Текст книги "Измена. На бис! (СИ)"

Автор книги: Ася Вернадская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 40

День пролетел как один миг. Мы встретились в одиннадцать, и я даже не заметила, как стрелка часов доползла до пяти. Сначала кофе, потом обед, потом бесцельные прогулки по заснеженным улицам. И всё это время мы говорили.

Коля провожает меня до подъезда.

Вечер опустился на город тихий и морозный. Воздух колкий, с иголочками. Я застёгиваю пуховик до самого горла, прячу подбородок в воротник. Но мы всё равно идём медленно, никто из нас не хочет ускорять шаг.

– Ну и холодина, – выдыхаю я, и пар изо рта тут же рассеивается в воздухе.

– Замёрзла? – спрашивает Коля, поглядывая на меня.

– Нет. Всё хорошо. – Я прячу руки в карманы, но пальцы уже начинают неметь.

Он останавливается. Снимает свои чёрные кожаные перчатки и протягивает мне.

– Надень.

– С ума сошёл? Ты без них околеешь.

– Я горячий, – улыбается. – Во всех смыслах.

– Серьёзно, Коля…

– Ада. – Он берёт мою руку, вытаскивает из кармана и сам натягивает перчатку. Палец за пальцем. – Мне они нужны меньше, чем тебе.

От этой заботы внутри потеплело.

– Красиво сегодня, – говорю я, глядя на небо.

– Ага. – Он смотрит не на небо, а на меня. – Очень красиво.

Я отвожу взгляд, пряча улыбку.

Мы подходим к моему подъезду. Старая дверь с кодовым замком, облупленная краска, фонарь мигает. Обычный питерский двор. Но сейчас он кажется каким-то другим. Даже уютным. Останавливаемся. Я достаю ключи, кручу их в руках, но не открываю. Не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.

– Я давно так не смеялся, – говорит Коля.

– Я тоже. Твои истории – это нечто.

– А ты думала, я только законы могу цитировать? – Он усмехается. – Я вообще-то человек разносторонний. Могу и суд выиграть, и анекдот рассказать.

– И перчатки отдать.

– И перчатки отдать. – Он переводит взгляд на меня. – Это я вообще мастер.

Смех стихает. Мы стоим друг напротив друга, и я вдруг замечаю, как блестят его глаза в свете фонаря.

– Ада, – говорит он тихо.

– М?

Он делает шаг ко мне. Один маленький шаг, и между нами почти не остаётся расстояния.

– Можно?

Я не спрашиваю – что. Я и так знаю.

Сердце ухает куда-то вниз, а потом взлетает. Я не отвечаю. Жду продолжения.

Он поднимает руку, осторожно касается моего лица. Пальцы горячие даже без перчаток. Гладит скулу, заправляет за ухо выбившуюся прядь. Задерживается на мочке.

– Ты очень красивая, – шепчет.

Я не могу вымолвить ни слова. Только чувствую, как внутри всё замирает. Он наклоняется. Медленно, давая мне возможность отстраниться. Я не отстраняюсь. Я вообще не могу пошевелиться.

Его губы почти касаются моих. Я чувствую его дыхание на коже. Тёплое, чуть сбивчивое. Закрываю глаза.

И в этот момент – визг тормозов. Резкий, рвущий тишину вечера.

Мы оба вздрагиваем. Я открываю глаза. Рядом, в двух метрах от нас, прямо у сугроба, останавливается машина. Чёрный «Мерседес». Фары слепят, двигатель рычит на холостых. Я узнаю эту машину.

Моё сердце, только что летевшее в небеса, камнем падает вниз.

Дверь распахивается. Из салона вылетает Арсений. Хлопает так, что, кажется, стёкла в доме звенят. Он в расстёгнутом пальто, лицо перекошено злостью. Взгляд Арсения мечется от меня к Коле, от Коли снова ко мне. Задерживается на расстоянии между нами, которого секунду назад почти не существовало.

– Ах ты сука! – рявкает он, прожигая взглядом Колю. – Ты к моей жене лапы тянешь?

Он подлетает ближе, размахивая руками. Коля не двигается. Только руку убирает от моего лица. Медленно. Поворачивается к Арсению всем корпусом, заслоняя меня плечом.

– Во-первых, вы почти разведены. Во-вторых, тебя это не касается.

