Текст книги "Сборник фантастики. Золотой фонд"

Автор книги: Артур Конан Дойл

Соавторы: Герберт Джордж Уэллс,Амброз Бирс,Роберт Стивенсон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 50 страниц)

Чувства полностью вернулись к нему, обострившись до сверхъестественных способностей. Что-то нарушилось в организме, и поэтому они, его вновь родившиеся чувства, пришли в столь изощренное возбуждение, что стали замечать вещи, которые ранее ускользали от него. Он почувствовал мелкую рябь на поверхности воды, отчетливо слыша звуки, с которыми она плескалась ему в лицо. Глядя на лес на берегу, он различал не только отдельные деревья, но и листья, и каждую прожилку на каждом из них – он видел даже насекомых: саранчу, жирных зеленых мух и серых паучков, меж сухих веточек раскинувших нити своей паутины. Он видел, как переливаются всеми цветами радуги капли росы на миллионах травинок. Гудение мошек, танцующих над маленькими водоворотами, трепет крылышек стрекоз, толчки ног водомерок, похожие на весла, удары которых приподнимали их над водой, словно лодку – все эти звуки сливались для него в ясно различимую музыку. Вот перед глазами скользнула рыбешка, и он уловил шорох рассекаемой ею воды.

Он вынырнул на поверхность лицом вниз, тело располагалось по течению; в следующий миг окружающий мир вокруг него повернулся, словно вокруг своей оси, и он увидел мост, форт, солдат на мосту, капитана, сержанта и двух рядовых, его палачей. Черными силуэтами выделялись они на фоне синего неба, что-то кричали, размахивали руками и показывали на него пальцами. Капитан достал револьвер, но стрелять пока не торопился, остальные же были не вооружены. Их движения выглядели нелепыми и ужасными, а фигуры казались гигантскими.

Внезапно до его ушей донесся резкий грохот, и что-то звучно ударило в воду в нескольких дюймах от головы, окатив ему лицо брызгами. Он услышал новый выстрел и увидел, что часовой держит у плеча винтовку, из ствола которой струится легкий синеватый дымок. Человек в воде вдруг увидел глаз человека на мосту, вглядывающегося в него сквозь прицел. Он машинально отметил, что глаз этот – серый, и вспомнил, как читал где-то о том, что серые глаза – самые зоркие, и что все меткие стрелки были сероглазыми. Тем не менее этот промахнулся.

Встречная волна подхватила Фаркуара и развернула его вполоборота – на берегу, противоположном форту, он вновь увидел лес. Сзади раздался звонкий и чистый монотонный речитатив, донесшийся до него по воде с невероятной отчетливостью, которая приглушила все остальные звуки, даже грохот ряби в ушах. Не будучи солдатом, он, тем не менее, достаточно часто бывал в лагерях, чтобы распознать убийственное значение этой четкой, неторопливой команды: лейтенант на берегу решил принять посильное участие в происходящем. Как же холодно и безжалостно – с какой ровной, размеренной интонацией, внушающей его людям непоколебимое спокойствие, и с какими четко отмеренными паузами падали эти жестокие слова:

– Рота! Слушай мою команду! К плечу! Приготовиться! Целься! Огонь!

Фаркуар нырнул – так глубоко, как только смог. Вода заревела у него в ушах, словно трубный голос Ниагары, но он все-таки расслышал тупые удары града пуль и, вновь устремившись к поверхности, столкнулся со сверкающими и нелепо сплющенными комочками металла, которые, медленно кружась, опускались на дно. Некоторые из них касались его лица и рук, после чего отплывали в сторону, продолжая погружение. Один кусочек попал ему за воротник: тот оказался неприятно теплым, и он поспешно достал его и отбросил в сторону.

Вынырнув на поверхность и хватая воздух широко раскрытым ртом, он понял, что оставался под водой достаточно долго, к тому же его изрядно снесло вниз по течению – теперь он был чуть ближе к свободе и безопасности. Солдаты почти закончили перезаряжать винтовки: шомпола дружно вспыхнули на солнце металлическим блеском, когда их выдернули из стволов и сунули обратно в гнезда. Двое часовых выстрелили вновь, порознь и опять мимо.

