Текст книги "Измена. На бис! (СИ)"

Автор книги: Ася Вернадская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Глава 17

Воздух в балетном классе пах старым деревом, пылью и потом. Музыка резала уши, фортепиано билось в агонии. Я полностью отдала себя работе. Пуанты впивались в пол, мышцы горели очищающим огнём. Здесь, среди скрипа репетиционного линолеума и резких окриков концертмейстера, можно было на время забыть. Забыть про лес, про его руки, про всех гипотетических женщин.

– Соколова! Вы что, спите? Чётче! – рёв хореографа, Дмитрия Сергеевича, хлестнул меня.

Я вздрогнула, сбилась с ритма. В зеркале поймала чей-то взгляд. Милана. Первая солистка. Искусственная блондинка с ледяными голубыми глазами и губами, которые всегда были поджаты в полупрезрительной усмешке. Она стояла у станка, идеально вытянув носок, и смотрела не на своё отражение, а на меня.

Мы ненавидели друг друга молча, с самого училища. Она была техничной, красивой, как фарфоровая кукла. А я… как говорила Мария Витальевна, у меня был «невыносимый темперамент, который надо обуздать».

Она медленно, с изящной небрежностью, провела ладонью по своему бедру, смахивая невидимую пылинку, и её губы растянулись в тонкую, ядовитую улыбку. Она что-то прошептала стоявшей рядом девчонке. Та хихикнула, бросив на меня быстрый взгляд исподлобья.

Перерыв. Я поплелась к своему месту у стены, хватая бутылку с водой. Милана прошла мимо так близко, что её костлявое плечо толкнуло моё. Больно.

– Ой, извини, – сказала она без единой нотки сожаления. – Не заметила. Наверное, ослепла от твоей… яркости. Или это синяки под глазами такие выразительные? Не выспалась, Ариадна? Муж не давал? Или давал, но не так, как хотелось?

Она улыбнулась во весь свой белоснежный, дорогой голливудский рот.

– Иди на хуй, Милана.

– Ой, как грубо, – она притворно надула губки. – А я просто беспокоюсь. Видела, как тебя у театра встречали после спектакля. Цветы, машина… Браво. Настоящая аристократка.

Она повернулась и поплыла прочь, её спина была до неприличия прямой, а тонкая шея казалась неестественно длинной и хрупкой. Я сжала бутылку. Пластик затрещал, вода брызнула на пол.

Вторая часть репетиции прошла как в тумане. Я выкладывалась так, что к концу в глазах потемнело, а в лёгких горело. Дмитрий Сергеевич только кивнул: «Ну вот, Соколова, наконец-то проснулась».

Репетиция закончилась всеобщим стоном облегчения. Тело гудело, как раскалённый провод.

Когда все поплелись в душ, я, накинув сверху тренировочное платье, вытерла пот с шеи полотенцем и направилась к кабинету Марии Витальевны. В руке у меня было заявление об отсутствии за свой счёт. Нужно было хоть как-то оформить эту передышку.

Коридор у администрации был пуст. Из-под двери кабинета худрука доносились приглушённые голоса. Женский, резкий – Мария Витальевна. И мужской. Низкий, бархатный.

О Боже, я узнаю этот голос из тысячи. Это был Арсений.

Кровь отхлынула от лица. Я замерла в двух шагах от двери.

– …понимаю ваши сомнения, Мария Витальевна, – говорил он. Звук был чётким, дверь была приоткрыта на сантиметр. – Я хочу проинвестировать новый балет. «Лебединое озеро» – это классика, да. Но зритель хочет новое. Страсть. Современную хореографию. Я готов частично профинансировать костюмы, декорации. Бюджет… обсудим. Он будет внушительным, я обещаю.