– Не касается? – Арсений подлетает к нам. Видно, как он теряет контроль. – Это моя жена! И если я ещё раз увижу, что ты к ней прикасаешься, я тебе руки вырву, понял, адвокатишка хренов?

Он тычет пальцем Коле в грудь. Толкает. Коля даже не покачнулся – стоит как вкопанный.

– Ты угрожать мне решил? – В голосе появляется усмешка. – Серьёзно? Козёл, который трахал свою тёщу?

Арсений багровеет.

– Заткнись!

– А то что? – Коля делает шаг к нему. – Что ты сделаешь, герой?

– Коля, – дёргаю его за рукав. – Не надо.

– Всё нормально, Ада. – Он не оборачивается. Встречает взгляд Арсения. – Я просто хочу, чтобы этот ублюдок понял одну простую вещь. Ты больше не имеешь к ней никакого отношения. Ты потерял это право, когда совал свой член куда не попадя.

Замираю. Он сказал это. Вслух. Ему в лицо.

– Рот свой поганый закрой!

– А что, правда глаза режет?

– Я приехал поговорить со своей женой, а ты можешь идти на хуй!

Арсений сжимает кулаки. Кадык ходит ходуном.

Коля не повышает голос. Он просто стоит, чуть наклонив голову, и смотрит на Арсения. Как на пустое место.

– Ты приехал поговорить? Говори, паскуда. Но знай, я теперь рядом. Ты только пальцем её тронешь – я сломаю тебя пополам.

Я наблюдаю за ними. Коля стоит – чуть шире плечи, чуть вперёд корпус, готовый к любому движению. И Арсений – дёрганый, злой, но уже не уверенный в своей победе. Он переводит взгляд на меня.

– Детка, ты будешь слушать этого клоуна?

Я молчу. Смотрю на него. На человека, которого когда-то любила. На его перекошенное злостью лицо. На руки, сжатые в кулаки.

– Ариадна! – голос срывается.

– Арс, – говорю устало. – Ты опоздал. Уже ничего сделать нельзя.

– Ада…

– Уезжай. Пожалуйста. Я не хочу видеть тебя больше.

Он замирает. Смотрит на меня так, будто я его ударила.

– Ты серьёзно?

– Серьёзнее некуда.

Арсений переводит взгляд на Колю. Тот стоит рядом, невозмутимый, как скала.

– Ты заплатишь за это, – цедит Арсений. – Оба заплатите.

Коля достаёт телефон.

– Угроза? – Он нажимает кнопку записи. – Я слушаю. Давай ещё раз.

Арсений делает шаг к нему, но я вклиниваюсь между ними.

– Хватит!

Оба замирают.

– Арсений, просто уезжай. Пожалуйста.

Он смотрит на меня. Долго. Очень долго. Потом усмехается. Криво, зло.

– Я так просто не отступлю, Ада.

– Это мы ещё посмотрим, – тихо говорит Коля.

Арсений разворачивается. Идёт к машине. Садится. Дверь хлопает. Мотор ревёт, и «Мерседес» срывается с места, обдавая нас снежной крошкой из-под колёс.

Провожаю взглядом красные огни. Ноги подкашиваются. Я прислоняюсь к стене дома.

– Ада?

Коля рядом. Осторожно касается моего плеча.

– Нормально?

– Да. Всё нормально

Он протягивает руку и аккуратно убирает снежинку с ресницы.

– Поцелуй подождёт до лучших времён? – спрашивает тихо.

– Подождёт.

Он кивает. Убирает руку. Засовывает её в карман.

– Иди в дом. Замёрзла уже.

– А ты?

– А я поеду. – Усмехается. – Ещё с клиентом по телефону нужно переговорить.

– Коля…

– Всё, иди. – Он кивает на дверь. – Я позвоню завтра.

Я открываю дверь подъезда. Обернувшись, вижу его силуэт. Стоит, руки в карманах, взгляд на мне.

– Спокойной ночи, Коля.

– Спокойной ночи, Ада.

Глава 41

Воздух за кулисами сегодня особенный. Не знаю, бывает ли так у других, но я чувствую его каждой клеткой: он чуть вибрирует, наэлектризован, будто перед грозой. Сегодня главная репетиция перед завтрашним спектаклем.

Я выхожу на сцену, и пол как родной. Каждую щербинку знаю, каждую доску.

Музыка начинается.

И сегодня у меня всё получается.