Беглец видел все это, время от времени оглядываясь назад. Теперь он греб изо всех сил, помогая течению. Мозг его работал столь же энергично, как руки и ноги, мысли сменяли одна другую с быстротой молнии.

«Офицер, – рассуждал он, – в следующий раз не допустит столь глупой ошибки. Избежать залпа ничуть не труднее, чем одиночного выстрела. Скорее всего, он уже приказал стрелять вразнобой, по готовности. Да поможет мне Бог, уклониться ото всех пуль я не сумею!»

И вдруг в двух ярдах от него раздался громкий всплеск, за которым раскатился оглушительный шелестящий грохот. Постепенно замирая, он умчался обратно к форту, окончательно растворившись во взрыве, который, казалось, всколыхнул реку до самого дна! Человека накрыла стена воды, ослепила и завертела, стремясь задушить! В игру вступила пушка. Яростно мотая головой, чтобы вытряхнуть из ушей взбаламученную воду, он услышал, как ядро, срикошетировав от воды, с визгом унеслось вдаль, а уже в следующий миг из леса на берегу до него донесся трест и хруст ломающихся веток.

«Второй раз они этого не сделают, – подумал он. – В следующий раз они выстрелят картечью. Придется следить за пушкой: дым станет сигналом – звук долетает слишком поздно, он отстает от выстрела. Да и пушка у них хороша».

Внезапно он почувствовал, как волна подхватила его и закружила, словно щепку. Река, берега, лес, оставшиеся уже далеко позади мост, форт и солдаты – все смешалось воедино в головокружительном калейдоскопе. Место предметов заняли цвета, круговые горизонтальные мазки – более он не видел ничего. Он угодил в водоворот, скорость вращения которого все увеличивалась, и он понял, что его вот-вот стошнит. Но через несколько мгновений его выбросило на самый край усеянного галькой левого – южного – берега реки, а небольшой выступ скрыл его от глаз врагов. Резкое прекращение движения и боль в оцарапанной о камни ладони привели его в чувство, и он едва не всхлипнул от облегчения. Набрав полные пригоршни гальки с песком, он подбросил ее над собой и закричал от восторга. Камешки переливались, словно настоящие бриллианты, рубины и изумруды, они казались ему бесконечно прекрасными. Деревья на берегу оказались гигантскими садовыми растениями: он заметил определенный порядок в их расположении и полной грудью вдохнул их пьянящий аромат. Странный розоватый свет пробивался между стволов, а налетевший ветер зашуршал листьями и качнул ветки, отчего те запели, словно Эоловы арфы. Человеку почему-то расхотелось убегать – он был готов неподвижно лежать в этом очаровательном месте до тех пор, пока его вновь не возьмут под стражу.

Резкий свист и грохот картечи в ветвях над головой заставили его встрепенуться. Взбешенный канонир отсалютовал ему напоследок, выстрелив наобум. Человек вскочил на ноги, взбежал по отлогому берегу и углубился в лес.

Весь этот день он шел, не останавливаясь, ориентируясь по солнцу. Лес казался бесконечным – нигде не было видно ни единого просвета, ни даже тропинки, проложенной лесорубами. Удивительно, он даже не подозревал, что живет в подобной глухомани. В этом открытии таилось что-то жутковатое и сверхъестественное.

К вечеру он устал, сбил ноги и проголодался. Но мысль о жене и детях придавала сил, заставляя двигаться вперед. В конце концов, он наткнулся на дорогу, которая вела, как он полагал, в нужном направлении. Она оказалась широкой и прямой, как городская улица, но почему-то выглядела нехоженой. По бокам ее не тянулись поля, нигде не было видно хоть сколько-нибудь заметных признаков человеческого жилья. Не было слышно даже лая собак, и вообще ничто не говорило о том, что здесь обитают люди. Черные стволы деревьев образовывали ровную стену по обеим сторонам, обрываясь где-то на горизонте, словно прямые линии, проведенные с соблюдением законов перспективы. Запрокинув голову и глядя вверх сквозь просвет в ветвях, он увидел крупные золотистые звезды, складывающиеся в незнакомые созвездия. Почему-то он был уверен, что рисунок ночного неба таит в себе нечто таинственное и зловещее. Лес по обеим сторонам от него был полон незнакомых и странных звуков, среди которых – и раз, и другой, и третий – он совершенно отчетливо разобрал шепот на незнакомом языке.

