Текст книги "Измена. На бис! (СИ)"

Автор книги: Ася Вернадская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 52

Лёха пришёл на следующий день с большим плоским пакетом. Катя пнула его в плечо, когда он входил.

– Ты что, с картинами припёрся?

– С художествами, – усмехнулся он. – Специально для Ады.

Он аккуратно выложил распечатки на мою кровать. Двенадцать листов, глянцевых, тяжёлых, от них пахло типографской краской. Их спины. Людей, которым я когда-то верила. Теперь они просто тени на снимке.

– «Запах чужого парфюма», – сказала я. – Он всегда возвращался домой с чужим запахом, а я делала вид, что не замечаю.

– Хорошо, – кивнул Алексей.

Катя устроилась на стуле, комментировала, спорила, иногда материлась. Я перебирала снимки, придумывала названия, и с каждым новым словом что-то внутри отпускало. Будто я не просто называла фотографии, а забирала себе право говорить о том, что произошло. По-своему. Своими словами.

Коля появился через пару часов, когда мы уже почти закончили. В руках держал тонкую папку, из которой торчали какие-то бумаги.

– Ты чего такой серьёзный? – спросила Катя.

– Дела, – ответил он, пододвинул стул поближе и сел. – Ада, мне нужно тебе кое-что показать.

Он открыл папку. Внутри лежали листы с печатями, какие-то распечатки, и один лист был написан от руки.

– Я общался с юристами насчёт выставки, – начал Коля. – Всё чисто. Лица будут обработаны, формально никого не опознать.

– Это хорошо, – сказала я.

– Это не всё. – Он помолчал. – Я опросил свидетелей твоего падения. Нашёлся один. Дядя Миша, рабочий сцены. Он в театре тридцать лет работает, всё знает, всех знает. И он видел, как Милана возилась у края сцены за день до спектакля.

– Что? – Катя выпрямилась.

– Он не понял, что она делает. Думал, готовится к выходу, место проверяет. Но запомнил. А когда ты упала, связал одно с другим. Но ему приказали молчать. Сказали, что это был несчастный случай и нечего сеять панику.

– Кто сказал? – спросила я.

– Директор. – Коля достал из папки заявление, которое он подготовил для подачи в полицию. – Он знал, что Милана замешана. И хотел замять дело, чтобы не поднимать шум.

Я смотрела на бумагу и не верила своим глазам. Марк Львович, который так участливо меня слушал, который разводил руками, говорил «нет доказательств»… Он знал?

– А это что? – спросила Катя, показывая на распечатку.

– Камеры. – Коля развернул лист. – Я настоял, чтобы директор показал записи.

Впервые за долгое время я чувствовала, что могу положиться не только на его поддержку, но и на его профессионализм. Он сделал то, о чём я даже не думала просить. Просто взял и сделал.

На распечатке был чёрно-белый кадр: коридор за кулисами, дверь в гримёрку. Фигура человека выходит оттуда, оглядывается. Лицо не очень чёткое, но фигура, поза, рука, поправляющая волосы… Я узнала её.

– Милана, – произнесла я.

– Да. – Коля кивнул. – Она заходила в твою гримёрку за некоторое время до того, как ты обнаружила испорченное платье. Камеры это зафиксировали. Директор знал. Но молчал.

– Почему он так поступил со мной? – голос у меня дрогнул.

– Потому что ему выгоднее было сделать вид, что ничего не случилось. Милана – неудобный свидетель. У неё есть связи, которые ему нужны. Арсений помог театру с новым спонсором. А ты – прима, от тебя зависит репертуар. Скандал между вами обеими ему был не нужен. Вот он и сделал вид, что ничего не знает.

– И что теперь? – спросила я.

– Теперь её вызовут на допрос. – Он показал ещё один лист. – Я уже передал всё следователю. Показания дяди Миши, записи с камер, всё.

Катя присвистнула.

– Коля, ты серьёзно?

– Серьёзнее некуда. – Он убрал бумаги в папку. – Теперь дело сдвинулось.

– А директор? – спросила я. – Он что, так просто отдал записи?