Тело танцует раньше, чем мозг успевает подумать о следующем движении. Руки сами находят нужную линию, ноги не сбиваются, дыхание ровное, глубокое, хотя вариация сложнейшая.

Арабеск. Чувствую, как идеально вытянута стопа, пальцы будто продолжают линию ноги в бесконечность. Мышцы напряжены ровно настолько, чтобы держать форму, но не зажиматься. Воздух сам держит меня, обтекает, поддерживает.

Пируэт. Один, второй, третий. Ни одного лишнего движения. Ни грамма усилия. Просто вращаюсь, как волчок, и могла бы так вечность.

В зале тихо. Режиссёр не кричит, не перебивает. Костя, мой партнёр, ловит каждое движение с полутакта. В поддержке он подхватывает меня ровно в ту секунду, когда я отталкиваюсь от пола. Словно мы всю жизнь танцевали вместе, словно читаем мысли друг друга.

Я лечу.

И краем глаза вижу её.

Милана стоит в углу сцены, у самой кулисы. Привалилась плечом к бархатной складке, руки скрестила на груди.

Раньше от её взгляда у меня холодело между лопаток. Раньше я отворачивалась, сжималась, пыталась спрятаться. А сегодня… сегодня я улыбаюсь.

Потому что я знаю: сейчас я делаю то, о чём она мечтала. Она может шептаться за спиной, но на сцене я хозяйка. Здесь я сильнее.

В пятнадцатиминутном перерыве, когда я вытираю пот с лица полотенцем и тянусь к бутылке с водой, Костя подходит ко мне.

– Ада, – говорит тихо, оглядываясь по сторонам. – Ты слышала новость?

– Какую? – делаю глоток.

– Милана сегодня рвёт и мечет. Я слышал, как она своей подружке в коридоре жаловалась. – Он понижает голос до шёпота. – Арсений ей пообещал, что из-за того, что она тебе всё рассказала, она никогда солировать не будет. Ни здесь, ни в другом театре.

Я застываю с бутылкой у губ.

– Что?

– То, что слышала. Он сказал: «Будешь стоять в третьем ряду до пенсии». Она в бешенстве, Ада. Будь осторожна.

Милана в бешенстве. И она винит в этом меня.

После разговора с Костей мы – я и ещё три девочки – идём в гримёрку. Маша что-то рассказывает про свои пуанты, которые развалились прямо во время репетиции, показывает дыру на атласе. Я киваю, слушаю вполуха.

Открываю дверь гримёрки.

И замираю.

Сначала даже не понимаю, что вижу. Просто какая-то зелёная масса на манекене, бесформенная, лохматая. А потом доходит.

Моё платье.

Костюм, в котором я должна выходить во втором акте. Зелёный шёлк, расшитый вручную, над ним три недели корпели портные. С ним столько примерок было, столько подгонок по фигуре. Корпели над каждым швом, над каждым сантиметром.

Оно висит на манекене. Вернее, то, что от него осталось.

Длинные полосы, лохмотья. Лиф распорот, юбка висит клочьями, будто кошки подрали. На полу валяются обрывки ткани, несколько шёлковых лоскутков.

– Ой, мамочки... – выдыхает Маша сзади.

Кто-то из девочек вскрикивает, прижимает ладони ко рту.

Я подхожу ближе. Ноги ватные, не слушаются. Пальцами трогаю край разреза.

– Это кто? – слышу чей-то голос. – Кто это сделал?

Никто не отвечает.

Я обвожу глазами пол. Под манекеном валяются обрывки, несколько лоскутков, и среди них – клочок бумаги. Белый, в клеточку, вырванный из тетради.

Нагибаюсь. Пальцы дрожат, не могут подцепить. Со второго раза получается.

На бумаге написана одна строчка:

«Ты у меня ответишь за всё»

И тут в гримёрку влетает Наталья Петровна, заведующая костюмерным цехом. Лицо красное, волосы взлохмачены, в руках держит ворох платьев, которые она так и не выпустила, когда ей сообщили о случившемся.

– Господи Иисусе! – выдыхает она, увидев платье. – Это что ж такое?! Это кто ж так изгалялся?!

Она подлетает к манекену, трогает лохмотья, причитает. Потом оборачивается ко мне, хватает за плечи, трясёт легонько, будто пытается привести в чувство.

