Текст книги "Сборник фантастики. Золотой фонд"

Автор книги: Артур Конан Дойл

Соавторы: Герберт Джордж Уэллс,Амброз Бирс,Роберт Стивенсон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 50 страниц)

– Это ясно.

– И вдруг этой грязной скотине вздумалось обокрасть меня! Он припрятал мои книги, Кемп! Наверное, припрятал… Когда мне только удастся его поймать!..

– Лучше всего сначала добыть книги.

– Но где он? Разве вы знаете?

– Он в городском полицейском участке заперт, по своей собственной просьбе, в самую крепкую тюремную камеру, какая только там есть.

– Мерзавец! – сказал Невидимка.

– Но это немного задерживает исполнение ваших планов.

– Нам надо добыть книги, книги существенно необходимы.

– Конечно, – сказал Кемп немножко нервно: снаружи ему как будто послышались шаги, – конечно, нам нужно добыть книги. Но это будет не трудно, раз он не будет знать, что они для вас значат.

– Нет, – сказал Невидимка и задумался.

Кемп старался что-нибудь выдумать, чтобы поддержать разговор, но Невидимка заговорил сам.

– То, что я попал к вам, Кемп, – сказал он, – меняет все мои планы, потому что вы человек понимающий. Несмотря на все, что случилось, несмотря на эту огласку, потерю книг, все, что я вытерпел, все же остаются великие, громадные возможности… Вы никому не говорили, что я здесь? – спросил он внезапно.

Кемп колебался.

– Мы же с вами договорились, – пожал плечами он.

– Никому? – настаивал Гриффин.

– Ни одной душе.

– А, ну…

Невидимка встал и, уперев руки в бока, стал ходить по комнате.

– Предпринять такую вещь одному было с моей стороны ошибкой, Кемп, огромной ошибкой: трата сил, времени, шансов. Один. Удивительно, как мало может человек сделать один. Немножко украсть, кого-нибудь слегка пристукнуть – вот и все. Что мне надо, Кемп, так это пристанище, человек, который всегда мог бы укрыть меня и помочь мне, какое-нибудь место, где я мог бы есть, спать и отдыхать спокойно, не возбуждая подозрений. Мне нужен сообщник. При сообщнике, пище и отдыхе возможно все. До сих пор я действовал очень неопределенно. Нам нужно обсудить все, что подразумевает невидимость, и все, чего она не дает. Для подслушивания и так далее толку в ней немного: шумишь! В воровстве или чем-нибудь в этом роде толк от нее не велик, но все-таки есть. Раз меня поймают, засадить меня в тюрьму вовсе не трудно, но, с другой стороны, поймать-то меня уж очень трудно. В сущности, невидимость хороша только в двух случаях: она помогает бежать и помогает подкрасться. Следовательно, она особенно полезна при убийстве, я могу обойти человека вокруг, какое бы ни было при нем оружие, выбрать пункт, ударить, как хочу, улизнуть, как хочу, бежать, как хочу.

Кемп погладил усы. Уж не двинулся ли кто-то там, в нижнем этаже?

– И нам надо заняться убийством, Кемп.

– Нам надо заняться убийством, – повторил Кемп. – Я выслушиваю ваши планы, Гриффин, но, помните, я не соглашаюсь на них. Зачем убийством?

– Не подлым убийством, а разумным умерщвлением. Дело, видите ли, выглядит так: они знают, что существует человек-невидимка, так же знают это, как мы с вами, – и этот человек-невидимка, Кемп, должен установить теперь царство террора. Да, конечно, вы поражены, но я говорю серьезно: царство террора. Ему нужно завладеть каким-нибудь городом, вроде нашего Бордока, например, запугать его и поработить. Ему нужно издавать свои декреты, распоряжения. На это найдется тысяча способов, достаточно одних засунутых под дверь клочков бумаги. И всех, кто ослушается его приказаний, он должен убивать, убивать также и тех, кто будет защищать их.

– Гм, – промычал Кемп, слушая уже более не Гриффина, а звук отворившейся и затворившейся входной двери.

– Мне кажется, Гриффин, – сказал он, чтобы скрыть свою рассеянность, – что ваш сообщник был бы в затруднительном положении.

– Никто не знал бы, что он мой сообщник, – с жаром возразил Невидимка и вдруг осекся: – Тс-с, что это внизу?