– Не совсем. – Коля усмехнулся. – Пришлось объяснить, что если он не будет мне помогать, тогда о скандале узнают не только в театре, но и в департаменте культуры, и в прессе. Он быстро сообразил, что ему выгоднее отдать записи тихо, чем потом объясняться с проверяющими.

– А ты можешь так? – спросила Катя. – Через суд запросить?

– Могу. – Коля пожал плечами. – Но зачем, если можно договориться по-хорошему? Главное, что результат есть.

– Выставка через неделю, – сказала Катя. – Всё готово, Лёха уже договорился.

– Через неделю, – повторила я.

Неделя. Семь дней. А потом эти фотографии увидят люди. И Милана, которая резала моё платье, и Арсений, который трахал всё, что движется, и Лика, которая делала вид, что не понимает, что творит. Они увидят. Узнают. И больше никто не сможет сделать вид, что ничего не было.

В палату заглянула медсестра.

– Приёмное время закончилось, – сказала она. – Всем пора.

Катя вздохнула, поднялась.

– Ладно, пошли, – сказала она Лёхе. – Ада, не скучай.

– Не буду.

Коля встал, поправил одеяло.

– Я завтра приду.

– Приходи.

Они ушли. Дверь закрылась, и в палате стало тихо. Я перебирала в голове названия, которые придумала сегодня. «Запах чужого парфюма». «Ночные маршруты». «Точка невозврата».

Через неделю всё это увидят другие. И тогда, наверное, я смогу дышать спокойно. Или не смогу – но уже неважно. Главное, что это закончится. Месть – не то слово. Слишком громкое. Просто правда, которую прятали так долго, что она стала взрывоопасной.

Сделала глубокий вдох. Неделя. Семь дней, чтобы подготовиться. Семь дней, чтобы окончательно решить, хочу ли я этого. Но я уже знала ответ. Хочу. И не отступлю.

Глава 53

Галерея «Фокус» встретила меня запахом свежей краски и дорогого вина. Я не была здесь с той самой выставки, где познакомилась с Арсением. Тогда мне казалось, что судьба сделала мне подарок. Такой мужчина. Такая встреча. Теперь я знала: судьба просто поиздевалась надо мной. Просторный зал с высокими потолками, белые стены, идеальный свет. Всё выглядело так же, как четыре года назад. Даже кресла в углу стояли те же, тяжёлые, с бардовой обивкой. Только тогда я сидела в них с бокалом шампанского, счастливая и ничего не подозревающая. А теперь шла на костылях.

Коля вёл меня под руку, поддерживая, чтобы я не споткнулась. Лёха ждал внутри у входа. Он нервничал. Я видела это по тому, как он крутил головой, поправлял галстук, который явно надевал не каждый день, и всё время одёргивал пиджак.

– Ну что? – спросила я.

– Всё готово. – Лёша кивнул в сторону зала. – Иди, твоя выставка ждёт.

Катя была внутри. Я видела её через стеклянную дверь, когда мы подходили к галерее: она стояла у центрального стенда, разговаривала с какими-то людьми, жестикулировала, улыбалась. На ней было новое платье, тёмно-синее, с закрытыми плечами. Она редко так наряжалась, и сейчас это смотрелось особенно торжественно. Когда я вошла, она обернулась, и в её глазах зажглось что-то такое… гордость, наверное.

– Ада, – сказала она, подходя. – Ты как?

– Нормально.

– Держись. – Она сжала мою руку и отступила, давая мне пройти.

Фотографии висели в правильном свете. Лёха подготовил всё идеально. Мягкие лампы, которые не давали бликов, тёмный фон, чтобы каждый снимок смотрелся отдельно. Лица и фигуры были обработаны так, что формально никто не мог предъявить претензий. Но те, кто знал меня и Арсения, понимали без слов. Узнавали его спину, его руки, его манеру стоять. Узнавали её волосы, её силуэт.

Я слышала шёпот, чувствовала на себе чужие взгляды. Кто-то разглядывал фотографии, кто-то меня.

– Это же… это же Соколов? – донеслось из угла.

– Тише, – ответил другой голос.

Я узнала говоривших. Они не подошли ко мне. И правильно – что они могли сказать? «Как жизнь?», «Как нога?» или «Извините, мы всё знали, но не говорили тебе»?

