Текст книги "Сборник фантастики. Золотой фонд"

Автор книги: Артур Конан Дойл

Соавторы: Герберт Джордж Уэллс,Амброз Бирс,Роберт Стивенсон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 50 страниц)

IV. Мистер Касс беседует с незнакомцем

Чтобы дать понятие читателю о странном впечатлении, которое произвел незнакомец, я довольно подробно описал обстоятельства его приезда в Айпинг. Но, кроме двух несколько загадочных эпизодов, все последующее его пребывание в гостинице, вплоть до удивительного дня праздника в клубе, может быть изложено весьма кратко. Не раз бывали у него стычки с миссис Холл по поводу разных хозяйственных вопросов, но он всегда выходил победителем из этих стычек посредством предложения лишней платы – всегда вплоть до конца апреля, когда начали обнаруживаться у него первые признаки безденежья. Холлу он не нравился, и Холл при всяком удобном случае говорил о желательности от него избавиться, но эта антипатия выражалась главным образом в очень явном старании скрыть ее и избегать, по возможности, встречи с жильцом.

– Погоди до лета, – рассудительно советовала миссис Холл, – погоди, пока не начнут съезжаться живописцы, тогда посмотрим. Что он дерзок немножко – это, пожалуй, правда: но что по счетам платит – аккуратно, это все-таки с ним остается, что там ни говори.

Незнакомец не ходил в церковь и ничем не отличал воскресенья от прочих дней, даже одевался одинаково. Работал он, как казалось миссис Холл, очень внимательно: иные дни сходил вниз рано и занимался без отдыха, другие – вставал поздно, ходил взад и вперед по комнате, целыми часами ворчал что-то себе под нос, курил или спал в кресле, перед камином. Никаких сообщений с внешним миром за пределами деревни у него не было. Настроение по-прежнему изменялось беспрестанно, но, по большей части, он вел себя как человек, которого раздражают и мучат невыносимо, и раза два в припадках страшного бешенства принимался все вокруг себя швырять, рвать и разбивать. Привычка его тихонько разговаривать с собою все усиливалась, но, сколько ни прислушивалась миссис Холл, она решительно ничего не могла понять из его слов.

Днем он выходил редко, но в сумерках гулял, закутанный так, что его совсем не было видно – все равно, было на дворе тепло или холодно, – и выбирал для этого самые уединенные дорожки и самые тенистые места. Два-три раза его выпученные очки и призрачное, забинтованное лицо под навесом шляпы с неприятной внезапностью появлялись из темноты возвращавшимся домой рабочим, а Тедди Хенфри, пошатываясь, выходивший однажды из трактира в десятом часу вечера, был постыднейшим образом перепуган черепообразной головой (шляпу незнакомец нес в руке), неожиданно озаренной отворившейся дверью трактира. Ребятам, видавшим его под вечер, снился бука, и трудно определить, чье отношение было враждебнее: его ли к ним или их к нему – антипатия была обоюдная и очень сильная.

Человек такой странной наружности и поведения доставлял, само собою разумеется, обильную пищу для разговоров в Айпинге. Мнения о его занятиях резко разделялись, это было больное место миссис Холл, она старательно отвечала на все расспросы, что он занимается «экспериментальной химией», причем осторожно переступала с одного слога на другой, как будто боясь провалиться.

Когда ей задавали вопрос: «А что такое экспериментальная химия?» – она объясняла, с оттенком высокомерия, что это должно быть известно всякому образованному человеку и что незнакомец просто «открывал разные разности».

– С ним, к тому же, произошел несчастный случай, – продолжала она, – от которого лицо и руки у него на время переменили цвет, что он, по своему чувствительному характеру, всячески старается скрывать от публики.

За спиною миссис Холл между тем весьма быстро распространялась молва, что незнакомец преступник, скрывающийся от глаз правосудия, и костюм его объяснялся желанием сбить с толку полицию. Мысль эта впервые зародилась в мозгу мистера Тедди Хенфри. С середины и до конца февраля не было, однако, слышно ни о каком замечательном преступлении. Мистер Гулд, временно исполнявший должность ассистента в национальной школе, развил и дополнил эту теорию: незнакомец, по его мнению, был просто переодетый анархист, изготовлявший взрывчатые вещества, и мистер Гулд решил заняться тайным расследованием этого дела, насколько позволит время. Расследование, ограничившееся тем, что он пристально смотрел на незнакомца при встречах с ним и задавал по поводу его замысловатые вопросы людям, которые и в глаза его не видывали, – не открыло ничего.

