Он делает шаг в палату, оглядывается на спящую Катю, потом снова на меня.

– Я на минуту. Просто… просто хотел увидеть тебя.

– Зачем?

Он подходит ближе, кладёт цветы на тумбочку рядом с графином.

– Я узнал о том, что случилось. – Он садится на стул, который ещё недавно занимал Коля. – Это ужасно, Ада. Я не знал… я не мог представить, что она способна на такое.

– Она?

– Милана. – Он вглядывается в меня с мольбой в глазах. – Я знаю, это она. Я её знаю, она говорила… она ненавидит тебя. Я не думал, что дойдёт до такого.

Разглядываю его. Лицо красивое, даже сейчас, даже после всего. Измученное, да. И цветы. Конечно, цветы. Белые, дорогие, красивые. Словно этими розами можно что-то исправить.

– Зачем ты пришёл, Арсений?

Он делает глубокий вдох, будто собирается с силами.

– Я хочу помочь. – Голос его звучит твёрже. – Я найду лучших врачей, Ада. В Германии, в Израиле, где угодно. Я оплачу всё. Ты встанешь на ноги, ты будешь танцевать. Я обещаю.

Слова падают в пустоту, не находя отклика.

– Мы можем начать всё сначала, – продолжает он, и в его глазах загорается огонь, который когда-то заставил меня поверить ему. – Я исправлюсь, я стану другим. Я буду рядом, всё время. Мы уедем отсюда, сменим обстановку. Ты забудешь обо всём, что было. Я клянусь.

Он тянется к моей руке, но на полпути замирает. То ли хочет коснуться, то ли боится. И в конце концов отдёргивает руку, будто обжёгшись. Потому что я не отвечаю.

– Ты? Ты будешь рядом?

– Да. Всегда.

Он ждёт ответ. Я чувствую это каждой клеткой. И наконец говорю:

– Ты во всём виноват, Арсений.

Глава 46

Выражение лица Арса меняется.

– Если бы не ты, Милана не ненавидела бы меня так. Если бы не ты, она бы не хотела мне мстить. Если бы не твои измены, если бы не твоя ложь, если бы не твоё враньё всем и каждому – ничего бы этого не было.

– Ада…

– Дай сказать. – Я поднимаю руку. Голос крепнет, наливается силой. – Я лежу здесь с раздробленной ногой не из-за неё. Я лежу здесь из-за тебя. Потому что ты меня столкнул с этой женщиной. Потому что ты трахал её, пока я думала, что мы семья. Потому что ты сделал меня мишенью.

Он открывает рот, чтобы возразить, но я не даю.

– Ты убил мой танец, Арсений. Понимаешь? Не она. Ты. Своими руками. Каждой своей изменой, каждой своей ложью, каждым своим обещанием, которое ничего не стоило. Ты.

Слышно только, как Катя посапывает во сне. Арсений молчит, не шевелится, и я вижу, как кровь отливает от его лица.

– А теперь ты приносишь мне цветы и обещаешь врачей. Ты думаешь, это что-то изменит?

– Я хочу помочь, – шепчет он.

– Уходи.

– Ада…

– Уходи, Арсений. Пожалуйста. Просто уходи.

Он будто примерз к стулу. Потом, с усилием, встаёт. Вид растерянный, чужой в этой палате, чужой в собственной жизни.

– Я… я позвоню, – произносит он. – Врачи. Я найду врачей.

– Не надо.

Он идёт к двери. Останавливается на пороге, оборачивается.

– Прости меня, – говорит тихо.

Я молчу.

Дверь закрывается. Я остаюсь одна со своими мыслями.

Катя просыпается, садится на раскладушке.

– Кто приходил? – спрашивает сонно. – Я слышала голоса.

– Арсений.

Катя замирает. Потом переводит взгляд на цветы.

– А это что?

– Его прощальный подарок.

Катя встаёт, подходит к тумбочке, берёт букет. Молча идёт к мусорке под раковиной и выбрасывает розы в ведро. Возвращается, садится на край кровати.

– Правильно, – бросает Катя. – Нечего тут.

Я уставилась на пустое место на тумбочке, где только что лежали цветы. Думала о Милане. Она добилась своего. Я лежу здесь с раздробленной ногой, а она, наверное, празднует. Интересно, она сейчас в театре? Репетирует мою партию? Я представила её лицо, когда она резала моё платье. Её улыбку, когда я летела в оркестровую яму.

– Кать, – говорю. – А что мне теперь делать?