– Ада, Ада, ты слышишь меня? – Голос у неё сиплый, прокуренный, но сейчас в нём столько тепла. – Не реви, слышишь? Не смей реветь! Работы много, но я к завтрему сделаю. Слышишь? К завтрему будет как новенькое. Я всю ночь просижу, но сделаю. Ты только не раскисай, ладно? Ты у нас балерина, а балерины – они бабы боевые, они всё выдюжат. Поняла меня?

Киваю.

Она ещё раз трясёт меня за плечи, разворачивает и легонько подталкивает к двери.

– Иди, проветрись. А я пока подберу тебе для репетиции запасное платье.

Выхожу в коридор. Прислоняюсь к стене. Глаза закрываю. Дышу. Раз, два, три.

Вокруг шум, голоса, где-то кричит помощник режиссёра: «Через десять минут начало второго акта! Все по местам!» Кто-то пробегает мимо, задевает плечом, извиняется на ходу.

Я открываю глаза. Надо идти.

И тут – голос сбоку.

– Ада.

Поворачиваю голову. Рядом стоит Лена, молодая танцовщица. Мы с ней почти не общаемся, так, здороваемся в коридоре.

– Я видела, – говорит она быстро, почти шепчет. – Когда все на сцене были. Я за пуантами зашла, а она из вашей гримёрки выходила.

– Кто?

– Милана.

Не отвожу от неё взгляд.

– Ты уверена?

– Своими глазами видела. – Она кивает, оглядывается по сторонам. – Я ещё удивилась – что ей там надо? А теперь... – Она замолкает, кусает губы. – Ты только не говори, что это я сказала, ладно? Она если узнает – мне не жить.

– Не скажу, – говорю. – Спасибо.

Лена кивает и исчезает за поворотом, почти бегом.

Я остаюсь одна.

Медленно поворачиваю голову.

В дальнем конце коридора, у входа на сцену, стоит Милана. На губах у неё ехидная улыбка.

Она медленно подносит руку к губам и посылает мне воздушный поцелуй.

Милана разворачивается и исчезает за кулисой. Тяжёлый бархат колышется ещё несколько секунд, потом затихает.

Слова крутятся в голове: «Ты у меня ответишь за всё».

Вопрос не в том, ударит ли она снова.

Вопрос – когда.

И главное – на что ещё она способна?

Глава 42

Я звоню Коле сразу после того, как Наталья Петровна уносит остатки моего платья в костюмерную. Набираю номер, и он берёт трубку после первого же гудка.

– Ада? – В его голосе сразу появляется тревога. – Что случилось?

– Коля, у меня проблемы. Моё платье для завтрашней премьеры изрезали. Кто-то влез в гримёрку.

– Ты в порядке?

– Я – да. Но я знаю, кто это сделала. Милана. И у меня есть свидетельница, Лена. Она видела, как Милана выходила из моей гримёрки.

– Я выезжаю, – бросает он. – Жди у входа.

Через двадцать минут я вижу его в стеклянных дверях служебного входа. Он почти бежит по длинному коридору. Запыхался. Значит, правда спешил. Высокий, подтянутый, в тёмно-синем пальто, которое так идёт его широким плечам. На лице сосредоточенное выражение человека, который привык решать проблемы, а не ждать, пока они рассосутся сами.

– Рассказывай подробно, – говорит он, подходя и беря меня за руку.

Я рассказываю всё по порядку. Про репетицию, про то, как всё шло идеально, про Костино предупреждение, про гримёрку, про изрезанное платье и записку, которую я нашла на полу. Про Лену, которая видела Милану выходящей из моей гримёрки. Коля слушает и только хмурится всё сильнее.

– Идём к директору, – говорит он, когда я заканчиваю.

Марк Львович – мужчина лет шестидесяти с благородной сединой на висках и усталым взглядом человека, который проработал в театре всю жизнь. У него тонкие, аристократичные черты лица, холёные руки с аккуратным маникюром. Он принимает нас в своём кабинете, жестом предлагает сесть.

Я рассказываю всё снова. Показываю записку. Коля сидит рядом, внимательно слушает, изредка кивая. Я ловлю себя на мысли, что его присутствие придаёт мне сил. Когда рядом Коля, даже самые неприятные разговоры переносятся легче.

Марк Львович вздыхает и откидывается на спинку кресла.

– Ада, – выдыхает он устало, – в балете такое случается. Всегда были завистники, всегда были конкуренты. Я понимаю твои подозрения, но без неопровержимых доказательств ничего не могу сделать.