Другая партия придерживалась гипотезы мистера Фиренсайда насчет пестроты незнакомца, развивая ее в различных направлениях. Сайлас Дурган, например, выразил убеждение, что «вздумай он показываться на ярмарках – мигом собрал бы целую прорву денег», а так как Сайлас смыслил кое-что в богословии, то и сравнивал приезжего с человеком, у которого был единый талант. Существовало и еще толкование, объяснявшее все дело просто-напросто сумасшествием незнакомца, эта теория имела одно преимущество: она разом разрешала все недоумение. Между названными выше группами стояли еще люди, сомневавшиеся и допускавшие компромиссы. Народ в Саффолке вовсе не суеверен, и только после событий в начале апреля мысль о сверхъестественном зародилась в некоторых головах, да и то ее допускали и выражали втихомолку исключительно одни женщины.

Но что бы ни думали о приезжем обитатели Айпинга, антипатия к нему разделилась всеми. Его раздражительность, может быть, и понятная для столичного жителя, занимающегося умственным трудом, ставила в тупик простодушных туземцев. Неистовые жесты, которые им случалось иногда подсмотреть, стремительность походки, когда кто-нибудь натыкался на приезжего, мчавшегося в глухую полночь по самым пустынным перекресткам, бесчеловечное сопротивление всяким заискиваниям любопытных, любовь к сумраку, выражавшаяся в опущенных шторах, затворенных дверях, потушенных свечах и лампах, – все это были вещи, которые трудно было допустить. Многие сторонились при встречах с незнакомцем в деревне, а юные юмористы поднимали за его спиной воротники, опускали поля шляп и нервным шагом шли за ним вслед, подражая его загадочному поведению. В то время была в ходу песня, которая называлась «Оборотень». Мисс Сатчел пела ее в школьном концерте – на лампадки в церковь – и после этого, как только встречались двое или трое обитателей деревушки и появлялся незнакомец, кто-нибудь непременно начинал насвистывать в минорном или в мажорном тоне куплет из песни. Опоздавшие спать ребятишки кричали ему вслед: «Оборотень!» и удирали в неистовом восторге.

Касс, деревенский лекарь, сгорал от любопытства. Бинты возбуждали в нем профессиональный интерес, слухи о тысяче и одном флакончике – завистливое удивление. Весь апрель и весь май он искал возможность поговорить с приезжим, а незадолго до Троицына дня окончательно потерял терпение и пустил в ход подписной лист для сбора пожертвований на сестру милосердия. Оказалось, к его удивлению, что миссис Холл не знает имени своего жильца.

– Называть-то он себя называл, – объяснила миссис Холл с полным пренебрежением к истине, – да я, правду сказать, не расслышала.

Она боялась, что не знать имени своего постояльца может показаться с ее стороны уж очень глупо.

Касс постучался в двери гостиной и вошел. Изнутри явственно послышалось ругательство.

– Простите, что вторгаюсь к вам, – сказал Касс.

Дверь затворилась, и остального разговора миссис Холл не слыхала.

В последующие десять минут до нее доносился неопределенный говор, затем крик удивления, топот, грохот упавшего стула, хохот, похожий на лай, быстрые шаги к двери, и появился Касс, совершенно бледный, с выпученными глазами и оглядывавшийся через плечо. Он не затворил за собою двери, прошел через зал, не глядя на миссис Холл, сошел с крыльца, и после она услышала его торопливо удалявшиеся по дороге шаги. Шапку он нес в руках. Миссис Холл стояла за прилавком и смотрела в отворенную дверь приемной. До нее донеслись тихий смех приезжего и его шаги через комнату. Потом дверь захлопнулась, и все смолкло.

Мистер Касс пошел вверх по деревенской улице, прямо к священнику Бантингу.