Шла медленно, переставляя костыли, останавливалась у каждого снимка. Названия, которые придумала в больнице, уже висели под фотографиями. Я не читала их. Они и так были в голове. Заостряла свой взгляд лишь на тех, кто на этих снимках застыл навсегда.

– Ада, – Коля подошёл сзади, положил руку на плечо. – Ты молодец.

– Ещё не вечер, – ответила я.

Он не спросил, что я имею в виду. И так знал.

Публика собиралась. Я узнавала лица: театральные критики, несколько знакомых балерин, журналистка из городской газеты. Катя позаботилась о том, чтобы нужные люди узнали о выставке. Она разослала приглашения, позвонила знакомым, шепнула кому надо. Театральная тусовка – она как паутина: дёрни за одну ниточку, задрожат все.

Мария Витальевна не пришла. Я ждала её, но, наверное, правильно, что она не появилась. Ей было бы неловко. А вот Костя был здесь. Он стоял у выхода, прислонившись плечом к стене, и разглядывал фотографии. Лицо у него было серьёзное, даже суровое. Он не улыбался, только качал головой, когда переводил взгляд с одного снимка на другой.

– Ада, – сказал он, когда я подошла. – Ты… это… мощно.

– Спасибо, Костя.

– Я не знал, что ты… что у тебя есть это всё.

– Я тоже не знала, – ответила я. – Пока не стало слишком поздно.

Он кивнул, не спрашивая, что я имею в виду. Наверное, тоже знал.

В дальнем конце зала я увидела Лену. Она стояла у снимка с Миланой, не отрывая от него глаз, и лицо у неё было такое, будто она увидела привидение. Я подошла. Костыли стучали по паркету, и она вздрогнула, услышав звук.

– Ты как? – спросила я.

– Я… – Она сглотнула. – Ада, прости меня. За то, что не помогла тогда.

– Ты помогла сейчас. Этого достаточно.

Она посмотрела на меня, хотела что-то добавить, но я не стала слушать. Я и так знала, что она чувствует. Стыд, страх, облегчение. Всё вместе.

Гости переходили от одной фотографии к другой, перешёптывались, кидали на меня быстрые взгляды. Я чувствовала их глаза на себе, но не отводила взгляд. Пусть смотрят. Пусть видят. Теперь я не та, кто опускает глаза.

Лёха подошёл ко мне, взял за руку.

– Всё идёт по плану, – сказал он тихо. – Он должен прийти.

– Должен, – повторила я.

– Не боишься?

– Уже нет.

– Я никогда бы не подумал, что ты решишься показать всем свою боль, – вдруг сказал Лёха. – Честно. Я думал, ты испугаешься в последний момент.

– Я испугалась, – ответила я. – Но потом поняла: если не сейчас, то когда?

Он усмехнулся, покачал головой.

– Ты жёсткая, Ада. Я такого в тебе не видел.

– Я в себе тоже.

В этот момент я заметила, как изменилось лицо Кати. Она смотрела на вход.

– Идёт, – сказала она одними губами.

Я обернулась.

Дверь открылась со стуком. Тяжёлая деревянная створка ударилась о стену, и в проёме показалась фигура. Я услышала его голос раньше, чем увидела лицо.

– Что здесь происходит?

Арсений стоял на пороге. В дорогом пальто, распахнутом на ходу, с перекошенным от ярости лицом. Его взгляд метался по фотографиям, по людям, по мне. Несколько секунд он просто стоял, не двигаясь, будто пытался осознать то, что видит. Потом медленно пошёл вперёд.

Шаги его гулко отдавались в тишине. Гости расступались, кто-то отводил взгляд, кто-то, наоборот, придвигался ближе, чтобы лучше видеть. Воздух в зале стал плотным, тяжёлым. Я слышала своё дыхание.

– Это… это что? – Его голос срывался. – Ада, ты что устроила?

– Выставку, – ответила я спокойно. – Ты же видишь.

Глава 54

Я видела, как его лицо меняется, пока он осматривает стены. Сначала непонимание. Он не верил своим глазам. Потом, когда взгляд зацепился за первый снимок, по лицу скользнула тень осознания. Он шагнул ближе. К той фотографии, где его спина, её волосы, их руки, сплетённые на чужой простыне.