Она поправляет волосы, но они всё равно торчат в разные стороны. Кофта надета задом наперёд, а лицо такое… будто она готова свернуть горы ради меня.

– Сейчас, – отвечает она просто. – Сейчас – ничего не делать. Бросить все силы на восстановление. А там разберёмся.

За окном дождь. Катя рядом. Коля обещал вернуться. Мысли где-то далеко, а может, их и нет вовсе.

– Мне нужно домой, – охает Катя, глянув на часы. – Завтра с утра приеду.

– Хорошо.

Она обняла меня крепко, почти до боли, будто хотела передать мне часть своей силы. Губы на секунду коснулись щеки – чмок, и сразу тепло разлилось по коже. Потом она встала, переодела наконец кофту правильной стороной, уже на ходу махнула рукой. И сразу стало тихо. Я осталась одна. Будто всё, что составляло меня раньше, вынули и оставили пустоту.

Странно, что Коля до сих пор не вернулся. Наверное, дела задержали. Или, может, просто не знает, как быть рядом, когда ничего нельзя исправить.

Лежала на спине, разглядывая потолок. Белёсая трещина в углу, чуть заметные разводы от старой краски и пыль, которая танцевала в полоске света из окна. Мысли путались, скакали, никак не хотели собираться в одну линию. Балет. Сцена. Вся моя жизнь, которая только что кончилась. Или не кончилась? Я не знала. Я вообще ничего не знала.

Провалилась в сон я незаметно. Просто закрыла глаза, а открыла их уже в темноте. За окном было серо, дождь перестал. На тумбочке горел ночник, оставляя жёлтый круг на белой стене.

– Проснулась? – голос раздался от двери.

Я повернула голову и увидела отца.

Он стоял на пороге, как всегда элегантный, даже сейчас, даже после всего. Дорогое пальто, безупречный шарф, часы «Патек Филипп» на запястье. Но лицо… Я никогда не видела его таким старым. Осунулся, поседел, глаза ввалились. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было столько боли, что мне захотелось закрыть глаза. Или обнять его. Или и то, и другое.

– Папа? – удивилась я. – Ты как… как узнал?

– Коля позвонил. – Он подошёл ближе, поставил портфель на тумбочку. – Я сразу приехал. Только в коридоре пришлось подождать, сказали, ты спишь.

– Сколько времени?

– Вечер. Часов шесть, наверное.

Кивнула. Папа присел рядом со мной на кровать, осторожно, будто боялся сделать больно. Взял мою ладонь в свои, сжал осторожно.

– Дочка, я разговаривал с врачом… Он сказал, что…

– Знаю, пап. Всё знаю.

Он кивнул, и я увидела, как дрогнули его губы. Папа перевёл взгляд на мою ногу, будто не веря, потом посмотрел на меня.

– Ты как? – спросил наконец.

– Не знаю. Ещё не поняла.

– Это нормально. – Он погладил мою руку. – Тут сразу и не поймёшь. Потом придёт.

Мы помолчали. Каждый думал о своём. Или об одном и том же.

– Пап, а ты как? Сердце как?

– Нормально. Я таблетки пью, всё хорошо. Ты обо мне не думай.

Он сидел рядом, не снимая плаща. Я видела каждую морщинку на его лице, каждый седой волос. И от этого – от того, что он здесь, рядом – внутри отпускало. Совсем чуть-чуть. Но отпускало.

– Я принёс тебе поесть, – сказал он, кивая на портфель. – Катя сказала, здесь кормят не очень. Там котлеты, картошка, компот. Ты ешь, когда захочешь.

– Спасибо.

Он ещё посидел немного, потом встал.

– Мне пора, дочка. Завтра приеду. Ты держись.

– Держусь, пап.

Он поцеловал меня в лоб и вышел.

Перед тем как провалиться в сон, я подумала о Коле. О том, как он смотрел на меня сегодня. О его руке в моей. О том, что он обещал вернуться. Интересно, сдержит ли он обещания?

А потом пришла простая и ясная мысль: мир не рухнул. Он просто стал другим. И в этом «другом» тоже можно жить. Нужно жить.

Глава 47

– Ада, – тихий голос пробился сквозь сон. – Ада, проснись.

Я открыла глаза. В палате было темно, только ночник на тумбочке отбрасывал жёлтый круг на стену. Рядом с кроватью стоял Арсений.

Реальность качнулась, как палуба корабля. Я смотрела на него и не понимала: это сон или явь? После всего, что было, он снова здесь. Ночью. В моей палате.