– Ничего, – сказал Кемп и вдруг заговорил громко и быстро: – Я не согласен с вами, Гриффин. Поймите меня, я не согласен. Зачем мечтать о борьбе с человечеством? Разве можно надеяться достичь счастья таким путем? Не будьте одиноким волком. Обнародуйте ваше открытие, доверьте его миру или, по крайней мере, нашей стране. Подумайте, что вы могли бы сделать с миллионом помощников.

Невидимка прервал его, вытянув руку.

– Шаги… кто-то поднимается наверх, – сказал он.

– Вздор, – сказал Кемп.

– Дайте я посмотрю.

И Невидимка, все еще с вытянутой вперед рукою, двинулся к двери.

Тут все пошло очень быстро. Кемп колебался одно мгновение, потом бросился ему наперерез. Невидимка вздрогнул и остановился. «Предатель!» – крикнул голос, и вдруг халат распахнулся и сел. Невидимка начал раздеваться. Кемп сделал три быстрых шага к двери, причем Невидимка (ноги его уже исчезли) с криком вскочил. Кемп распахнул дверь настежь, и в нее ясно послышались внизу торопливые шаги и голоса.

Быстрым движением Кемп оттолкнул Невидимку и захлопнул дверь. Снаружи был заранее воткнут ключ. Еще минута – и Гриффин один был бы заперт в кабинете, если бы не одно маленькое обстоятельство: ключ в то утро всунули второпях, когда Кемп захлопнул дверь, он с шумом вывалился на ковер.

Лицо у Кемпа побелело. Он пытался обеими руками удержать ручку двери, с минуту он ее сдерживал, потом дверь подалась вершков на шесть, но он опять ее затворил. Во второй раз она раскрылась на целый фут, и в отверстие стал протискиваться красный халат. Невидимые пальцы схватили Кемпа за горло и он выпустил ручку, чтобы защищаться. Его оттеснили назад, повалили и со всех сил швырнули в угол площадки, а поверх него был брошен пустой халат.

На половине лестницы стоял полковник Эдай, адресат письма Кемпа и начальник полиции Бордока. Он в немом изумлении смотрел на внезапное появление Кемпа, за которым следовало удивительное зрелище пустой одежды, метавшейся в воздухе. Он видел, как повалили Кемпа, как он опять встал на ноги. Видел, как Кемп пошатнулся, бросился вперед и опять упал как подкошенный.

И вдруг его самого что-то ударило. Ударило «ничто». Казалось, будто на него прыгнула огромная тяжесть, чья-то рука сдавила ему горло, чье-то колено уперлось ему в живот и он стремглав слетел с лестницы. Невидимая нога ступила ему на спину, и послышалось мчавшееся с лестницы шлепанье босых ног, двое полицейских в передней что-то крикнули и бросились бежать. Наружная дверь захлопнулась с оглушительным шумом.

Он приподнялся и сел, выпучив глаза. С лестницы пошатываясь сходил Кемп, растрепанный и запыленный. Одна щека его побелела от удара, из губ сочилась кровь: в руках он нес красный халат и другие туалетные принадлежности.

– Боже! – крикнул Кемп. – Ну, будет теперь потеха! Он бежал!

XXV. Травля Невидимки

Сначала Кемп говорил слишком бессвязно, чтобы Эдай мог понять только что происшедшее с такой быстротой.

Она стояли на площадке. Кемп все еще держал на руке странные одежды Гриффина и торопливо рассказывал. Через некоторое время Эдай начал, однако, кое-что понимать.

– Он помешан, – говорил Кемп, – он бесчеловечен. Это один голый эгоизм. Ему дела нет ни до чего, кроме собственной выгоды и собственной безопасности. Нынче утром я выслушал целую историю самого грубого эгоизма. Он калечил людей. Будет убивать, если мы ему не помешаем. Создаст панику. Ничто его не остановит. Теперь он на воле – бешеный!

– Его надо поймать, – сказал Эдай. – Это несомненно.