– Не сумасшедший ли я? – начал он без всяких предисловий, входя в убогий и тесный кабинет мистера Бантинга. – Не похож ли я с виду на помешанного?

– Что случилось? – спросил священник, укладывая аммонитовое пресс-папье на разрозненные листы своей будущей проповеди.

– Этот господин в гостинице…

– Ну?

– Дайте выпить чего-нибудь, – сказал Касс и сел.

Когда нервы его несколько успокоились благодаря стакану дешевенького хереса – единственного напитка, находившегося в распоряжении добрейшего священника, – Касс рассказал о своем свидании с приезжим.

– Вхожу это я, – начал он прерывающимся голосом, – и прошу подписать на сестру, а он, как я пошел, сунул руки в карманы и грохнулся в кресло. Засопел. Так и так говорю, – «слышал, что вы интересуетесь наукой». – «Да», – говорит и опять засопел. Все время сопел, должно быть, подцепил где-нибудь трудно излечимый насморк, и немудрено, коли так кутается. Я стал рассуждать насчет сестры, а сам гляжу во все глаза. Склянки разные, химические снадобья всюду, весы, пробирки, пузырьки и запах ночных фиалок. «Подпишитесь?» – спрашиваю. «Подумаю», – говорит. Тут я и брякни прямо: «Занимаетесь исследованиями?» Говорит: «Да». – «И что ж? – спрашиваю, – очень ли успешно ваше теперешнее исследование?». Насупился. «Черт его знает, насколько успешно», – говорит. «Да неужели?» – говорю. Тут как прорвет его, точно пробка из бутылки выпалила! В нем это, знаете, и так накипело, а от моих слов совсем через край пошло. И рассказал он мне свою печаль: получил он от кого-то рецепт, драгоценнейший рецепт, которого он мне не сказал. «Медицинский?» – «Убирайтесь к черту! – говорит. – К чему это вы подбираетесь?» Я извинился. Тут он опять засопел, откашлялся с достоинством и продолжал. Стал он читать рецепт. Пять ингредиентов, положил на стол, отвернулся, а тут как раз ветер из окна подхватил бумагу. Зашуршала, полетела. А работал-то он в комнате с камином. Не успел оглянуться, в рецепт-то в камине. Загорелся и вылетел в трубу. Он бросился к камину – а уж рецепта и след простыл. Вот оно что. И как раз в эту минуту для большего эффекта и махни он рукой…

– Ну так что же?

– Ничего. Руки-то не было, пустой рукав. Господи Иисусе Христе, подумал я, совсем калека! Наверное, у него есть пробковая рука, да снял он ее пока. А все-таки, думаю себе, чудно что-то. Ну как, черт возьми, мог рукав держаться открытым и подниматься, коли в нем ничего не было? А в нем ничего не было, это я вам верно говорю. Пустой до самого сгиба. Я видел его внутри до самого локтя, и в маленькую дырочку на материи проходил свет. «Господи боже мой!» – воскликнул я. Он вдруг остановился и выпучил свои огромные буркалы сначала на меня, потом на рукав.

– Ну?

– Ну и ничего. Ни слова не сказал, только поглядел и поскорее сунул опять рукав в карман. «Так вот, я говорил, что рецепт-то сгорел, не так ли?» – Он вопросительно кашлянул. «Каким образом, черт возьми, можете вы двигать пустым рукавом?» – спросил я. «Пустым рукавом?» – «Да, пустым рукавом». – «Так это, по-вашему, пустой рукав? Вы видели, что он пустой?» Он вдруг встал и отошел от меня. Я тоже встал. Он сделал ко мне шага три, очень медленно, остановился перед моим носом и засопел сердито. Я не сробел, хотя этот забинтованный его набалдашник и наглазники, тихонько на меня надвигавшиеся, могли бы хоть на кого нагнать тоску. «Вы говорите, что это пустой рукав?» – «Конечно». Он все глазел на меня и молчал. Потом тихонько вынул рукав из кармана и протянул его ко мне, как будто хотел показать еще раз. И делал он это все медленно-премедленно. Я взглянул. Казалось, прошла целая вечность. «Ну, что ж, – сказал я, наконец, прочищая горло, – пустой и есть». Что-нибудь нужно было сказать. Мне начинало становиться жутко… Я видел весь рукав внутри, во всю его длину. Он протягивал его ко мне тихо, тихо, – вот так, – пока обшлаг не очутился всего вершков на шесть от моего лица. Чудная это штука видеть, как лезет на тебя таким манером пустой рукав! И тут…

– Ну?