Тишина. Потом голос Марии Витальевны:

– Арсений Валерьевич, ваша щедрость, как всегда, поражает. И концепция… заманчива. Но ведущая солистка… Ариадна Соколова. Вы уверены? У неё сейчас… не лучший период. Она в последнее время как будто занята не тем. А вот Милана Маркова…

– Милана – это не то, – мягко, но неоспоримо перебил он. – Ариадна – душа. В этом новом балете должна быть дикая, необузданная энергия. Почти животная. Та, что у неё в крови. Я в неё верю. Более того, – он сделал паузу, и я представила, как он наклоняется вперёд, вкладывая в слова интимную значимость, – я готов сделать это условием финансирования. Ариадна – прима. Иначе проект теряет для меня смысл. Это будет мой подарок. Ей. И театру.

Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене. Он покупал меня. Прямо здесь, в кабинете худрука. Он покупал мне роль, покупал лояльность театра, покупал мою жизнь обратно. «Подарок».

Дальше я не думала. Действовала. Я со всей силой толкнула дверь обеими руками. Та с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

Два лица повернулись ко мне. Мария Витальевна была за своим массивным столом, увидев меня, её брови взлетели к потолку. И естественно, он. Арсений. Сидел в кожаном кресле, развалившись, как хозяин. В идеальном тёмно-сером костюме, с белоснежным воротничком рубашки. Он обернулся неспешно, и его серые, холодные, как сталь, глаза встретились с моими. В них не было ни удивления, ни смущения.

– Ариадна! Что это значит?! – взвизгнула Мария Витальевна.

– Это значит, что я всё слышала, – я шагнула в кабинет, бросила смятое заявление на стол. – И мой ответ – нет.

Арсений не шелохнулся. Только уголок его рта дёрнулся в намёке на улыбку.

– Ада, дорогая, мы как раз обсуждали…

– Я не твоя «дорогая»! И я не хочу твоих подарков! Твоих денег! Твоей опеки! Понимаешь? Отстань от меня!

Мария Витальевна вскочила:

– Соколова, ты с ума сошла! Ты что здесь устроила?!

Арсений медленно поднялся.

– Ариадна, успокойся. Не истери. Я пытаюсь тебе помочь. Вернуть тебе то, что ты любишь.

– Ты пытаешься меня купить! Я не вещь! И я не буду танцевать в твоём проклятом балете! Если ты настоишь, я уйду из труппы! Слышишь? УЙДУ!

– Ты не уйдёшь, – проговорил он почти беззвучно. Я разобрала слова лишь по губам. – Потому что это единственное, что ты умеешь. Ты – балерина. В этом ты великолепна. Я хочу, чтобы ты опять это почувствовала.

– Да пошёл ты, – прошипела я, трясясь всем телом.

Он вздохнул, с преувеличенной грустью покачал головой и посмотрел на Марию Витальевну.

– Видите, о чём я говорил? Эмоциональное выгорание. Я надеюсь, вы примете верное решение, Мария Витальевна. Для театра. И для Ариадны.

Он кивнул и вышел, не удостоив меня больше взглядом. Дверь за ним закрылась.

– Уйди, Соколова. И подумай. Очень хорошо подумай. О своей карьере. Потому что завтра я жду твой ответ. И он должен быть правильным.

Я выбежала из кабинета, не помня себя.

Раздевалка была почти пуста. Только в дальнем углу, у своего зеркала, возилась Милана, снимая пачку.

Я подошла к шкафчику и начала лихорадочно метать вещи в сумку. Руки дрожали и не слушались. Задела открытую косметичку, та с грохотом рухнула на пол, рассыпав содержимое по всей раздевалке. Наклонившись, чтобы собрать разбросанные предметы, я вдруг заметила ту самую злосчастную третью серёжку. Видимо, сунула её в косметичку в суматохе, когда перед побегом хватала всё подряд.

Я застыла, смотря на неё. Услышала, как ко мне подходит Милана. Она наклонилась. Её длинные, с безупречным френчем пальцы схватили серёжку с пола быстрым, как удар змеи, движением. Подняла к свету, покрутила.

– Опа, – просипела она. – Нашлась, сучка. А я уж думала, навсегда потеряла.

Глава 18

Мир вокруг на секунду схлопнулся.

– Что? – вырвалось у меня.