Замерла. Он выглядел так, будто его пропустили через мясорубку. Борода, всегда аккуратно подстриженная, сейчас торчала клоками, рубашка мятая. От него разило так, будто он ночевал на вокзале. А глаза… красные, опухшие, на секунду мне даже стало его жаль. Всего на секунду.

– Ты? – выдохнула я. – Как ты… что ты здесь делаешь?

– Тише, – он приложил палец к губам. – Не кричи. Я просто хотел поговорить.

– С ума сошёл? Ночью в больнице… Как ты вообще прошёл?

Арсений устало усмехнулся.

– Охраннику на входе хватило пяти тысяч, чтобы отвернуться на пару минут. А твою палату я и так знаю, не первый раз прихожу.

Пять тысяч. Он дал пять тысяч, чтобы пробраться ко мне ночью. Странная цена за возможность увидеть ту, кого сам же и уничтожил.

Я смотрела на него и не верила своим глазам.

– Зачем ты пришёл?

– Поговорить. – Он подался вперёд. – Без свидетелей. У тебя тут вечно полно народу, прямо проходной двор. А мне нужно сказать тебе кое-что важное.

– Говори.

Воздух между нами застыл. Я видела, как он собирается с мыслями, как подбирает слова.

Он открыл рот, но в этот момент дверь распахнулась.

На пороге стояла женщина в медицинской форме. Светлые волосы убраны под шапочку, лицо строгое, глаза прищурены. Она упёрла руки в бока и уставилась на Арсения.

– Молодой человек, – начала она громким шёпотом, – вы кто такой и кто вас сюда впустил? Ночь на дворе, а у нас тут больница, а не гостиница «Интурист».

Арсений резко обернулся. Секунду они смотрели друг на друга. И вдруг его лицо изменилось.

– Света? – выдохнул он. – Ты… ты что здесь делаешь

Женщина замерла. Гнев на её лице сменился удивлением.

– Арсений, – сказала она медленно. – Вот так встреча. Я здесь работаю, между прочим. Уже три года. А вот ты что здесь делаешь?

– Я… я пришёл к ней. – Он кивнул в мою сторону.

Светлана перевела взгляд на меня, потом снова на него. В её глазах зажглось понимание.

– К ней? – переспросила она. – Я слышала, ты женился. И вот, значит, до чего довёл очередную любимую.

– Света, не лезь не в своё дело, – жёстко сказал Арсений.

– Не в моё? – Она шагнула в палату и теперь стояла между ним и моей кроватью. – Ты продолжаешь мучить женщин, Арсений? Эту девочку, судя по всему, тоже из-за тебя сюда привезли? Я видела её ногу, я знаю, что была сложнейшая операция, её по косточке собирали. И ты хочешь сказать, что это случайность?

– Заткнись, – процедил он. – Ты ничего не знаешь.

– Я знаю тебя очень хорошо. – Голос Светланы звучал спокойно, но в нём чувствовалась такая сила, что даже мне стало не по себе. – И знаешь что? Ты не изменился. Всё такой же.

– Света, я сказал, не лезь!

– А то что? – Она усмехнулась. – Что ты мне сделаешь? Вызовешь охрану? Так я сама здесь охрана. Я здесь хозяйка.

Они стояли друг напротив друга, и воздух между ними, казалось, искрил. Я смотрела на это и не верила своим глазам. Арсений и эта медсестра? Они были знакомы? Или больше чем знакомы?

– Уходи, – сказала Светлана. – Прямо сейчас. Или я вызываю полицию, и ты объясняешь, как проник в больницу ночью.

Арсений сжал кулаки, но не двинулся с места.

– Я сказала – уходи.

Он посмотрел на меня. Потом резко развернулся и вышел. Дверь за ним хлопнула, но Светлана даже не вздрогнула.

Она постояла ещё секунду, глядя на дверь, потом перевела взгляд на меня. И вдруг лицо её смягчилось.

– Прости, что ворвалась. Я сегодня в ночную смену заступила. – улыбнулась медсестра. – Шла мимо, услышала голоса. У нас ночью тихо должно быть, а тут разговоры. Решила проверить.

Я смотрела на неё и не знала, что сказать. В голове крутился только один вопрос.

– Вы… вы его знаете?

Она вздохнула. Подошла ближе, присела на стул.

– Знаю, – ответила она просто. – Очень хорошо знаю. Можно сказать, лучше, чем хотелось бы.

Я ждала. Она молчала, собираясь с мыслями.

– Светлана, – представилась она наконец. – Я медсестра с этого этажа. И бывшая гражданская жена Арсения.