– Но как? – воскликнул Кемп, и тотчас в голове его закишели планы: – Вам надо принять меры сейчас же: привлечь к этому делу все население, не дать Гриффину оставить наши места. Раз он бежит отсюда, он пойдет калечить и убивать по всей стране. Он мечтает о царстве террора! О царстве террора, слышите? Вам надо учредить надзор по всем железным дорогам, по всем проселкам, на всех пароходах. Войско должно помогать. Телеграфируйте о помощи. Единственное, что может его здесь задержать, это надежда выручить свои записные книги, которые он очень ценит. Я расскажу вам: в вашем полицейском участке содержится некий Марвел…

– Знаю, – сказал Эдай, – знаю. – Книги-то… Но ведь бродяга…

– Бродяга отрицает, чтобы они у него были, но он говорит, что они у него. Вы должны сделать так, чтобы не дать ему возможности ни питаться, ни спать, день и ночь весь край должен быть настороже. Пищу надо запирать и прятать, чтобы он не имел к ней доступа. Дома также запирать крепко-накрепко… Дай нам Бог холодные ночи и дожди!.. Вся округа должна тотчас приняться ловить его, ловить, пока не поймают. Говорю вам, Эдай, он – гибель и бедствие, он страшно опасен: если его не схватят и не запрут, один Бог знает, что может произойти. Страшно и подумать!

– Что же еще нам делать? – спросил Эдай. – Мне надо тотчас отправляться и начать все устраивать. Но почему бы и вам не пойти со мною? Да, пойдемте-ка! Пойдем и соберем нечто вроде военного совета, призовем на помощь Хоппса и железнодорожное начальство. Пойдемте и расскажите мне все по дороге. Что же еще мы можем сделать?.. Да бросьте эту дрянь!

Через минуту Эдай уже сходил с лестницы, а за ним Кемп. Они нашли наружную дверь отворенной, а за нею двух полицейских, глазевших в пустое пространство.

– Удрал, сэр, – сказал один из них.

– Нам тотчас нужно отправиться в центральное отделение, – сказал Эдай. – Сходите, кто-нибудь, за извозчиком и пошлите его нам навстречу, да поживее. Ну, Кемп, еще что же?

– Собак, – сказал Кемп, – достаньте собак: они его не видят, да чуют. Достаньте собак.

– Ладно, – сказал Эдай. – Это между нами, но тюремному начальству в Гальстиде известен один человек, у которого есть ищейки. Собак, значит. Еще что?

– Помните, – сказал Кемп, – его пища видна. Когда он поест, его пища видна, пока не усвоится организмом. Поевши, он должен прятаться. Надо искать везде, обыскивать каждый куст, каждый укромный уголок. И всякое оружие, все предметы, которые можно обратить в оружие, надо прятать. Подолгу носить с собою такие вещи он не может. Все, что может попасться ему под руку и чем он может драться, надо спрятать.

– И это ладно, – сказал Эдай. – Поймаем его, погодите!

– А по дорогам… – начал Кемп и запнулся.

– Ну? – сказал Эдай.

– Толченого стекла… Я знаю, это жестоко… Но подумайте только, что он может сделать!

Эдай со свистом втянул воздух между зубами.

– Это уж что-то того, – сказал он, – будто не по чести… Уж и не знаю, право… Велю все-таки приготовить, если он зайдет слишком далеко…

– Говорю ж я вам, он стал совсем бесчеловечен, – оказал Кемп. – Я также уверен, что он установит царство террора – когда оправится от волнения своего теперешнего побега, – как в том, что говорю с вами. Единственная наша надежда – опередить его. Он порвал все связи с людьми. Пусть кровь его падет на его собственную голову!

XXVI. Убийство УиКстида

Невидимка, должно быть, вырвался из дома Кемпа в состоянии слепого бешенства. Маленький ребенок, игравший у ворот, был поднят на воздух и брошен на землю с такой силой, что нога у него оказалась сломанной, после чего Невидимка исчез на несколько часов из области человеческого восприятия. Никто не знает наверняка, куда он девался и что он делал. Но легко вообразить себе, что он бежал по зною июльского полудня на холм и дальше, на открытые дюны, за Порт-Бордок, в отчаянии и бешенстве на свою превратную судьбу, и, усталый и измученный, нашел приют в кустарниках Гинтондина, где и укрылся, чтобы привести в порядок свои крушившиеся замыслы против рода человеческого. Вероятно, он именно там избрал себе приют, потому что там обнаружилось его присутствие часа в два того же дня зловеще-трагическим образом.