Шея болела, и, потрогав, человек обнаружил, что она сильно распухла. Он знал, что в том месте, где ее касалась веревочная петля, осталась черная борозда. Глаза у него налились кровью, он более не мог закрыть их. Язык стал шершавым от жажды: он утолял ее, высовывая его между зубов в прохладный ночной воздух. Как все-таки мягко дерн покрывает нехоженую улицу – он больше не чувствовал мостовой под ногами!

Очевидно, несмотря на все страдания, он все-таки заснул на ходу, потому что глазам его вдруг предстала совершенно иная картина – или он все же очнулся от горячечного бреда.

Он стоит у ворот собственного дома. Все вокруг такое, каким он его помнил, залитое лучами яркого утреннего солнца. Должно быть, он шел всю ночь напролет. Распахнув ворота и шагая по широкой белой подъездной дорожке, он вдруг замечает трепет женских юбок: жена, свежая, ясноглазая и прелестная, сходит с веранды, чтобы приветствовать его. Она застывает в ожидании у ступенек, на губах ее играет радостная улыбка, поза ее полна невыразимого изящества и благородного достоинства. О, как же она прекрасна! Он бросается к ней, протягивая руки. И вот, уже собираясь заключить ее в объятия, он вдруг чувствует сокрушительный удар в затылок, в грохоте пушечного выстрела вокруг него вспыхивает ослепительное белое зарево – и окружающий мир проваливается в темноту и мертвую тишину!

Пейтон Фаркуар был мертв. Тело его, со сломанной шеей, медленно раскачивалось из стороны в сторону под балками моста через Совиный Ручей.

Роберт Льюис Стивенсон

Остров Голосов

Кеола был женат на Лехуа, дочери Каламаке, шамана Молокаи^[1], и жил вместе с тестем. Трудно было найти человека хитрее и проницательнее, чем старый колдун, – он умел читать по звездам, оживлять умерших и призывать злых духов, в одиночку поднимался на самые высокие горы, туда, где обитали демоны, и там устраивал ловушки, в которых находили приют души предков.

Немудрено, что за советом чаще всего именно к нему и обращались подданные королевства Гавайи. Благоразумные и осмотрительные люди покупали, продавали и строили свою жизнь по его предсказаниям – и даже сам король целых два раза призывал его в Кону^[2], дабы он помог отыскать сокровища Камехамехи^[3]. К тому же, боялись Каламаке больше всех остальных вместе взятых: одних его врагов поразили страшные болезни, порожденные его заклинаниями, души и тела других попросту похитили злые духи, так что от них даже костей не осталось. Поговаривали, что он владеет искусством или даром полубогов древности. Кое-кто клялся, будто видел его в горах ночью, запросто перешагивающего с вершины на вершину, другие же сталкивались с ним в густом лесу, причем его голова и плечи возвышались над кронами самых высоких деревьев.

Словом, Каламаке был очень необычным человеком. Родом он происходил из одного из самых благородных семейств Молокаи и Мауи^[4], тем не менее, кожа у него была белее, чем у иного чужеземца, волосы его цветом напоминали сено, а глаза были красными и незрячими – неудивительно, что на островах ходила поговорка «Слепой, как Каламаке, который провидит завтрашний день».

Обо всех этих умениях тестя Кеола узнал частью из слухов, частью – просто подозревал, но откуда бы ни пришли знания и сколь бы страшными они ни были – он попросту не обращал на них внимания.