– Моя серёжка, – сказала Милана, не отрывая от неё взгляда. – Одна из пары. Я их обожала. И потеряла… даже не помню где. Где нашла-то, Ариадна? У нас в раздевалке? Или… – она сделала паузу, её взгляд скользнул по моему лицу, выискивая что-то, – …или где-то ещё? Может, у тебя дома?

Я не могла дышать. Она лгала. Как бы мне хотелось, чтобы она лгала.

– Это не твоя, – выдавила я.

– А чья же?

Она сделала шаг ко мне, держа серёжку между большим и указательным пальцами, как улику.

До меня дошло так резко, что аж в глазах потемнело. «Трахает меня на твоей кровати». Женский голос в трубке… Неужели это она?

– Ты… – прошептала я.

Её улыбка стала шире, откровеннее. В ней появилось что-то неприкрыто-злое, торжествующее.

– Я что, Ариадна? Я просто спрашиваю, где ты нашла мою вещь.

– Ты что, была у меня дома?

– Я? Да я заходила, милая. Нужно было срочно Арсению Валерьевичу отдать какие-то документы из театра. Он же наш главный спонсор. Помню, как сейчас. Вы тогда в Японию укатили на гастроли, куда меня почему-то не взяли. Странно, да? Хотя почему же странно, это он же посодействовал, чтоб мою роль тебе отдали.

Она покрутила серёжку в руке.

– Он открыл дверь… такой уставший. Говорил, что очень скучает. Провёл в гостиную, предложил чаю. А потом… – её губы растянулись в вульгарной, самодовольной улыбке. – Потом пошли совсем другие напитки. Он разоткровенничался. Сказал, что устал от твоих вечных гастролей. Что ты больше любишь свой танец, чем его. А он… он живой человек. Ему нужно тепло. Нужна ласка. И я… я пожалела его. Или он меня? Уже не важно.

Я стояла, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

– Ему было так одиноко на том огромном диване, – продолжала Милана, её голос стал томным, будто она вспоминала самый приятный момент в жизни. – Я просто села рядом, чтобы утешить. А он… он взял моё лицо в ладони и сказал: «Ты такая настоящая». А потом его губы были на моих. И мы долго и страстно целовались. А потом… мы были уже в вашей спальне. Он срывал с меня одежду, и в его глазах была такая… дикая, ненасытная жажда. Голод по живому, горячему телу, которое не отстраняется, не думает о репетиции, а просто… хочет его.

Она вздохнула, притворно смущённо опустив глаза.

– Надо же, а я совсем не помню, когда её там обронила. Мы искали потом, но не нашли. Думали, закатилась куда-то. – Она посмотрела на меня с фальшивым сочувствием. – Я, конечно, звонила тебе недавно. Не могла больше молчать. Мне казалось несправедливым, что ты живёшь в неведении нашего романа. Но когда Арсений узнал… он пришёл в ярость. Сказал, что я всё испортила, что разрушила его «хрупкое счастье». Прервал всё. Запретил подходить и звонить. – Её лицо исказила гримаса обиды, но тут же сменилась хищным огоньком. – Но ничего. Скоро ты снова уедешь. Или он тебя, наконец, выгонит. А он будет снова одинок и несчастен. И я снова приду. Пожалею. И на этот раз… на этот раз он не сможет от меня отказаться. Потому что я даю ему то, чего не дашь ты – полное, безоговорочное обожание. И отсутствие глупых вопросов.

Милана тем временем уже повернулась к своему зеркалу. Она лениво поправляла волосы.

– Не держи зла, Ариадна. Мужчины – они такие. Им нужна не муза, а живая, влажная и благодарная… плоть. Особенно когда их законная половина далеко и больше занята своими па-де-баскет, чем их потребностями. – Она бросила серёжку в свою косметичку. Звякнуло. – Была рада поболтать по душам. Буду стараться не задеть тебя ногой, когда ты будешь ползать у моих ног в новой постановке. Той самой, которую оплатит твой муж. Для меня.

Я видела, как она удовлетворённо усмехается в зеркале, глядя на моё побелевшее лицо.