Нельзя с точностью определить, в каком он был в то время настроении и какие строил планы. Скорей всего, он был почти до экстаза взбешен предательством Кемпа, и хотя мы можем понять мотивы, которые повели к этому обману, но все же можем себе представить и злобу, возбужденную такой неожиданностью, и даже отчасти сочувствовать ей. Может быть, к нему вернулось нечто вроде того тупого недоумения, которое он испытал во время приключений в Оксфорд-стрит, так как на содействие Кемпа в своей зверской мечте о терроризации Вселенной он, по-видимому, возлагал большие надежды. Как бы то ни было, он исчез из сферы человеческих наблюдений около полудня, и ни одно живое существо не знает, что он делал до половины третьего. Для человечества это было, может быть, очень счастливо, но для него самого такое бездействие имело роковые последствия. В это время принялось за дело постепенно возраставшее количество людей, всюду рассеянных по округе. Утром Невидимка был еще просто сказкой, пугалом, к полудню, благодаря главным образом составленной в самых кратких выражениях прокламации Кемпа, он обратился уже в реального врага, которого следовало бить, схватить и уничтожить, и весь край начал снаряжаться с неимоверной быстротой. Даже в два часа Невидимка все еще мог спастись, забравшись в поезд железной дороги, но после двух часов это стало невозможным: пассажирские поезда всех линий на пространстве большего параллелограмма, между Саутгемптоном, Винчестером, Брайтоном, Хоршемом шли с запертыми дверями, а движение товарных поездов прекратилось почти совсем. По большому кругу миль в двенадцать, центром которого был Нордик, дороги и поля обходили кучки людей, человека по три, по четыре, с ружьями, дубинами и собаками.

Верховые полицейские ездили по окрестным проселкам, останавливаясь у каждого домика и предупреждая жителей, чтобы они запирали двери и, если не имеют оружие, – не выходили из дома, все школы были закрыты в три часа, и испуганные дети тесными кучками спешили домой.

Часа в четыре или пять указ Кемпа, правда подписанный Эдаем, был уже расклеен по всему околотку. В нем сжато, но ясно излагались все условия борьбы, необходимость не давать Невидимке возможности есть и спать, необходимость неусыпной бдительности и быстрых мер в случае, если обнаружатся какие-либо признаки его присутствия. Действия начальства были так быстры и решительны, всеобщая вера в это странное существо распространилась так скоро, что до наступления ночи вся страна, на протяжении нескольких сот квадратных миль, была приведена в самое напряженное осадное положение. И до наступления ночи, вдобавок, по всему перепуганному и насторожившемуся краю пронесся трепет ужаса, из шепчущих уст в уста, быстрая и определенная, распространилась всюду молва об убийстве мистера Уикстида.

Если верно наше предположение, что приютом Невидимке послужили кустарники близ Хинтондина, он, должно быть, вышел оттуда тотчас после полудня с каким-нибудь намерением, требовавшим оружия для своего исполнения. Какое это было намерение, мы знать не можем, но для меня, по крайней мере, кажется вполне доказанным, что железный прут был в руках Невидимки еще до встречи с Уикстидом.

Конечно, о подробностях этой встречи мы не можем сказать ничего достоверного. Она произошла на краю песчаной ямы, всего ярдах в двухстах от ворот лорда Бордока. Все указывает на отчаянную борьбу – притоптанная земля, многочисленные раны Уикстида, его сломанная трость, но что, кроме бешеной мании убийства, могло быть причиной нападения – невозможно себе представить. Теория сумасшествия кажется неизбежной. Мистер Уикстид был управляющий лорда Бордока, человек лет сорока пяти, сорока шести, самого безобидного нрава и вида, последнее в мире существо, способное возбудить против себя такого страшного врага. Против него-то Невидимка, по-видимому, и вооружился железным прутом, вырванным из сломанной загородки. Он остановил этого безобидного джентльмена, спокойно шедшего домой завтракать, напал на него, отнял у него его немудреные средства защиты, сломал ему руку, повалил его и размозжил ему голову.

Конечно, он должен был вынуть прут из загородки до встречи со своей жертвой, – вероятно, нес его с собою.