Блики от ламп скользнули по стеклу, и на секунду его лицо отразилось в раме. Я следила за его лицом. Оно менялось медленно, будто он не хотел верить. А потом до него дошло.

– Ты… ты выставила это? – Он повернулся ко мне, голос срывался. – На всеобщее обозрение?

– Да.

– Ты… – Он не договорил. Сглотнул, сжал кулаки, взял себя в руки. – Ада, ты понимаешь, что это частная жизнь? Что я могу подать в суд?

Голос его звучал ровно, но я чувствовала, как эта ровность держится на честном слове.

– Подавай, – ответила я спокойно. – Удачи.

Он сделал шаг ко мне, но Коля оказался рядом раньше, чем я успела испугаться.

– Арсений, – сказал Коля, – не надо.

– Не лезь! – Соколов попытался оттолкнуть его, но Коля не сдвинулся с места. Только шумно выдохнул и замер.

– Остынь, – бросил Коля. Голос был спокойным, но я чувствовала, как он напряжён. – Здесь журналисты. Если сейчас устроишь скандал, завтра об этом узнает весь город.

Арс обвёл рукой зал. Гости, замершие у стен, отводили глаза. Кто-то щёлкал камерами телефонов.

– Весь город уже знает! – выкрикнул он. – Посмотри! Они смотрят! Они… они…

Он замолчал. Было слышно, как где-то за спиной шелестят программы, как капает вода из кофе-машины в углу, как бьётся моё собственное сердце.

Я смотрела на него и видела то, чего никогда не замечала раньше. Он стоял посреди зала, в котором всё было против него, и не знал, куда деть руки. Как будто не понимал, что делать, когда нечем крыть.

– Арсений, – сказала я. – Всё, что здесь висит, – правда. И ты это знаешь.

– Ты не имела права! – крикнул он.

– Имела. – Я не отрывала от него глаз. – Это мои фотографии. Моя жизнь. Моя боль. И я имею право показывать их или нет.

Арс стоял, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном, лицо наливалось багровым, но он молчал. И в этой тишине было столько злобы, что хотелось отступить. Он смотрел на фотографии, и внутри него что-то ломалось. Беззвучно, но уже необратимо.

Он рванул к ближайшему снимку. Тому самому, где его рука на бедре Лики, её волосы, разметавшиеся по подушке. Схватил раму за край, дёрнул. Фотография не поддалась. Лёшик предусмотрительно закрепил их надёжно.

– Закрыть! – заорал он. – Это клевета! Я подам в суд! Я уничтожу всех, кто это сделал!

Коля вышел вперёд. Не спеша, без лишней суеты. Встал между Соколовым и стендом. Софиты освещали его со спины, и я видела только высокий, прямой, неподвижный силуэт.

– Слушай сюда, – сказал он ровно, почти лениво. – Выставка будет стоять. Пока ты не принесёшь судебный запрет, а ты не принесёшь, потому что не на что опереться. Так что сядь, успокойся и не позорься на людях.

Арсений опешил.

– Ты… ты кто такой, чтобы указывать мне?! Это моя галерея!

– Ты арендодатель, – Коля даже не повысил голоса. – А у нас есть действующий договор аренды. На вполне законных основаниях. Так что галерея сегодня наша. А ты здесь лишний.

– Я вызову охрану!

– Давай. – Коля усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого. – Только охрана уже на месте. Алексей вызвал полицию, как только ты вошёл. Через несколько минут будут здесь.

Арс шагнул к нему. Я дёрнулась, но Коля даже не шелохнулся. Только голову чуть наклонил, глядя на Арсения сверху вниз.

– Ударь меня, – сказал он тихо. – Прямо сейчас. При свидетелях. Я потом такую статью тебе оформлю, что ты до пенсии из судов не вылезешь. И это я ещё про твою любовницу не начал, которая ногу Аде сломала.

Соколов застыл. Кулаки его дрожали, но он не двинулся. Только дышал тяжело, как загнанный зверь.

– Ты ничего не докажешь, – процедил он.

– Уже доказал. Записи с камер, показания свидетелей, заявление от Ады. Всё у следователя. Милану уже вызывали на допрос. Не знал?