– У меня есть свидетель, Марк Львович. Лена видела, как Милана выходила из моей гримёрки.

– Хорошо. Давай позовём Лену и Милану. Разберёмся.

Пока мы ждём, Коля сидит рядом, его колено почти касается моего. Марк Львович что-то печатает в компьютере, не глядя на нас. Секунды тянутся вечность. Я не свожу глаз с двери в ожидании.

Милана появляется минут через десять. Она входит с таким невинным выражением лица, что я невольно восхищаюсь её актёрскими способностями.

– Марк Львович, – практически шепчет она голосом, полным тревоги, – что случилось? Я уже собиралась домой, а меня вызвали к вам. Я так испугалась.

Директор кратко объясняет ситуацию. Милана слушает, прижимая руки к груди, и чем дольше слушает, тем больше её глаза наполняются слезами.

– Я? – выдыхает она. – Марк Львович, вы серьёзно считаете, что я способна на такое? Я три года в этом театре работаю, у меня нет ни одного замечания.

Она поворачивается ко мне, и в её глазах теперь невинное недоумение.

– Ада, я понимаю, у нас были разногласия. Но чтобы я портила твоё платье? За кого ты меня принимаешь?

Марк Львович велит позвать Лену.

Лена входит в кабинет бледная. Сейчас на её лице такой страх, что мне становится её почти жаль. Она смотрит на Милану и сразу отводит взгляд.

– Лена, – говорит Марк Львович. – Ада утверждает, что ты видела Милану у её гримёрки сегодня, когда испортили платье. Это так?

Лена молчит несколько долгих секунд. Она бросает взгляд на Милану, и та чуть заметно качает головой. Один раз. Коротко.

– Я ничего не видела, Марк Львович, – цедит Лена. – Я ошиблась.

– Что? – вырывается у меня. Я встаю с кресла. – Лена, ты же сама сказала мне!

– Я ошиблась, – повторяет Лена громче. – Перепутала. Простите. Я никого не видела!

– Лена, ты понимаешь, что говоришь? – Коля встаёт рядом со мной.

– Я... я просто сказала, что ошиблась.

Марк Львович поднимает руку.

– Хватит. Ада, девушка сказала, что ошиблась. Всё, что произошло, – ужасно, но нет никаких доказательств обвинять в этом Милану.

– А записка? – спрашиваю я.

– Записку мог написать кто угодно. – Он пожимает плечами. – Скажи лучше, как у тебя с платьем? Уладится до завтра?

Я смотрю на него и понимаю, что битва проиграна.

– Наталья Петровна обещала подобрать замену. Сказала, что справится к завтрашнему утру.

– Вот и отлично. Значит, вопрос решён. Мы с этим обязательно разберёмся. Я скажу Марии Витальевне, чтобы она с вами провела беседу.

Коля кладёт руку мне на плечо.

– Пойдём, – говорит он.

Мы выходим в коридор. Лена вылетает следом, хватает меня за руку.

– Прости, – шепчет она. – Прости, я не могу. Она меня... Я не могу.

Она отпускает мою руку и убегает, даже не обернувшись.

Провожаю её взглядом. Бедная девочка, – думаю я. – Как же её Милана запугала, если она готова отказаться от своих слов прямо перед директором. Интересно, что она ей пообещала? Или пригрозила?

Мы с Колей остаёмся вдвоём в пустом коридоре. За окнами уже темно.

– Ну что, – говорю я. – Осталась без свидетелей.

Коля качает головой.

– Она ещё пожалеет, что связалась с нами. Но сейчас нужно отступить.

Из-за поворота появляется Милана. Идёт к нам медленно, плавно, как кошка. Останавливается в двух шагах, склоняет голову набок.

На её лице теперь нет ни следа той невинности, что была в кабинете. Только лёгкая, едва заметная усмешка в уголках губ.

– Ада, дорогая, – говорит она голосом, полным приторного сочувствия. – Я так за тебя переживаю! Кто же это мог такое сделать? Кто-то тебя, видно, очень не любит. – Милана качает головой с театральным сожалением. – Как так можно, ведь ты такая хорошая, такая талантливая. Просто удивительно, что у тебя могут быть враги.

Я молчу, глядя на неё в упор. Как же хочется ей врезать, видимо, мало я её тогда за космы потрепала. Коля стоит рядом, и я чувствую, как он напряжён.