– Что-то такое, по ощущению точь-в-точь большой и указательный палец, – ущипнуло меня за нос.

Бантинг захохотал.

– Да ведь там не было ничего! – возопил Касс, почти до крика возвышая голос на «н-и-ч-е-г-о». – Хорошо вам смеяться, а я, по правде сказать, так был поражен, что изо всей мочи хватил его по обшлагу, да и давай Бог ноги!

Касс замолчал. В искренности его ужаса не было никакого сомнения. Он беспомощно отвернулся и выпил второй стакан плохенького хереса милейшего священника.

– Когда я хватил его по обшлагу, ощущение было точь-в-точь такое, будто я ударял по руке. А руки-то ведь не было! Ни тени никакой руки!

Мистер Бантинг задумался и подозрительно взглянул на Касса.

– История очень замечательная, – сказал он с глубокомысленным и серьезным видом и продолжал внушительно и проникновенно:

– История, действительно, в высшей степени любопытная!

V. Кража в церковном доме

Обстоятельства кражи в церковном доме известны нам главным образом через священника и его жену. Произошла эта кража перед рассветом, в Духов день, знаменуемый обыкновенно в Айпинге клубным праздником. Миссис Бантинг, как видно из ее рассказов, внезапно проснулась в предрассветной тишине: ей совершенно ясно показалось, что дверь в спальню отворилась и затворилась. Сначала она не разбудила мужа, а села на постели и прислушалась. До нее явственно донеслось шлепанье босых ног из соседней комнаты, уборной, по коридору к лестнице. Убедившись в этом, она осторожно разбудила преподобного мистера Бантинга. Не зажигая свечи, он надел свои очки, ее капот и свои купальные туфли, вышел на площадку и стал прислушиваться. Он явно услышал какую-то возню у конторки в кабинете и вслед затем отчаянное чиханье.

Вернувшись в спальню, мистер Бантинг вооружился самым заметным для глаз оружием – кочергою – и на цыпочках сошел с лестницы. Миссис Бантинг вышла на площадку. Было около четырех часов, и ночь уже на исходе. В зале чуть брезжился свет, но дверь в кабинет зияла непроницаемой чернотой. А все было тихо, только чуть-чуть поскрипывали ступеньки под ногами мистера Бантинга, да кто-то тихонько возился в кабинете. Потом что-то щелкнуло, отворился ящик, и зашуршала бумага. Послышалось ругательство, чиркнула спичка, и кабинет озарился желтым светом. Миссис Бантинг был теперь уже в зале, и в щелку двери ему видна была конторка, отворенный ящик и горящая свеча на конторке. Но вора ему не было видно. И вот мистер Бантинг стал среди залы, не зная, что ж теперь делать, а миссис Бантинг с бледным и сосредоточенным лицом тихонько кралась к нему. Одно обстоятельство поддерживало мистера Бантинга – убеждение, что вор непременно из его прихода.

Супруги услышали звон монеты и поняли, что вор нашел деньги, отложенные на домашние расходы, – два фунта десять шиллингов полусоверенами. Звук этот воодушевил мистера Бантинга и пробудил в нем энергию. Ухватив кочергу покрепче, он бросился в кабинет, а вслед за ним и миссис Бантинг.

– Сдавайся! – свирепо крикнул мистер Бантинг и в изумлении остановился.

В комнате, по-видимому, не было ровно никого. Но они так ясно слышали, что там кто-то возился всего за какую-нибудь минуту, что сомневаться не было возможности.