Но все-таки было в старом шамане что-то такое, что не давало Кеоле покоя. Каламаке был из тех, кто не отказывал себе ни в чем – ни в еде, ни в питье, ни в одежде, причем за все он платил блестящими новенькими долларами. На Восьми островах^[5] ходила еще одна поговорка: «Яркий, как доллары Каламаке». При этом он не занимался торговлей или земледелием, не подрабатывал ничем иным – разве что колдовством, да и то лишь иногда… Поэтому для всех оставалось загадкой, откуда же у него столько серебряных монет.

Так случилось, что однажды жена Кеолы отправилась в Каунакакаи, на подветренный берег острова, а другие мужчины вышли в море порыбачить. Сам же Кеола был изрядным лентяем, и посему остался лежать на веранде, глядя, как волны прибоя накатывают на берег да птицы кружат над обрывистым утесом. Его неотступно преследовала одна мысль – мысль о новеньких блестящих долларах. Ложась вечером спать, он спрашивал себя, почему их так много, а просыпаясь утром, размышлял о том, отчего они блестят, как новенькие. Ни о чем другом он думать не мог. Сегодня, он был уверен в этом, он совершил важное открытие. Похоже, ему удалось обнаружить то самое заветное место, место, где Каламаке хранит свои сокровища – накрепко запертый ящик конторки, что стоит у стены общей комнаты, прямо под гравюрой Камехамехи Пятого и фотографией королевы Виктории в новой короне. Только вчера Кеола улучил момент, заглянул внутрь и глазам своим не поверил – мешочек оказался пуст! А ведь сегодня был день, когда приходит пароход: дым из его трубы уже отлично виден над Калаупапа^[6]. Пароход придет с ежемесячным грузом провианта на борту: консервированным лососем, джином и прочими деликатесами для Каламаке.

«Итак, если сегодня он заплатит за свои товары, – думал Кеола, – то я буду точно знать, что он самый настоящий колдун и доллары ему дает сам дьявол».

Размышляя об этом, он даже не заметил, что позади него стоит тесть, на лице которого написано сильнейшее раздражение.

– Это пароход? – спросил он.

– Да, – подтвердил Кеола. – Ему осталось только зайти в Пелекуну, а потом он окажется здесь.

– Что ж, ничего не поделаешь, – заявил в ответ Каламаке, – за неимением лучшего мне придется довериться тебе, Кеола. Идем в дом.

Они вместе вошли в большую комнату, которая выглядела очень красиво, совсем по-европейски: с обоями на стенах и эстампами, креслом-качалкой, столом и даже мягким диваном. Кроме того, в комнате имелась полка с книгами, посередине стола лежала семейная Библия, а у дальней стены нашла свое место конторка для письма с запертым ящиком. Одним словом, с первого же взгляда было видно, что дом принадлежит состоятельному и важному человеку.

Каламаке велел Кеоле опустить жалюзи, а сам тем временем запер двери и поднял крышку конторки. Оттуда он достал пару ожерелий с талисманами и ракушками, пучок высушенных трав, засохшие листья каких-то деревьев и зеленую ветку пальмы.

– Я намерен совершить, – заявил он, – нечто необычайное и удивительное. В прежние времена люди были мудры, они творили разные чудеса, включая и то, что я намерен сотворить нынче. Но раньше все это происходило ночью – под нужными звездами и в пустынном месте. Теперь же придется проделать то же самое, но в собственном доме и при ярком свете дня.

С этими словами он сунул Библию под подушечку на диване, чтобы ее не было видно, извлек оттуда же циновку искусного плетения, а травами и листьями покрыл песок, насыпанный на алюминиевую сковороду. После этого он с Кеолой надели на шею ожерелья и встали в разных концах циновки.

– Время пришло, – проговорил шаман, – но ты ничего не бойся.

Он поджег травы и принялся раздувать пламя пальмовой веткой, бормоча какие-то заклинания. Поначалу огонь казался тусклым, потому что жалюзи были опущены. Но вот травы разгорелись по-настоящему, и пламя вдруг рванулось к Кеоле, озарив всю комнату, к огню добавился дым. Голова у Кеолы закружилась, в глазах помутилось, а голос Каламаке набатным звоном зазвучал в ушах. Внезапно циновку, на которой стояли они оба, словно бы выдернули из-под ног. В следующий миг у Кеолы перехватило дыхание: комната и дом исчезли. На него обрушились волны света, погребая его под собой, и он оказался под лучами палящего солнца на берегу океана, на который накатывался ревущий прибой: они с колдуном стояли на той же самой циновке, потеряв дар речи, задыхаясь, крепко держась друг за друга и протирая глаза.