Тишину разрывали только удары моего сердца и её лёгкое, самодовольное сопение. Она потянулась за тушью. И начала поправлять макияж.

Я не думала. Тело среагировало само.

С тихим, звериным рыком я рванулась вперёд. Моя рука впилась в её идеально уложенные волосы и с силой дёрнула на себя.

– А-а-арргх! – Милана взвыла от неожиданности и боли, откинувшись назад. Она дёрнула рукой и угодила кисточкой от туши прямо себе в глаз.

– Сука! Ты чего, очумела?! – она начала крутиться, пытаясь вырваться, смогла повернуться. Её ногти впились мне в руку, пытаясь оторвать её от своих волос, царапая кожу до крови. Боль была острой, но она только добавила ярости.

– Молчи, шлюха! – прошипела я, отталкивая её к стене обеими руками. Её глаза, секунду назад полные триумфа, округлились от ужаса. – Трахнула моего мужа в моей постели? Звонила мне, травила? Получи!

Я с силой влепила ей пощёчину. Она завизжала.

– Я тебе всё лицо исцарапаю, мразь! – выла Милана. Она рванулась в сторону, схватив меня за плечи, мы вместе рухнули на скользкий кафель. Удар об пол вышиб воздух у нас обоих. Мы катались по полу, царапаясь, дёргаясь, пытаясь друг друга придушить. С моей щеки текла кровь – она успела провести ногтем. Я в ответ вцепилась ей в мочку уха и дёрнула.

– А-а-а! Отстань, психопатка!

– Сама психопатка!

Мы были похожи на двух дерущихся кошек – грязных, разъярённых, без капли грации, за которую так цеплялись на сцене. Я занесла руку, чтобы ударить, но тут дверь в раздевалку с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

На пороге, залитая светом из коридора, стояла Мария Витальевна. Она, обычно собранная и строгая, сейчас была просто в ярости. Замерла на секунду, окидывая взглядом сцену.

– ЧТО ЭТО?! – её крик был таким оглушительным, что мы обе замерли. – ВСТАТЬ! СИЮ ЖЕ СЕКУНДУ!

Мы разлепились, как два пойманных на драке школьника, и поднялись, пошатываясь. Дышали, как загнанные лошади. У Миланы из носа текла кровь, тушь была размазана по всему лицу. У меня губа распухла, а на руке зияли красные царапины.

Мария Витальевна подошла вплотную к нам.

– Вы с ума посходили?! Что за бои без правил вы тут устроили?! Вы знаете, что завтра гастроли в Нижний начинаются? Вы в афишах! Вас ждёт зал! А вы что делаете? Выясняете, чья киска слаще?! – Она ткнула пальцем в мою грудь, потом в Милану. – Если вы тут друг другу глаза выцарапаете, кто танцевать будет, а? КОРОВЫ ГЛУПЫЕ! Вы – лицо театра! А ведёте себя как последние алкашки в пивной!

Она задыхалась от злости.

– Всё. По домам. Сейчас. Приводите себя в божеский вид. И если у кого-то из вас завтра будет хоть один синяк, который нельзя скрыть гримом, я лично сломаю вам ноги. И танцевать вы будете на костылях! ПОНЯТНО?!

Мы молча кивнули, не в силах вымолвить ни слова. Мария Витальевна, плюнув от отвращения, развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.

В раздевалке воцарилась тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием. Милана первой пошевелилась. Она подошла к зеркалу, смотря на своё окровавленное отражение. Потом медленно повернулась ко мне. В её глазах была холодная, обещающая месть ненависть.

– Драться, как последняя тварь, – просипела она, вытирая кровь дрожащей рукой. – Опустилась совсем, Ариадна. Арсений будет в восторге, когда узнает, во что ты превратилась.

Она быстро собрала свои вещи и пошла к двери, прихрамывая. На пороге обернулась.

– Завтра на сцене попробуй только косо на меня посмотреть. Я сделаю так, что ты упадёшь и больше не встанешь. Запомни это.