Кроме вышеизложенного, только две маленькие подробности бросают некоторый свет на это происшествие. Во-первых, то обстоятельство, что песчаная яма была не прямо по дороге мистера Уикстида домой, футов за двести в сторону. Во-вторых, рассказ одной маленькой девочки, шедшей после перемены в школу: по ее словам, она видела, как убитый «трусил» каким-то особенным образом по полю к песчаной яме. Как будто человек что-то преследовал на земле перед собою и время от времени тыкал в это преследуемое тростью. Девочка была последней, кто видел мистера Уикстида в живых. Пропавши у нее из виду, он шел на смерть, и борьба была скрыта от нее только купой буков да легкой неровностью почвы.

Такие обстоятельства, по крайней мере, в глазах пишущего эти строки, несомненно, уменьшают чудовищность убийства. Кажется весьма правдоподобным, что Гриффин взял железный прут в качестве оружия, но без определенного намерения употребить его на убийство. Тут мог появиться Уикстид и заметить странную палку, неизвестно почему двигавшуюся по воздуху. Вовсе не думая о Невидимке – Порт-Бордок оттуда милях в двадцати, – он мог пойти вслед за палкой. Весьма возможно, что он никогда даже не слыхивал о Невидимке. Легко представить себе, что Невидимка улепетывал себе потихоньку, боясь обнаружить свое присутствие в околотке, а Уикстид, взволнованный и заинтересованный, преследовал необъяснимо двигавшийся предмет и, наконец, ударил по нему.

Конечно, Невидимка при обыкновенных обстоятельствах мог без труда обогнать своего пожилого преследователя, но поза, в которой нашли тело Уикстида, показывает, что он имел несчастие загнать свою добычу в угол между густою порослью крапивы и песчаной ямой. Для тех, кто знает удивительную раздражительность Невидимки – заключение этой встречи представить нетрудно.

Но все это одни догадки. Единственные несомненные факты – так как на рассказы детей вполне полагаться не следует, – это обнаружение тела убитого Уикстида и окровавленного железного прута, валявшегося в крапиве. То, что прут был брошен Гриффином, показывает, что в волнении, овладевшим им в эту минуту, он забыл свой первоначальный план, если такой план и существовал действительно. Конечно, Невидимка был большой эгоист и человек бессердечный, но вид его жертвы, его первой жертвы, окровавленной и жалкой, беспомощно валявшейся у его ног, мог пробудить в нем раскаяние, в котором могли потонуть на минуту всякие, какие бы ни были у него, планы.

После убийства мистера Уикстида он, по-видимому, бежал по дороге к дюнам. Рассказывают, что двое рабочих в поле у Ферн-Боттома слышали какой-то голос. Голос этот выл и хохотал, рыдал и стонал, а временами и вскрикивал. Странный, должно быть, был голос. Он пронесся по клеверному полю и замер по направлению к дюнам.

В это время Невидимка уже знал, вероятно, как быстро воспользовался Кемп под секретом сообщенными ему сведениями. Он нашел уже все двери запертыми, бродя вокруг железнодорожных станций и заглядывая в гостиницы, наверное, прочел развешенные всюду объявления и понял, какая на него устраивалась облава. С наступлением вечера поля усеялись группами людей и огласились лаем собак. Охотники на человека получили особые инструкции, как помогать друг другу в случае встречи с врагом. Но от всех них он увернулся. Нам понятно отчасти его бешенство, которое не уменьшалось, вероятно, и тем обстоятельством, что он сам доставил сведения, так безжалостно употреблявшиеся теперь против него. В этот день, по крайней мере, он пал духом: почти целые сутки, за исключением встречи с Уикстидом, его травили. Ночью он, вероятно, поел и поспал, так как к утру оправился и опять стал самим собою, – сильным и деятельным, гневным и злобным, готовым к своей последней великой борьбе против мира.

XXVII. Осада дома Кемпа

Кемп прочел странное послание, написанное карандашом на засаленном клочке бумаги.