– Я очень надеюсь, – продолжает Милана, прижимая руки к груди, – что выяснится, кто это сделал, и её уволят из театра. Таких людей нельзя держать в труппе. Правда?

Она смотрит на меня широко раскрытыми невинными глазами, и я вижу в них насмешку. Она же знает, что я знаю. И ей это нравится. Ей нравится эта игра.

– Но нам всем надо собраться, – добавляет она уже другим тоном, более деловым. – Особенно тебе, Ада. Завтра же премьера, а ты у нас лучшая.

Она делает ударение на слове «лучшая».

– Тебя никто никогда не заменит, – говорит Милана медленно, смакуя каждое слово. – Никто и никогда.

Я гляжу на неё и слышу то, что она не говорит вслух: «Кроме меня».

Она улыбается своей идеальной, отточенной улыбкой, разворачивается и уходит так же плавно, как появилась.

Коля берёт меня за руку. Смотрит в ту сторону, куда ушла Милана, и качает головой.

– Надо же, какие сучки ещё бывают, – произносит он задумчиво. – Эта, пожалуй, похлеще даже моей бывшей жены будет. А я-то думал, что хуже Светланы уже никого не увижу. Оказывается, жизнь может ещё преподносить сюрпризы.

Он поворачивается ко мне, и его лицо смягчается.

– Завтра премьера, – говорит он тихо. – Тебе нужно отдохнуть. А с этим мы разберёмся. Обещаю.

Я киваю.

Да, завтра премьера. И мне нужно выйти и станцевать так, чтобы Милана поняла, что меня ДЕЙСТВИТЕЛЬНО никто никогда не заменит. Особенно она.

Глава 43

Утро премьеры встречает меня солнцем.

Я просыпаюсь рано, хотя могла бы позволить себе поспать подольше. Спектакль только вечером. Но сон не идёт. Лежу на спине, изучаю потолок, прислушиваюсь к звукам за стеной. Катя собирается на работу. У неё сегодня занятия в музыкальной школе. Она, как и моя мама, преподаватель. Только мама учила детей фортепьяно, а Катя – скрипке.

В окно бьёт яркий, почти весенний свет. Занавески колышутся от лёгкого сквозняка. Я встаю, подхожу к окну и вижу, что снег на карнизах искрится миллионами крошечных звёздочек. Солнце сегодня такое, будто специально для меня пробилось сквозь тучи, чтобы напомнить: всё будет хорошо.

Катя заглядывает в комнату, уже одетая, с сумкой через плечо.

– Проснулась? – спрашивает она. – Я убегаю. Ты как, справишься?

– Справлюсь, – улыбаюсь я. – Ты иди, не опаздывай.

– Удачи, Ада. – Она подходит, обнимает меня крепко. – Ты будешь великолепна.

– Спасибо.

Катя убегает, а я остаюсь одна в пустой квартире. Я иду на кухню, наливаю себе кофе, делаю бутерброды с колбасой. В голове прокручиваю предстоящий спектакль. Каждое движение, каждый выход, каждую поддержку. Я знаю эту партию до автоматизма, но всё равно нервничаю. Наверное, каждая балерина переживает перед премьерой.

Долго отмокала в ванной, вышла только когда вода практически остыла.

Заворачиваюсь в махровый халат. Сажусь перед трюмо. Включаю фен.

Гул заполняет комнату. Пальцы сами наматывают пряди на круглую щётку, вытягивают, укладывают. Волосы сегодня послушные, мягкие, блестящие, ложатся волнами. Раньше я думала, что это мелочь. Теперь знаю: когда голова в порядке, когда волосы уложены, уже легче.

Макияж наношу только чуть-чуть. Тональный крем, тушь, прозрачный блеск для губ с мятным запахом. Вечером, перед спектаклем, будет боевой раскрас: стрелки, красная помада, скульптурирование. А пока пусть лицо отдыхает.

Разглядываю себя в зеркало. Вроде ничего.

Потом начинаю собираться. Достаю из шкафа пуанты, проверяю лямки: тяну, смотрю, не ослабли ли. Грим, кисти, спонжи – всё в косметичку. Беру две пары запасных колготок, мало ли что. Пластырь, ватные диски, мицеллярка, булавки на всякий случай.

Раскладываю всё на кровати. Окидываю взглядом. Проверяю по списку, который давно уже хранится в голове. Укладываю в сумку. Проверяла всё раза три.