Глава 19

Морозный воздух ворвался в лёгкие острыми иглами, когда я открыла дверь машины. Вышла из такси у своего дома на Петроградке. Два часа ночи. Улица была пустынна. Я заплатила водителю, не взяла сдачу. Холод немедленно впился в кожу сквозь тонкое шерстяное пальто. Подарок Арсения, итальянское, бежевое, «чтобы ты была самой модной».

Поднялась на свой этаж и быстро открыла входную дверь. Я бросила сумку на пол. Она шлёпнулась о паркет, рассыпав по полу капли талого снега. Прислонилась к закрытой двери спиной. Закрыла глаза.

Тишина.

Только стук сердца в ушах. И боль. Ноющая, дёргающая боль в скуле, где ноготь Миланы оставил свой автограф. Я дотронулась до неё подушечками пальцев. Кожа была горячей, воспалённой, под ней пульсировало. Я провела языком по внутренней стороне щеки, там тоже была ранка.

Я открыла глаза. В прихожей царил полумрак, только свет уличного фонаря пробивался сквозь занавеску, разрезая пространство на косые полосы. На вешалке висело Катино пальто, но её дома не было. На полке – фотография нас с папой на моём выпускном, мы смеёмся. Наш с Арсением мир с его идеальным порядком остался там, в той квартире с высокими потолками. Здесь всё было иначе.

Я достала свой телефон из сумки. Пролистала контакты. Нашла его имя.

«Муж».

Ирония обожгла изнутри. Я горько усмехнулась в тишину. Потом нажала на вызов.

Звонок пошёл. Один гудок. Два. На втором он взял трубку. Арсений не говорил ни «алло», ни «привет». Просто тишина в ожидании. Он знал, что это я, и молчал.

Я сделала глубокий вдох.

– Я поговорила с Миланой, – выпалила я, не давая ему начать, не давая себе передумать. – Она всё рассказала. Как ты скучал. Как она тебя «согревала». На нашей кровати. Пока я была в Японии. Это правда?

Пауза.

Не долгая. Ровно столько, чтобы взвесить варианты ответа. Я слышала его дыхание. Где-то на заднем плане доносились приглушённые звуки джаза. «The Blue Note». Его любимый альбом. Он слушал музыку, пока я дралась в раздевалке с его любовницей.

– Ариадна, – наконец произнёс он. Голос был усталым, как у человека, который в сотый раз объясняет очевидное нерадивому ребёнку. – Что за истерика? Она тебе что наговорила? Эта девушка... – он сделал небольшую паузу, будто подбирал слово, – у неё проблемы с психикой. Видимо, её съедает ревность. Она готова на любую ложь, лишь бы сделать тебе больно.

– Уж больно складно она говорила, Арсений! – голос сорвался, стал выше, пронзительнее. – Она практически в деталях описала нашу квартиру. Как ты можешь всё отрицать?! Милана была у нас! И явно не я её приглашала!

– Да, она была у нас дома! – его голос вдруг вспыхнул раздражением, но он тут же взял себя в руки, понизил тон. – Один раз. Принесла документы из театра. Ты тогда была на гастролях. Я предложил чай. Она начала рассказывать о себе, о том, как ей тяжело даётся карьера, ей было обидно, что её не взяли на гастроли, и... расплакалась. Я попытался утешить. Я чуть приобнял её за плечи, Ада. Чисто по-дружески. Не более. Вот и всё. Наверное, она что-то себе придумала, фантазирует.

– Арсений, это она тогда мне звонила!

– Ты снова готова поверить кому угодно, но только не мне?

– Приобнял, говоришь… А потом проводил в постель?

– Никакой постели не было! Она ушла через двадцать минут. И я больше её не видел. – Арсений сделал эффектную паузу, давая словам осесть. – А теперь слушай меня внимательно. Мне звонила Мария Витальевна. Ты нанесла Милане телесные повреждения. Я уже говорил с нашим юристом. Это уголовно наказуемо. Статья 116. Она может подать заявление. И она подаст, если ты не успокоишься. Особенно после твоего... спектакля в раздевалке. Ты поняла? Ты влипла в историю, а я пытаюсь тебя вытащить!