«Вы были удивительно энергичны и умны, – стояло в письме, – хотя что вы этим выиграете – я не могу себе представить. Вы против меня. Вы травили меня целый день и старались не дать мне отдыха ночью. Нo я ел вопреки вам, спал вопреки вам, и игра еще только начинается. Ничего не остается, кроме установления террора. Объявляю вам о его первом дне. Порт-Бордок отныне уже не под властью королевы, скажите это вашему полковнику и полиции и всем, – он под моею властью, – под властью террора! Нынешнее число – Первое число первого года новой эры – эры Невидимки. Я – Невидимка Первый. Сначала правление мое будет милостиво. В первый день будет всего одна казнь, ради примера, казнь человека, имя которому – Кемп. Сегодня его настигает смерть. Пусть запирается, пусть прячется, пусть окружит себя стражей, пусть закует себя в броню – смерть, невидимая смерть идет к нему. Пусть принимает меры предосторожности, это произведет впечатление на мой народ. Смерть двинется из почтового ящика нынче в полдень. Письмо будет положено перед самым приходом почтальона – и добрый путь. Игра начинается. Смерть идет к нему. Не помогай ему, народ мой, чтобы и тебя не постигла смерть. Сегодня Кемп умрет».

Кемп дважды перечел это письмо.

– Это не мистификация, – сказал он. – Это его голос! И он не шутит.

Он перевернул свернутый листок и увидал на стороне адреса штемпель Хинтондин и прозаическую прибавку: «Уплатить 2 пенса».

Кемп медленно встал с места, оставив завтрак неоконченным, письмо пришло в час, – и пошел в кабинет. Он позвонил экономке, велел ей тотчас обойти весь дом, осмотреть все задвижки на окнах и запереть ставни, ставни в кабинете затворил сам, вынул из запертого ящика в спальне маленький револьвер, тщательно осмотрел его и положил в карман куртки. Потом написал несколько коротких записок, между прочим полковнику Эдаю, и поручил служанке отнести их, дав ей при этом подробные инструкции о способе выйти из дома.

– Опасности нет, – сказал он и прибавил про себя: «для вас».

Окончив все это, он задумался, потом вернулся к остывающему завтраку. Он ел с перерывами, впадая в глубокое раздумье, и, наконец, ударил кулаком по столу.

– Мы поймаем его! И приманкой буду я. Он зашел слишком далеко.

Кемп поднялся в бельведер, тщательно затворяя за собой все двери.

– Это игра, – сказал он, – игра странная, но все шансы за меня, мистер Гриффин, несмотря на вашу невидимость и ваш задор, Гриффин, contra mundum, что и говорят…

Он посмотрел в окно на раскаленный косогор.

– Ведь каждый день ему надо добывать себе пищу, – ну, не завидую! А правда ли, что прошлую ночь он спал? Где-нибудь, под открытым небом, чтобы никто не мог на него споткнуться. Хорошо, чтобы начались холода и слякоть, вместо жары-то… А ведь он, может быть, следит за мной и в эту самую минуту.

Кемп подошел ближе к окну и вдруг отскочил в испуге: что-то крепко стукнуло в стену над косяком.

– Однако, нервный же я! – проговорил он про себя, но снова подошел к окну не ранее как минут через пять.

– Воробьи, должно быть, – сказал он.

Вскоре у наружной двери послышался звонок. Кемп сошел вниз, отодвинул болты, отпер дверь, осмотрел цепь, поднял ее и, не показываясь, тихонько отворил. Его приветствовал знакомый голос. Это был Эдай.

– На вашу горничную напали, Кемп, – сказал он сквозь дверь.

– Что вы! – воскликнул Кемп.

– Отняли у нее вашу записку… Он где-нибудь близко. Впустите меня.

Кемп снял цепь, и Эдай протиснулся кое-как в узенькую щелку и стоял теперь в передней, с большим облегчением глядя, как Кемп снова запирал дверь.

– Записку вырвали у нее из рук. Страшно ее напугали… Теперь она в участке: истерика. Он тут где-нибудь… Что вы писали мне?

Кемп выругался.

– И я-то дурак, – сказал он, – мог бы догадаться: отсюда до Хинтондина меньше часа ходьбы. Поспеть!

– В чем же дело? – спросил Эдай.

– Вот посмотрите!

Кемп повел Эдая в кабинет и показал письмо Невидимки. Эдай прочел его и тихонько свистнул.

– А вы что же?

– Предложил ловушку, как идиот, – сказал Кемп, – и предложение послал с горничной. Прямо ему.

– Он удерет, – сказал Эдай, выждав, пока Кемп отвел душу крепкими ругательствами.

– Ну, нет, – сказал Кемп.