Арсений побледнел. Я видела, как в нём что-то обрывается. Он переводил взгляд с Коли на меня, с меня на фотографии, и его лицо медленно превращалось в маску бешенства и бессилия.

– Ты ещё пожалеешь, – выдавил он.

– Возможно, – спокойно ответил Коля. – Но не сегодня.

В этот момент за стеклянными дверями галереи мелькнули синие огоньки.

Коля посмотрел на вход, перевёл взгляд на Арса.

– А вот и твой выход, – сказал он. – Полиция, кстати, уже здесь. Советую не усугублять.

Двое в форме вошли в зал. Старший окинул взглядом помещение, остановился на Арсении.

– Поступил вызов о нарушении общественного порядка, – сказал он. – Кто здесь заявитель?

– Я, – сказал Коля, протягивая документы. – Этот гражданин пытался сорвать культурное мероприятие, угрожал присутствующим. Административное правонарушение налицо.

Арс обернулся к нему. Лицо перекошено, но он уже не кричал. Он понимал, что сейчас каждое его слово будет работать против него.

– Это моя галерея, – процедил он. – Я арендодатель. Я имею право…

– Вы имеете право обратиться в суд, – перебил Коля. – Если считаете, что ваши права нарушены. А сейчас вы мешаете проведению законной выставки.

Полицейский посмотрел на Арсения, потом на Колю.

– Ваши документы, – сказал он Соколову.

Тот побледнел ещё сильнее. Я видела, как он сдерживается, как внутри него всё кипит. Но он достал паспорт, протянул полицейскому.

– Пройдёмте, гражданин. Составим протокол.

– Я никуда не пойду!

– Пройдёмте, – повторил полицейский твёрже.

Арс посмотрел на меня. В его глазах была ненависть. Чистая, беспомощная ненависть. Потом он развернулся и пошёл к выходу. Полицейский – за ним.

В зале стало тихо. Кто-то выдохнул. Катя, кажется, только сейчас начала дышать.

Коля стоял рядом, молчал. Только когда дверь за Арсением закрылась, он повернулся ко мне, взял за руку. Пальцы у него были холодные, и я поняла, что он тоже держался на волевых.

– Всё, – сказал он просто. – Ушёл.

Я хотела что-то сказать, но он перебил:

– Потом. – Усмехнулся, и его взгляд скользнул по мне так, что внутри всё вспыхнуло. – Когда останемся без зрителей.

Глава 55

Мы вышли из галереи, когда за окнами уже начало сереть. Коля держал меня под руку, и я чувствовала, как он осторожно придерживает, чтобы я не споткнулась на костылях. Сзади слышались голоса Кати и Лёхи. Они о чём-то спорили, перебивали друг друга, смеялись.

Катя догнала нас, взяла под свободную руку.

– Я там стояла, думала, если Арс к тебе подойдёт, вцеплюсь ему в волосы, – бросила она. – Я бы не сдержалась.

– Спасибо, – ответила я. – Я в тебе не сомневалась.

Катя посмотрела на меня, хотела что-то сказать, но передумала. Только руку сжала.

Лёха подошёл, засунул руки в карманы.

– Николай, ты её довезёшь? Мне тут надо с охраной перетереть, потом закроемся.

– Довезу, – отозвался Коля. – Аде в больницу уже срочно надо. Врач сказал, сегодня обязательно вернуться.

Катя кивнула, чмокнула меня в щёку.

– Звони, если что.

– Хорошо.

Коля открыл дверь машины, помог мне сесть, убрал костыли на заднее сиденье. Потом сел за руль, завёл мотор. Из динамиков тихо заиграло что-то джазовое, фортепиано и труба перекликались, будто спорили, кто прав. Я подумала, что мы с Арсением тоже когда-то спорили. Только он всегда выигрывал.

– Коля, – позвала я. – Ты не думал, что мы неправильно сделали? Что у нас не было права?

Он помолчал, потом произнёс:

– Думал. И не знаю. Понимаешь, Ада, есть вещи, которые нельзя измерить правотой. Есть боль, которую нельзя унять словами. Мы сделали то, что сделали. И теперь нам с этим жить.

– А если я потом пожалею?