Он перекладывал вину. Вот так. Мастерски, как шахматист, делающий виртуозный ход.

– Вытащить? Ещё скажи, что мне придётся извиниться перед ней после рассказа о том, как она ебётся с моим мужем? Нет, Арсений. Даже не думай.

В трубке воцарилась тишина. Даже джаз замолчал. Он выключил музыку.

– Об этом поговорим позже. Сейчас соберись. У тебя завтра... нет, уже сегодня, гастроли. Самолёт в девять утра. Я всё решу с Миланой. Успокойся. Выспись. Я позвоню тебе перед вылетом.

Щёлк. Гудки.

Арсений бросил трубку. Он снова всё перевернул. В животе скрутило от тошноты. Я побрела в ванную, уткнулась лицом в ладони, полные ледяной воды. Потом выпрямилась, посмотрела на своё отражение в зеркале. Серые глаза, огромные на бледном лице. Растрёпанные волосы. И эта зияющая, пурпурная отметина на скуле – печать сегодняшнего вечера.

«Не плачь, – сказала я отражению. – Не смей плакать».

Резкий звук захлопнувшейся входной двери заставил вздрогнуть.

Глава 20

– Ада, ты дома?

Это была Катя. Её шаги приблизились, замерли на пороге.

– Божечки… Детка, что с тобой? Кто это тебя?..

Она не договорила, просто обняла. И я разревелась. Прямо у неё на плече. Выложила всё. Про раздевалку, про слова Миланы, про его враньё, про угрозу статьей.

– Сволочи. Оба. И муженёк твой, и проститутка эта низкопробная. Боже… Какой же он всё-таки мерзотный, расчётливый ублюдок.

Она потащила меня на кухню, поставила чайник. А я сидела на стуле и смотрела в одну точку.

– И что теперь? – спросила Катя, ставя передо мной кружку. – Собираешься простить? Проглотишь?

– Нет, – ответила я слишком быстро, резко. – Но я уезжаю. На гастроли. Нахуй отсюда. В Нижний Новгород. Две недели минимум. А дальше видно будет.

– Правильно, – Катя кивнула. – Сваливай. Оттанцуй всё это на сцене. Выплесни. А я тем временем… поговорю с кое-кем. Помнишь, я тебе говорила про того красавца-адвоката? Так вот, у его лучшего друга как раз практика по бракоразводным с подлыми мудаками.

Я молчала и с огромной любовью и благодарностью смотрела на свою лучшую подругу. Моя Катя. Мы дружим с первого класса. Она видела меня в самых жалких состояниях: с температурой сорок, с разбитым сердцем после первого предательства, с похмельем после выпускного. И вот мой очередной провал. И она снова здесь.

– Спасибо тебе за поддержку.

– Заткнись, – она махнула рукой. – Ещё ничего не сделали. Кстати… Твой папа звонил.

– Точно, у папы же скоро день рождения! – я на мгновение забыла обо всём. – Я обещала быть, но, чёрт, опять пропущу его праздник.

– Ада, послушай, – Катя села рядом со мной. – Может, стоит всё-таки рассказать папе? Он имеет право знать правду.

– Нет, – я покачала головой. – Пока не стоит. Он слишком переживает за меня. Пусть это останется между нами.

– Хорошо, – Катя обняла меня. – Но помни: ты не одна. Что бы ни случилось, я рядом.

– Знаю, – я прижалась к подруге. – Спасибо тебе.

– Не за что. А теперь давай собираться. Тебе нужно отдохнуть перед вылетом. И помни: мы со всем справимся. Отрежем Арсению все причиндалы секатором, если будет нужно!

– Спасибо тебе за всё. – я слабо улыбнулась.

– Глупости. Мы же подруги. А подруги всегда поддерживают друг друга, – Катя улыбнулась в ответ.