– Что это было? – воскликнул Кеола, который первым пришел в себя, ведь был намного моложе. – Эта боль показалась мне хуже смерти.

– Какая разница? – выдохнул Каламаке. – У меня получилось!

– Во имя Господа, где мы находимся? – продолжал допытываться Кеола.

– Это уже неважно, – отозвался колдун. – Раз мы здесь, значит, дело в наших руках, и теперь пора им заняться. Я пока отдышусь, а ты ступай на опушку леса и принеси мне листья такого-то и такого-то растения, такого-то и такого-то дерева, которых, как ты сам убедишься, растет здесь великое множество – так вот, принеси по три пригоршни каждого. И поторапливайся. Мы должны вернуться домой еще до прибытия парохода, иначе наше отсутствие сочтут странным.

И колдун, хватая воздух широко раскрытым ртом, опустился на песок.

Кеола зашагал по берегу, усыпанному мелким блестящим песком и кораллами, там и сям под ногами валялись необычного вида раковины. Он думал про себя: «Как могло получиться, что этот берег мне незнаком? Я должен еще раз побывать здесь, чтобы собрать эти странные ракушки».

Прямо перед ним на фоне неба выделялась линия пальм, но они ничуть не походили на пальмы Восьми островов, поскольку были высокими и красивыми, их веерные кроны трепетали, сверкая золотом на фоне густой зелени. Кеола вновь подумал: «Как странно, что я до сих пор не бывал в этой роще. Пожалуй, стоит вернуться сюда еще разок, когда потеплеет, чтобы подремать в тени». И тут же ему в голову пришла очередная мысль: «Как неожиданно вдруг стало тепло!» Ведь нынче на Гавайях стоит зима, и днем было весьма и весьма прохладно. А потом он подумал еще: «А где же серые горы? И куда подевался обрывистый утес с висячим лесом и птицами, что кружат над его вершиной?» Чем больше Кеола раздумывал над всем этим, тем меньше понимал, в какой части островов оказался.

На опушке леса, там, где он смыкался с береговой линией, густо росли травы, но деревья отступили чуть дальше. Когда Кеола сделал несколько шагов вглубь рощи, он заметил молодую женщину, на которой из одежды ничего не было, кроме набедренной повязки из листьев.

«Вот это да! – подумал Кеола. – Видать, в этой части страны не слишком следят за своими нарядами». И он остановился, полагая, что сейчас девушка заметит его и убежит. Поняв, что она по-прежнему смотрит куда-то прямо перед собой, выпрямился и принялся громко насвистывать. При первых же звуках его голоса незнакомка подпрыгнула, как ужаленная. Лицо ее посерело от страха, она принялась испуганно оглядываться по сторонам, а рот даже приоткрылся от ужаса. Но – странная вещь! – взгляд ее ни разу не задержался на Кеоле.

– Добрый день, – сказал он. – Не бойся, я тебя не съем.

Но не успел он сказать еще хоть слово, как молодая женщина стремглав бросилась в заросли. «Что за странные манеры», – подумал Кеола. И, не отдавая себе отчета в том, что делает, побежал за ней.

А девушка на бегу выкрикивала что-то на каком-то неизвестном наречии, которое не встречалось на Гавайях, но отдельные слова показались Кеоле знакомыми. Так он понял, что она предупреждает остальных о его появлении. Вскоре он увидел и других разбегающихся людей – мужчин, женщин, детей. Все они бестолково метались друг за другом, плача и причитая, словно погорельцы на пожаре. При виде такого зрелища ему стало страшно, и Кеола вернулся к Каламаке, притащив колдуну ворох листьев. Не преминул он рассказать ему и о том, чему стал свидетелем.

– Не обращай на них внимания, – посоветовал Каламаке. – Все, что ты здесь видишь – лишь сон и тени. Все это забудется, исчезнет без следа.