Катя сказала бы: «Сдурела? Там же всё одинаково». Может и сдурела. Но лучше три раза перепроверить, чем потом перед сценой, за минуту до выхода, понять, что забыла что-то.

Сумка застёгнута. Стоит у двери. Всё. Я готова.

В театр приезжаю за три часа до начала.

За кулисами уже кипит жизнь. Рабочие сцены проверяют крепления, осветители настраивают софиты, помощник режиссёра носится с рацией и списками. Костя встречает меня у входа в гримёрку, поправляет подтяжки на брюках.

– Прима прибыла, – объявляет он с улыбкой. – Волнуешься?

– Нет, – отвечаю честно. – Сегодня странное спокойствие.

– Это хорошо. – Он кивает. – Значит, будет твой день.

Я захожу в гримёрку. Сегодня она у меня отдельная, с собственным ключом, так решила Мария Витальевна после вчерашних событий. Помещение просторное, с большим зеркалом в лампочках, удобным креслом и даже маленьким диванчиком у стены. Платье для первого акта уже на манекене, раскладываю пуанты, начинаю готовиться.

Грим наношу медленно, тщательно. Каждая линия, каждая тень. Лицо в зеркале постепенно превращается в сценическое – яркое, выразительное, почти не моё. Это помогает настраиваться. Переодеваюсь в костюм, проверяю каждую застёжку, каждую ленточку на пуантах. Наталья Петровна заглядывает на минутку, чтобы убедиться, что у меня всё хорошо.

– Ты красавица, Ада, – говорит она, поправляя складку на юбке. – Я тебе платье новое нашла, на второй акт. Очень надеюсь, что сядет хорошо. Зайдёшь в гримёрку – оно уже там. А я, старая душа, знаешь… переживаю за тебя.

– Всё будет хорошо, Наталья Петровна.

– Дай-то Бог.

Она уходит, а я остаюсь одна.

В коридоре слышны голоса. Кто-то громко смеётся, кто-то переговаривается. Я выглядываю и вижу, что Милана стоит в компании других балерин. Она что-то рассказывает, жестикулирует, запрокидывает голову от смеха. Остальные хохочут вместе с ней, переглядываются, толкают друг друга локтями. Какая-то своя, тёплая компания, в которую меня никогда не звали.

Милана даже не смотрит в мою сторону. Вообще не обращает на меня внимания, будто меня не существует.

И отлично, – думаю я, возвращаясь к зеркалу. – Чем меньше она меня замечает, тем спокойнее мне работается.

Костя приносит мне воду. Мы репетируем несколько поддержек прямо в коридоре, чтобы окончательно убедиться, что всё идеально. Он держит меня над головой, я чувствую его сильные руки. У меня к нему полное доверие.

– Ада, – говорит он серьёзно, когда я спускаюсь на пол. – Я сегодня ночью думал. Ты столько пережила за последние месяцы. Ты заслужила этот вечер.

– Спасибо, Костя. – Я сжимаю его руку. – Ты настоящий друг.

Он улыбается и уходит к себе.

За полчаса до начала телефон вибрирует. Сообщение от Коли.

Коля: «Я в зале. Шестой ряд, слева. Ты выйдешь и я сразу зааплодирую, чтобы ты знала, где я. Ты справишься. Я верю в тебя».

Читаю и чувствую, как внутри разливается тепло. Он здесь. Он правда здесь, хотя балет – это совсем не его жанр. Он пришёл ради меня.

Я: «Спасибо. Ты даже не представляешь, как это важно для меня».

Коля: «Представляю. Поэтому и сижу в этом дурацком смокинге среди элиты. Только ради тебя».

Улыбаюсь, пряча телефон.

Поправляю платье. Иду к сцене.

Помощник режиссёра машет рукой: скоро начало. Я вижу через щель в кулисе, как заполняется зал. Шуршат программы, гаснет свет, настраивается оркестр. Публика сегодня элитная. Я узнаю несколько известных лиц в первых рядах.

Тревога накатывает короткой волной и отпускает. Я готова.

– Ада, на сцену! – шёпотом командует помощник.

Жаль, папа не увидит. Но я станцую так, будто он в первом ряду. Выхожу.