Я поднялась, пошла в маленькую спальню, включила свет. Комната была такой же, как и три года назад, до замужества. Узкая кровать. Книжная полка, забитая старыми романами и сборниками стихов. Постер «Унесённых призраками» над кроватью. На тумбочке – фотография мамы. Она улыбалась, молодая, красивая, с сине-серыми глазами, которые я унаследовала.

Я откашлялась, промокнула глаза салфеткой, стараясь дышать ровно.

Набрала номер папы. Он снял на первом гудке.

– Доченька? Ты цела?

– Цела, пап. Прости, что заставила волноваться. Я... я не специально.

– Да брось ты, – он махнул рукой, я слышала этот жест по телефону. – Я просто звонил тебе, а ты не брала трубку, волновался. У тебя всё в порядке? Ты помнишь, что у меня день рождения скоро? Я очень бы хотел тебя видеть! Посидим все вместе по-семейному.

– Папочка, мне очень жаль, но я уезжаю. На гастроли. Утром.

– Ну ничего страшного! Карьера превыше всего! Слушай... о дне рождения не думай. Это ерунда. Мы потом, когда ты вернёшься, отпразднуем вдвойне. Лика пирогов напечёт. Ты её малиновый любишь? – Он говорил быстро, перескакивая с темы на тему, лишь бы заполнить паузу. – Ты просто… помни: что бы ни случилось, твой дом здесь. Всегда. Поняла?

– Поняла, пап.

– И Ада... – его голос стал очень тихим, почти шёпотом. – Ты сильная. Сильнее, чем думаешь. Не давай никому сломать себя. Ни-ко-му.

После его слов стало чуть легче. И в тысячу раз больнее. Потому что я снова его подводила. Вечно где-то далеко, вечно в разъездах, вечно «пап, я не могу, у меня репетиция, гастроли, спектакль». А он ждал. И старел.

Я скинула трубку, положила телефон на стол. Я смотрела на экран, но тишина давила. Арсений даже не написал. Ни «где ты», ни «давай поговорим». Ничего.

Я легла на кровать, не раздеваясь. Лёжа на спине, смотрела в потолок. Тело ныло от усталости, от адреналина, который теперь уходил, оставляя после себя пустоту и дрожь в коленях. Скула пульсировала. Приложила к ней холодную ладонь.

Полгода, думала я, глядя в потолок. Полгода назад были гастроли в Токио. Присылала ему фотографии сакуры. Он писал: «Скучаю ужасно. Возвращайся скорее». А в это время... в это время она была в нашей постели. Возможно, в ту самую минуту, когда я фотографировала храм в Киото, он водил пальцами по её спине.

Я зажмурилась, но картинки лезли в голову сами. Его руки на чужой коже. Его губы на чужих губах. Его низкий смех, который я считала только своим.

«Нет, – прошептала я в темноту. – Нет, нет, нет».

Но отрицание уже не работало. Оно разбилось о голос Миланы в раздевалке, о её глаза, полные ненависти и торжества. О её слова: «Он любит, когда я ору, а ты, наверное, тихая?»

Я встала, подошла к окну, раздвинула шторы. На улице было темно. Шёл снег. Редкий, ленивый, кружащийся в свете фонарей. Где-то там, в этом городе, была она. И он. Возможно, вместе. Возможно, он уже был у неё, «улаживал» ситуацию. Угрожал. Лгал.

«Ты сильная, – повторила я про себя папины слова. – Сильнее, чем думаешь».

Я вернулась к кровати, скинула тапочки, юбку, блузку. Надела старую, растянутую футболку и спортивные штаны. Легла. Выключила свет.

Темнота накрыла с головой. Я лежала и думала о завтрашнем дне. О самолёте. О гастролях. О сцене. О том, как нужно будет улыбаться, кланяться, изображать лёгкость, когда внутри будет зиять пустота, полная осколков.

Сон не шёл. Я ворочалась, пыталась найти позу, в которой боль утихнет. Потом просто легла на спину, уставившись в потолок, и начала считать. Не овец. А пируэты. Тридцать два фуэте из «Лебединого озера». Одно. Два. Три... На семнадцатом я провалилась в беспокойный, отрывистый сон, полный теней и чужих голосов.