– Мне показалось, что меня никто не видел, – упорствовал Кеола.

– Так и есть, – согласился шаман. – Мы пришли средь бела дня, но амулеты сделали нас невидимыми. Зато они нас слышат, поэтому лучше разговаривать тихо, вот так, как я.

С этими словами он принялся выкладывать вокруг циновки кольцо из камней, а в середину получившегося круга сложил листья.

– Ты должен будешь следить за тем, – говорил колдун, – чтобы листья не погасли, и понемногу подбрасывать в костер новые. Когда они загорятся (а это случится уже совсем скоро), я займусь своим делом, перед тем, как пепел почернеет, та же самая сила, что принесла нас сюда, унесет нас и обратно. А теперь приготовь спички и смотри в оба: не забудь позвать меня прежде, чем пламя погаснет, иначе я так и останусь здесь.

Не успели листья заняться, как колдун, словно молодой олень, выпрыгнул из круга и принялся метаться по берегу, как собака, что пришла поиграть и порезвиться в волнах прибоя. Он то и дело наклонялся, чтобы подобрать раковины, Кеоле казалось, что они начинали блестеть, едва попав к нему в руки. Листья тем временем полыхали ярким и чистым пламенем, которое быстро пожирало их. В конце концов, у Кеолы осталась лишь жалкая горстка, а колдун был далеко – он все еще бегал и наклонялся.

– Назад! – закричал Кеола. – Возвращайся! Листья почти догорели!

Заслышав его слова, Каламаке повернулся, и если раньше он бегал, то теперь буквально полетел. Но, как бы быстро он ни бежал, листья догорали быстрее. Пламя было уже готово окончательно погаснуть, когда он одним гигантским прыжком приземлился на циновку. Поднятый им ветер задул огонь – в следующий миг берег исчез, как и солнце, и море – и они вновь оказались в полумраке комнаты с опущенными жалюзи, потрясенные и ослепшие, а на циновке между ними лежала горка блестящих долларов. Кеола подбежал к окну и увидел пароход, покачивающийся на волнах совсем рядом с берегом.

Тем же вечером Каламаке отвел зятя в сторонку и сунул ему в ладонь несколько монет.

– Кеола, – сказал он, – если ты умный человек (в чем я, правда, сомневаюсь), то сможешь убедить себя в том, что после обеда сегодня просто уснул на веранде и тебе приснился очень необычный и яркий сон. Я не люблю говорить много, а у моих помощников – короткая память.

Более Каламаке не сказал ни слова, как и ни разу не вспомнил об этом приключении. А вот Кеола не забывал о нем ни на миг, и если раньше он был просто лентяем, то теперь вообще перестал утруждать себя хоть чем-либо.

«Почему я должен трудиться в поте лица, – думал он, – когда у меня есть тесть, который делает доллары из морских раковин?»

Вскоре от его доли не осталось и следа. Он растратил ее на красивую одежду, после чего принялся посыпать голову пеплом.

«Лучше бы, – думал Кеола, – я купил себе концертину^[7], на которой мог бы играть целыми днями напролет». И он затаил зло и обиду на Каламаке.

«У этого мужчины – душа собаки, – думал он. – Он может собирать доллары на берегу в любой момент, когда ему только заблагорассудится, а мне не дал купить даже концертину. Но это ему даром не пройдет: я не беспомощный ребенок, в хитрости не уступлю ему самому, вдобавок я владею его тайной». С этими мыслями он пожаловался своей жене Лехуа на поведение ее отца.

– На твоем месте я бы оставила отца в покое, – ответила Лехуа. – Он очень опасный человек, и не стоит вставать у него на пути.

– Я его не боюсь! – вскричал в ответ Кеола и пренебрежительно щелкнул пальцами. – Я держу его за горло. И могу заставить сделать так, как я хочу.

И рассказал Лехуа историю их совместного приключения. Но она лишь покачала головой в ответ.