Несколько секунд простояли они в оцепенении, после чего миссис Бантинг прошла чрез кабинет и глянула за ширмы, и мистер Бантинг, по тому же побуждению, заглянул под конторку. Потом миссис Бантинг распахнула занавеса, а мистер Бантинг заглянул в каминную трубу и пошарил в ней кочергой. Миссис Бантинг осмотрела воронку для бумаги, а мистер Бантинг открыл ящик для угля. И в конце концов, они остановились друг против друга и стали смотреть друг на друга вопросительно.

– Готов поклясться… – начал мистер Бантинг.

– А свеча-то! – воскликнула миссис Бантинг. – Кто же зажег свечу?

– А ящик-то! – воскликнул мистер Бантинг. – И денег – как не бывало!

Они поспешно направились к двери.

– Из всех удивительных случаев…

В коридоре кто-то громко чихнул. Они бросились вон из комнаты, в эту минуту дверь из кухни хлопнула.

– Свечу давай! – крикнул мистер Бантинг и побежал вперед.

Оба они слышали, как кто-то поспешно отодвигал железные болты. Открыв кухонную дверь, Бантинг увидел через кладовую, как отворилась дверь наружная, и в ней мелькнули слабо освещенные зарей темные массы деревьев в саду. То, что из двери не вышел никто – это не подлежало ни малейшему сомнению. Она отворилась, постояла с минуту отворенной и с шумом захлопнулась, пламя свечи, принесенной миссис Бантинг из кабинета, закачалось и вспыхнуло ярче. Прошла минута, а может быть, и больше, прежде чем мистер и миссис Бантинг решились войти в кухню.

Там было пусто. Они снова заперли наружную дверь, подробно осмотрели кухню, кладовую и чулан и, наконец, спустились в погреб, но сколько ни искали – во всем доме не нашли ни души.

Когда взошло солнце, маленькие супруги, при ненужном свете обтаявшей свечи, все еще стояли в нижнем этаже своего домика, одетые весьма странно и погруженные в недоумение.

– Из всех необыкновенных случаев… – в двадцатый раз начал священник.

– Друг мой, – сказала миссис Бантинг, – вон входит Сюзи. Подожди-ка здесь, пока она пройдет в кухню, и проберись тихонько наверх.

VI. Взбесившаяся мебель

А между тем, как раз на рассвете Духова дня, когда не вставала еще даже многострадальная Милли, мистер и миссис Холл встали и беззвучно спустились в свой погреб. Дело, которое их туда призывало, имело характер совершенно частный и относилось к специфическому составу их пива.

Не успели они сойти в погреб, как миссис Холл спохватилась, что забыла в спальне бутылку с сассапарелью, а так как экспертом и главной исполнительницей в этом деле была она, то Холл беспрекословно отправился за бутылкой наверх.

На площадке он, к своему удивлению, заметил, что дверь в комнату приезжего полуотворена, а пройдя в спальню, отыскал там бутылку, по указаниям миссис Холл, и, возвращаясь с нею обратно, увидел, что болт на наружной двери выдвинут, так что дверь, в сущности, заперта только на щеколду. Озаренный внезапным вдохновением, Холл сопоставил увиденное с отворенной дверью в комнату постояльца и со словами мистера Тедди Хенфри. Он помнил ясно, что держал свечу, пока миссис Холл запирала дверь на ночь, и, увидев ее отпертою, остановился, разинув рот от удивления, потом вошел опять наверх, как был, с бутылкой в руках, и постучался к незнакомцу. Ответа не последовало. Он постучался еще раз, отворил дверь настежь и вошел.

Ожидания его оправдались: кровать и комната были пусты, и, – что показалось особенно странно даже ему, с его тяжеловесными мозгами, – на стуле, около постели, и на спинке кровати было разбросано платье незнакомца, насколько ему было известно, единственное платье, и бинты, даже мягкая шляпа с широкими полями молодцевато торчала на спинке кровати.

– Джордж! – послышался нетерпеливый и раздраженный голос миссис Холл из глубины погреба, – что же ты не несешь, что нужно!

Холл поспешно сошел вниз.

– Дженни, – крикнул он через перила погребной лестницы, – а ведь Хенфри-то говорил правду. В комнате его нет, и входная дверь отперта.