Свет слепит глаза, но я уже привыкла. Зал тонет в темноте, только первые ряды чуть освещены. Я не вижу Колю, но знаю: он там. Слева, в шестом ряду. И это придаёт сил.

И вдруг – хлопок. Один, такой отчётливый в тишине перед началом. Кто-то начинает аплодировать раньше всех. Я улыбаюсь. Ну вот, – думаю, – сдержал обещание.

Музыка начинается.

И я лечу.

С первых же движений понимаю – сегодня мой день. Тело слушается безупречно, мышцы работают как часы, дыхание ровное, глубокое. Я забываю обо всём. Есть только музыка, только свет, только движение. Каждый жест, каждый взгляд, каждый поворот головы: всё наполнено смыслом.

Первый акт пролетает как одно мгновение. Аплодисменты гремят, когда я ухожу за кулисы. Костя встречает меня счастливой улыбкой, кружит, ставит на пол.

– Ты богиня, – говорит он. – Просто богиня. Я серьёзно, Ада, это лучшее, что я видел.

– Ещё не вечер, – смеюсь я, вытирая пот с лица полотенцем. – Второй акт сложнее.

– И ты его сделаешь, – уверенно говорит Костя.

– Второй акт через двадцать минут! – объявляет помощник.

За кулисами творится привычный хаос. Монтировщики грохочут декорациями, осветители выкрикивают последние указания, кто-то репетирует в углу.

Я стою у выхода к сцене, стараюсь дышать ровно. Сердце постепенно сбавляет темп, пульс уже не бьётся в висках, а ровно пульсирует где-то глубоко в груди.

Рядом то и дело проходят балерины. Маша задерживается на секунду, сжимает мою руку:

– Ты молодец!

Киваю. Другие просто кивают на ходу, кто-то желает удачи вслух, кто-то – только взглядом. Я отвечаю тем же, но мысли уже там, на сцене.

Остаётся десять минут. Пора.

Бегу в гримёрку. Дверь распахиваю с ходу. И замираю.

На манекене, прямо напротив зеркала, висит ОНО. Платье, которое Наталья Петровна – наша кудесница, волшебница, святая женщина – подобрала вместо вчерашнего, изрезанного в клочья.

Вчера, когда я увидела лохмотья, думала – всё. Конец. Выходить не в чем. А сейчас я вижу идеальное платье. Шёлк переливается под лампочками, лиф сидит как влитой, юбка ложится мягкими волнами. Будто это платье шили на меня.

– Спасибо вам, – шепчу в пустоту.

Наталья Петровна уже ушла, у неё своих забот под завязку. Я её обязательно отблагодарю после спектакля.

– Выход через пять минут! – орёт помощник режиссёра в коридоре.

Выдыхаю. Смотрю на своё отражение.

– Пошли, – говорю ему. И себе.

Я стою за кулисами, разминаюсь. Костя подходит, мы ещё раз проговариваем сложные поддержки. Всё идеально. Я готова.

– Твой выход, Ада.

Выхожу на сцену.

Музыка льётся, я делаю первые па. Всё идёт идеально. Я чувствую каждую мышцу, каждое движение, каждый вздох. В зале тишина, зрители затаили дыхание, следят за каждым моим жестом. Это то, ради чего я живу. Это то, что никто не сможет у меня отнять.

Я делаю пируэт. Один, второй, третий. Всё складывается как нельзя лучше.

Следующее движение требует выхода к самому краю сцены, туда, где оркестровая яма зияет темнотой. Я знаю это место, танцевала здесь сотни раз. Край сцены, за которым пустота.

Разбегаюсь, чувствуя, как мышцы работают слаженно, как воздух обтекает тело. Ещё секунда, и я сделаю прыжок. И вдруг – странное ощущение под ногами.

Что-то не так. Пол будто чуть-чуть проваливается под левой ногой. Секундная заминка, я пытаюсь переставить ногу, найти опору. Доска подо мной шатается, скользит.

Я смотрю вниз и вижу, как край сцены отходит в сторону.

Это не случайность. Доска сдвинута, крепления ослаблены. Кто-то специально сделал так, чтобы в этом месте пол провалился.

Но поздно.

Край сцены исчезает. Нога не находит опоры. Я лечу вниз, в темноту оркестровой ямы.

Крик отчаяния вырывается из груди. Мне кажется, что кричу не я.

Оркестр продолжает играть. Потом резко смолкает. Крики из зала. Суета. Голоса.

А потом – ничего.