– Пожалеешь – значит, пожалеешь. Будем разбираться по мере поступления проблем.

Я смотрела на его профиль, на то, как он ведёт машину. Спокойно, уверенно, без лишних движений.

– Я думала о всей этой ситуации, – начала я. – Вдруг я сама виновата? Вдруг я не жертва, а соучастница? Я ведь столько лет терпела, закрывала глаза. Может, это моя вина?

Он сбавил скорость, перестроился в правый ряд. Посмотрел на меня.

– Ты правда в это веришь?

– Не знаю. – Я помолчала. – Но иногда кажется, что да.

– Слушай, – он вздохнул. – Есть разница между тем, кто терпел, и тем, кто делал больно. Ты терпела. Он делал. Это не одно и то же.

– А если я терпела, потому что мне было удобно? Потому что боялась остаться одна?

– И что? – Коля пожал плечами. – Это делает тебя виноватой? В том, что он тебе изменял? В том, что он столкнул тебя с Миланой? В том, что ты сейчас лежишь с переломанной ногой?

Я молчала. Он был прав, но от этого не легче.

Мы подъехали к больнице, и я не стала продолжать. Слишком устала. Слишком много всего было за сегодня.

В больнице нас встретила дежурная медсестра, помогла мне лечь в кровать. Коля пошёл за врачом. Через несколько минут они вместе вошли в палату.

Дежурный врач был молодой, с усталыми глазами. Проверил ногу, спросил, не болит ли, посмотрел повязку, сделал укол обезболивающего.

– Нагрузка была большая, – объяснил он. – Завтра посмотрим. Сегодня отдыхайте.

Он вышел. Коля подошёл к кровати, поправил подушку, помог устроиться поудобнее. Потом сел на стул у окна, достал телефон.

– Может, тебе домой? – спросила я.

– Нет, – ответил он. – Я останусь.

Я не стала спорить.

Поздно вечером, когда за окнами совсем стемнело, я лежала и слушала, как в коридоре ходят медсёстры, как где-то далеко катится тележка, как за стеной в соседней палате тихо говорят по телефону. Обычная больничная жизнь. Которая, наверное, идёт своим чередом, пока кто-то где-то решает, что ему делать с чужими секретами.

– Коля, – позвала я. – Ты не переживаешь, что люди скажут? Про нас, про выставку, про всё?

– Переживаю, – он пожал плечами. – Но я больше переживаю, что если я сейчас уйду, ты останешься одна. А этого я не хочу.

– Почему?

Он помолчал.

– Я боюсь не того, что люди скажут, – произнёс он. – Я боюсь, что ты подумаешь, что я здесь из жалости.

Я отвела взгляд.

– А ты? – спросила я тихо. – Ты сам в этом уверен?

Он замер.

– Что?

– Ты уверен, что это не жалость? – подняла на него глаза. – Потому что иногда… мне кажется, ты здесь просто потому, что я разбитая. Что я слабая. И ты… ну, ты хороший человек.

Его лицо стало серьёзным, даже жёстким.

– Ты серьёзно?

– Я просто говорю, что думаю.

– Тогда слушай, что я думаю. – Он подался вперёд, взял мою руку, сжал. – Я здесь потому, что ты – это ты. И я хочу быть рядом. И когда ты встанешь на ноги, когда всё наладится, я всё равно хочу быть рядом. Если ты захочешь.

Я отвела взгляд. Щёки вдруг стали горячими, будто я только что бежала. Он говорил так прямо, так просто.

– Спи, – сказал он. – Я буду рядом.

Я закрыла глаза. Услышала, как он отодвинул стул, прошёлся по палате, зачем-то поправил штору. Потом снова сел рядом, взял мою руку в свои.

– Завтра позвоню адвокату Арсения, – проговорил он тихо. – Пусть готовится. Война ещё не кончилась.

Я не открывала глаз, лишь кивнула.

Дождь барабанил по подоконнику, стекал по стеклу, смывал пыль. Мне казалось, что вместе с этой водой уходит и то, что было раньше. Не всё, конечно. Но достаточно, чтобы дышать.

Я заснула под этот шум. Впервые за долгое время не прокручивала в голове события дня, не думала о том, что будет завтра. Просто спала.