Сначала миссис Холл не поняла, а когда поняла – пожелала сама взглянуть на пустую комнату. Холл, все еще с бутылкой в руках, пошел вперед.

– Коли самого его тут и нет, – сказал он, – одежда его тут. А куда-ж он пойдет без одежды-то? Чудно что-то.

Пока они шли по погребной лестнице, обоим им, как впоследствии оказалось, послышался стук наружной двери, которая отворялась и затворялась, но, не видя около нее никого, они в то же время слова друг другу не сказали. В коридоре миссис Холл опередила мужа и побежала наверх первая. На лестнице кто-то чихнул. Холл, шедший шагах в шести позади, думал, что это чихнула его жена, а миссис Холл осталась под тем впечатлением, что это чихнул ее муж. Она отворила дверь и остановилась, заглядывая в комнату.

– Такой странности в жизни моей не… – начала она.

Прямо за ее головой раздалось сопенье, и, обернувшись, она с удивлением увидела Холла шагов за двенадцать позади на верхней ступеньке лестницы. Он тотчас подошел к ней. Она наклонилась и стала ощупывать подушку и простыни.

– Холодные, – сказала она, – так и есть. Он встал уже с час или больше.

В эту минуту случилось нечто очень странное. Простыни и одеяла сгреблись в кучу, посреди которой вскочило нечто вроде пика, и стремглав перепрыгнули через спинку кровати. Точь-в-точь так, как будто их схватила и швырнула человеческая рука. Вслед за сим со столбика кровати соскочила шляпа незнакомца, описала в воздухе дугу и бросилась прямо в лицо миссис Холл. Также полетела и губка с туалетного стола, потом стул небрежно спихнул с себя куртку и панталоны незнакомца и, захохотав сухим смехом, очень похожим на смех незнакомца, повернулся к миссис Холл всеми четырьмя ножками, прицеливался с минуту и грянул на нее. Она с криком обратилась вспять, а ножки стула, осторожно, но решительно упершись в ее спину, вытолкали из комнаты и ее и Холла. Дверь с шумом захлопнулась и заперлась изнутри. Стул и кровать, судя по звукам, исполнили краткий победный танец – потом все вдруг смолкло.

Миссис Холл тем временем почти без чувств лежала в объятиях мистера Холла на площадке. С величайшим трудом удалось мистеру Холлу и Милли, разбуженной испуганным криком хозяйки, снести ее вниз и применить обычные в таких случаях средства.

– Это нечистая сила, – говорила миссис Холл, – духи… Знаю… В ведомостях читала… Столы и стулья скачут и пляшут…

– Выпей еще немножко, Дженни, – сказал Холл, – это тебя успокоит.

– Запри дверь и не впускай его, – продолжала миссис Холл. – Не впускай, когда воротится. Мне и самой сдавалось… Могла бы, кажется, догадаться. И буркалы эти его вылупленные, и голова забинтованная, и в церковь никогда не ходит, и бутылок такая пропасть. Ну, какому порядочному человеку нужна такая пропасть бутылок? Вот и заворожил мою мебель и засадил в нее духов! Добрую мою старую мебель! В этом самом кресле сиживала, помню, моя бедная матушка, когда я была еще малюткой. Подумать только, что оно теперь пошло против меня…

– Выпей еще, Дженни, – сказал Холл. – Ты совсем расстроена.

Они послали Милли через улицу, залитую золотистым светом раннего утра, разбудить кузнеца мастера Санди Уоджерса и сообщить ему, что, дескать, мистер Холл ему кланяется, а мебель ведет себя удивительно странно. Не зайдет ли мистер Уоджерс?

Мистер Уоджерс был человек знающий и догадливый. Он отнесся к делу очень серьезно.

– Провались я на этом месте, – сказал он, – если тут не замешана нечистая сила. Уж куда ж вам справиться с таким народом!

Он пришел в гостиницу сильно озабоченный. Хозяева просили его пройти первым в комнату наверху, но он, по-видимому, с этим не спешил и предпочитал беседовать в коридоре. Из табачной лавочки напротив вышел приказчик мистера Хакстерса и начал отворять ставни. Его тотчас позвали на совет, и он, само собою разумеется, пришел. Способности англосаксов к конституционному правлению выразились тут вполне, говорили много, но не предпринимали ничего определенного.