– Ты можешь делать все, что угодно, – сказала она, – но имей в виду: если вздумаешь перечить отцу, пропадешь ни за грош. Подумай о таком-то, вспомни такого-то, не забудь и Хуа, который был знатным вельможей из Палаты представителей и каждый год ездил в Гонолулу, а ведь от него не осталось и следа. Вспомни Камау и то, как он отощал, превратившись в ходячий скелет – жена поднимала его одной рукой. Кеола, ты – сущий ребенок по сравнению с моим отцом: он просто возьмет тебя двумя пальцами, словно креветку, и съест.

Вот теперь Кеола по-настоящему испугался Каламаке, но его одолела гордыня и тщеславие, а слова жены лишь еще сильнее раззадорили его.

– Ну что ж, – сказал он, – если ты думаешь обо мне именно так, я покажу, насколько сильно ты ошибаешься.

И он отправился прямо в большую комнату, где сидел его тесть.

– Каламаке, – заявил он, – я хочу концертину.

– Да неужели? – отозвался тот.

– Да, – подтвердил Кеола, – а еще я прямо говорю тебе, что намерен заполучить ее. Человек, который собирает доллары на берегу, уж, во всяком случае, концертину может себе позволить.

– А ведь я и понятия не имел, что в тебе столько отваги, – ответил шаман. – Я считал тебя скромным, безобидным и бесполезным малым, и теперь не могу передать словами, как я рад тому, что ошибался. Я начинаю думать, что нашел в твоем лице помощника и продолжателя моего нелегкого ремесла. Концертина? В Гонолулу ты выберешь себе лучшую. А сегодня вечером, как только стемнеет, мы с тобой отправимся на поиски денег.

– Мы вернемся на тот же самый берег? – спросил Кеола.

– Нет-нет! – отозвался Каламаке. – Пришло время тебе поближе познакомиться с другими моими тайнами. Прошлый раз я научил тебя подбирать раковины, теперь я научу тебя ловить рыбу. У тебя хватит силы столкнуть на воду лодку Пили?

– Думаю, что да, – кивнул Кеола. – Но почему бы нам не взять твою собственную, которая уже и так стоит на якоре?

– У меня есть кое-какие соображения, ты узнаешь о них еще до наступления завтрашнего утра, – ответил Каламаке. – Лодка Пили подходит для моих целей куда лучше. Так что, если ты не возражаешь, давай встретимся здесь, как только стемнеет, а до тех пор никому ни слова – ни к чему посвящать посторонних в наши дела.

Голос Каламаке был сладок, как мед, и Кеола не мог скрыть своего удовлетворения.

«Оказывается, я мог получить свою концертину еще несколько недель назад, – подумал он, – для этого только и требовалось, что немного мужества».

Но вскоре он заметил, что Лехуа плачет, и едва не рассказал ей о том, что все будет хорошо.

«Нет, не стоит, – подумал он. – Лучше подожду до тех пор, пока не покажу ей свою новую концертину, посмотрим, что скажет тогда глупая женщина. Быть может, тогда она поймет, что муж у нее – далеко не дурак».

Как только стемнело, тесть и зять столкнули на воду лодку Пили и подняли парус. Море заметно волновалось, дул сильный ветер, но лодка оказалась быстрой и легкой, течи в ней не было, и она стремительно скользила по волнам. Колдун взял с собой фонарь, который вскоре и зажег, продев в кольцо палец. Они вдвоем уселись на корме, закурили сигары, которых у Каламаке всегда был изрядный запас, и принялись по-дружески болтать о волшебстве и больших деньгах, которые смогут заработать вместе, и о том, что купят в первую очередь, а что – во вторую: Каламаке вел себя, как настоящий отец.

Наконец, старый шаман оглянулся по сторонам, посмотрел на звезды над головой, потом оглянулся на остров, который на три четверти уже скрылся в море, и, похоже, остался доволен увиденным.