– Установим сначала факты, – предлагал Санди Уоджерс. – Решим, правильно ли мы поступим, коли взломаем эту дверь? Коли дверь не взломана, ее всегда можно взломать, но коли дверь взломана, ее уж никак нельзя сделать невзломанной.

И вдруг совершенно неожиданно дверь распахнулась сама собой, и, ко всеобщему удивлению, на лестнице показалась закутанная фигура незнакомца, он спускался вниз, пристально глядя на присутствующих более чем когда-либо слепым и темным взором своих непомерно огромных стеклянных глаз. Медленно, как деревянный, сошел он с лестницы, все продолжая смотреть, прошел по коридору и остановился.

– Глядите! – сказал он, и, следуя указанию его обтянутого перчаткой пальца, они увидали бутылку сассапарели у самой двери потреба.

Незнакомец вошел в приемную, и быстро, внезапно, злобно захлопнул дверь перед самым их носом.

Никто не сказал ни слова, пока не замерли последние отголоски этого звука, все молча смотрели друг на друга.

– Ну, уж чуднее этого… – начал мистер Уоджерс и не окончил фразы.

– На вашем месте я бы пошел и порасспросил бы его, – продолжал он через минуту, обращаясь к мистеру Холлу, – потребовал бы объяснение.

Но не так-то легко было склонить хозяйкина мужа на это предприятие. Наконец, он все-таки постучался в дверь и отворил ее.

– Извините… – начал было он.

– Убирайся к черту! – в то же мгновение заревел незнакомец диким голосом, – убирайся и дверь затвори!

Так и покончилось это краткое объяснение.

VII. Незнакомец разоблачен

Незнакомец ушел в маленькую приемную гостиницы около половины шестого утра и пробыл до полудня, опустив шторы и запершись. После приема, оказанного мистеру Холлу, никто не решался пойти.

Все это время незнакомец, по-видимому, ничего не ел. Три раза он звонил, в третий раз громко и отчаянно, но никто не явился на его звонок.

– Очень нужно! – говорила миссис Холл. – Ругатель этакий! Вот тебе и «Убирайся к черту»!

Вскоре пронеслась смутная молва о краже в доме священника, и оба происшествия были сопоставлены, Холл в сопровождении Уоджерса пошел к судье, мистеру Шатлькоку, за советом. Наверх никто не отваживался. Что делал в это время незнакомец – неизвестно. Иногда он начинал нетерпеливо бегать из угла в угол, раза два разражался громкими ругательствами, рвал какую-то бумагу, колотил бутылки.

Несмотря на всеобщий испуг, маленькая кучка любопытных постепенно росла. Явилась миссис Ройстер, несколько веселых парней, щеголявших черными куртками домашнего приготовления и белыми галстуками – в честь Духова дня, – присоединились к толпе, задавая сбивчивые и нелепые вопросы. Молодой Арчи Гарнер отличился: он зашел со двора и попытался заглянуть под опущенные шторы. Видеть он ничего не мог, но притворился, что видел. Вскоре присоединилась к нему и прочая айпингская молодежь.

День был великолепный, вдоль деревенской улицы уже стояло рядком около двенадцати балаганов и навес для стрельбы, а на лужайке у кузницы расположились три желтых с коричневым фургона, и живописные незнакомцы обоего пола устраивали приспособление для игры в кокосовые орехи. На джентльменах были синие свитера, на дамах – белые фартуки и очень модные шляпки с огромными перьями. Удьер из «Красного Оленя» и мистер Джаггерст, сапожник, торговавший, кроме того, дешевенькими велосипедами, развешивали поперек улицы ряд национальных флагов и королевских знамен, послуживших первоначально для прославления Виктории.

А между тем в искусственном полумраке гостиной, куда проникал только один тоненький луч солнечного света, незнакомец, голодный, по всей вероятности, и испуганный, прятался в свое чересчур теплое платье, напряженно читал что-то сквозь темные очки, позвякивал грязными пузырьками и разражался неистовыми ругательствами на мальчишек, которых было хотя и не видно, но слышно под окнами. В углу у камина лежали осколки от полдюжины разбитых бутылок, а в воздухе стоял острый запах хлора. Все это сделалось известным из того, что в то время слышали в комнате и увидели, когда вошли.

Около полудня незнакомец вдруг отворил дверь приемной и встал на пороге, мрачно озирая троих или четверых собравшихся в зале людей.

– Миссис Холл! – проговорил он.

Кто-то вышел не без опаски и робко позвал миссис Холл. Через некоторое время она появилась как бы запыхавшаяся немного, но вследствие этого еще более свирепая. Холла же еще не было дома. Миссис Холл обдумала предстоящую сцену и явилась теперь с маленьким подносиком, на котором лежал неоплаченный счет.

– Вы спрашиваете счет, сэр? – сказала она.

– Почему мне не подали завтрака? Почему вы не приготовили мне завтрака и не отвечаете на звонки? Что же, по-вашему, воздухом, что ли, я питаюсь?

– А почему, желала бы я знать, – сказала миссис Холл, – вы не платите мне по счету?

– Говорил же я вам три дня тому назад, что скоро получу с почты деньги?

– А я вам говорила три дня тому назад, что никакой вашей почты дожидаться не хочу. Велика беда, что вам пришлось подождать немного с завтраком, коли вот уже пять дней как я жду со счетом?

Незнакомец выругался кратко, но сильно.

– Ну, ну! – послышалось из-за прилавка.

– Прошу покорно не ругаться, сэр, – сказала миссис Холл.

Незнакомец, стоя в дверях, более чем когда-либо походил на сердитый водолазный шлем, но все присутствовавшие почувствовали, что миссис Холл побеждает, что подтвердилось и последующими его словами.

– Послушайте, голубушка…. – начал он.

– Никакая я вам не голубушка, – оборвала миссис Холл.

– Я говорил вам, что перевод еще не пришел.

– Уж и перевод? – съязвила миссис Холл.

– Но все-таки в кармане у меня, может быть, найдется…

– Три дня тому назад вы мне говорили, что в кармане у вас найдется много-много, что какой-нибудь соверен мелочью…

– Ну, а теперь нашлось еще.

– Эге! – раздалось из-за прилавка.

– Как же это так нашлось, смею спросить? – осведомилась миссис Холл.

Вопрос, по-видимому, очень раздражил незнакомца. Он топнул ногой.

– Что вы хотите этим сказать?

– Да что не знаю, как это так вдруг «нашлось», – пояснила миссис Холл. – И прежде чем я буду начинать с вами новые счеты, готовить вам завтраки и все такое, извольте-ка объяснить-с некоторые вещи-с, которых ни я и никто здесь не понимает-с и все очень хотели бы понять. И почему, позвольте спросить, вас не было в вашей комнате, и как вы туда попали-с? Мои жильцы входят в дом через двери-с, такой уж у нас заведен порядок-с, а вы вошли вовсе не там, это уж верно… И как же вы вошли, позвольте спросить? Кроме того…

Вдруг незнакомец поднял свои руки в перчатках, сжал кулаки, топнул и с таким необыкновенным бешенством крикнул: «Стойте!», что миссис Холл замолчала мгновенно.

– Вы не понимаете, кто я и что я значу, – проговорил медленно он. – А вот я вам сейчас покажу. Черт возьми! Я покажу вам!

Он поднес открытую ладонь к лицу и отнял ее. Середина лица обратилась в черную яму.

– Вот! – сказал он, сделал шаг вперед и подал что-то миссис Холл – что-то, что она машинально приняла, углубленная в созерцание его преобразившейся физиономии. Но вслед затем, увидев, что это было, громко взвизгнула, уронила предмет, который держала в руке, и, едва устояв на ногах, отскочила назад.

Нос – это был нос незнакомца, красный и лоснящийся, – полетел на пол, издав звук, с каким падает пустой картонный коробок. Вслед затем незнакомец сдернул очки, и у всех присутствующих захватило дыхание. Он сбросил шляпу и в бешенстве начал срывать с себя бинты, хотя бинты поддались не сразу. Прошла минута томительного ожидания.