– Смотри! – сказал он. – Молокаи уже далеко позади, а Мауи вообще похож на облачко на горизонте, кроме того, если судить по положению вот этих трех звезд, я уверен, что попал туда, куда нужно. Эту часть океана называют Морем мертвых. Здесь оно необычайно глубоко, дно его покрыто человеческими костями, а во впадинах обитают боги и демоны. Морское течение здесь стремится к северу, против него не выплывет даже акула, а человека, который упадет за борт, оно унесет в открытый океан, словно табун диких лошадей. Этот несчастный быстро выбивается из сил и тонет, кости его смешиваются с остальными, а боги пожирают его душу.

Страх охватил Кеолу при этих словах. Когда же он поднял голову, чтобы взглянуть на колдуна, то при свете звезд и фонаря увидел, что тот сильно изменился.

– Что с тобой? – пронзительно воскликнул Кеола.

– Со мной – ничего, – отозвался колдун, – но есть тут кое-кто, у кого далеко не все в порядке.

С этими словами он перехватил фонарь, и Кеола собственными глазами увидел, как он попытался вырвать палец из кольца, но тот застрял, и кольцо лопнуло, а ладонь шамана увеличилась втрое против прежнего.

От такого зрелища Кеола жалобно вскрикнул и закрыл лицо руками.

Но Каламаке поднял фонарь над головой.

– А ну, смотри на мое лицо! – рявкнул он – и голова его стала огромной, как бочка.

Сам он все продолжал раздаваться вширь и ввысь, как облако, растущее на горном склоне, Кеола сидел перед ним и кричал от страха, а лодка все так же мчалась по волнам.

– А теперь, – сказал колдун, – расскажи-ка мне о том, что ты думаешь о своей концертине? Ты уверен, что тебе не нужна флейта? Нет? – громыхнул он. – Что ж, это хорошо, потому что мне не нравится, когда члены моей семьи готовы так быстро отказаться от собственных устремлений. Я начинаю думать, что лучше мне самому покинуть эту жалкую лодчонку, тело мое, как видишь, необычайно увеличилось в размерах и, если мы не будем осторожны, утлая посудина попросту пойдет ко дну.

С этими словами он перебросил ноги через борт. В следующий миг, словно по мановению волшебной палочки, он стал в тридцать или даже сорок раз больше себя прежнего и встал на дно, так что вода доходила ему до подмышек, невзирая на глубину, а плечи и голова его терялись в вышине, словно огромный остров. Волны с грохотом разбивались об его грудь, как о подножие скалы. Лодка по-прежнему стремила свой бег на север, но колдун протянул руку и большим и указательным пальцами взял ее за планширь и сломал его, как сухое печенье, так что Кеола полетел в море. Потом колдун раздавил в ладони лодку, словно щепку, а остатки забросил далеко в ночь.

– Извини, но фонарь я беру с собой, – сказал чародей, – мне предстоит еще долгий путь обратно, а морское дно ужасно неровное, и под ногами я чувствую кости.

С этими словами он повернулся и двинулся прочь широкими шагами; проваливаясь между валами. Кеола терял его из виду, но, взлетая на вершину очередной волны, он видел, как удаляется шаман, понемногу уменьшаясь в размерах, он по-прежнему держал фонарь над головой, а волны все так же разбивались об его торс.

Еще с тех незапамятных времен, как в океане только возникли острова, ни один мужчина не испытывал такого страха, какой накрыл сейчас Кеолу. Он и впрямь пытался плыть, но при этом походил на щенка, которого хотят утопить в море; к тому же он не знал, в какой стороне находится земля. Он не мог думать ни о чем другом, только вспоминал, как страшно раздался в размерах колдун, как лицо его стало похожим на гору, а плечи шириной напоминали остров, и волны тщетно бились об его грудь. Правда, Кеола подумал еще и о концертине, и тут его охватил стыд, а когда вспомнил о костях мертвецов, его вновь охватил страх.

И вдруг ему показалось, будто он видит какое-то темное пятно, то и дело закрывающее собой звезды, и огонь под ним, освещающий рассекаемые волны, и услышал человеческие голоса. Он закричал изо всех сил, и кто-то ответил ему, в следующий миг над ним навис на гребне волны нос судна и провалился вниз. Кеола обеими руками вцепился в свисающую рыбацкую сеть, его выдернуло из бурлящей воды, и моряки тотчас же подняли его на борт.