Сверху донесся оглушительный грохот разбитого стекла. Полковник приметил серебряный блеск маленького револьвера, торчавшего из кармана Кемпа.

– Это окно наверху, – сказал Кемп и первый стал подниматься по лестнице.

При входе в кабинет они увидели два разбитых окна, пол, заваленный осколками, большой булыжник на письменном столе и остановились на пороге, глядя на все это разрушение. Кемп опять выругался, и в эту минуту третье окно лопнуло с залпом пистолетного выстрела, с минуту повисело в звездообразных трещинах и трепещущими, зазубренными треугольниками грохнулось на пол.

– Это для чего? – спросил Эдай.

– Для начала, – сказал Кемп.

– А влезть сюда нельзя?

– Даже кошке, – сказал Кемп.

– Ставень нет?

– Здесь нет. Во всех нижних комнатах… Ого!

Ба-бах! Снизу послышался треск досок под тяжелым ударом.

– Черт бы его подрал! Это должно быть… Да, это одна из спален. Он хочет обрушить весь дом. Дурак! Ставни закрыты, и стекло будет сыпаться наружу. Он изрежет себе ноги.

Еще окно известило о своем разрушении. Кемп и Эдай в недоумении стояли на площадке.

– Вот что, – сказал полковник, – дайте-ка мне палку или что-нибудь такое, я схожу в участок и велю привести собак. Тогда конец ему!

Вылетело еще окно.

– У вас нет револьвера? – спросил Эдай.

Кемп сунул руку в карман и остановился в нерешимости.

– Нет… лишнего.

– Я принесу его назад, – сказал Эдай. – Вы здесь в безопасности.

Кемп, стыдясь своего минутного отступления от истины, подал ему оружие.

Пока они в нерешимости стояли в зале, одно из окон в спальне первого этажа загремело и разлетелось вдребезги. Кемп пошел к двери и начал как можно тише отодвигать болты. Лицо его было немного бледнее обыкновенного.

– Выходите сразу, – сказал Кемп.

Еще минута, и Эдай был уже за порогом, и болты вдвигались в скобки. С минуту он колебался – стоять спиной к двери было спокойнее, потом зашагал прямо и твердо вниз по ступеням, прошел луг и подошел к воротам. По траве будто пробежал ветерок, что-то зашевелилось совсем рядом.

– Погодите минуту, – сказал голос.

Эдай остановился как вкопанный и крепче сжал в руке револьвер.

– Что, – сказал Эдай, бледный и угрюмый, и все нервы его напряглись.

– Попрошу вас вернуться в дом, – сказал голос так же угрюмо и напряженно, как говорил сам полковник.

– Очень сожалею, – сказал Эдай немного хрипло и провел языком по засохшим губам.

Голос был у него слева. «Что если попытать счастья, – броситься вправо?» – думал он.

– Зачем вы идете? – спросил голос.

Оба они сделали быстрое движение, и в раскрытом кармане полковника сверкнуло солнце. Эдай отказался от своего намерения и задумался.

– Куда я иду, – проговорил он медленно, – это дело мое.

Не успел он выговорить этих слов, как за шею его схватила рука, в спину уперлось колено и он шлепнулся навзничь. Кое-как вытащив револьвер, он выстрелил нелепейшим образом, после чего его ударили в лицо и вырвали револьвер. Он сделал напрасную попытку ухватить скользкую ногу, попробовал встать и упал снова.

– Черт! – сказал Эдай.

Голос захохотал.

– Я бы убил тебя, кабы не было жаль пули, – сказал он.

Эдай увидел револьвер, направленный на него и висевший в воздухе футах в шести.

– Ну? – сказал он.

– Вставай, – сказал голос.

Эдай встал.

– Слушай! – сказал голос и продолжал повелительно: – Не пробуй со мной никаких штук. Помни, что твое лицо мне видно, а тебе мое – нет. Ты должен вернуться назад в дом.

– Он меня не впустит, – сказал полковник.

– Это очень жаль, – сказал Невидимка, – к тебе я никакого зла не питаю.

Эдай снова облизнул губы. Он оторвал глаза от дула револьвера, увидел вдали море, очень темное и очень синее под полуденным солнцем, гладкие, зеленые дюны, белые утесы на верху горы, многолюдный город, – и жизнь вдруг показалась ему прекрасной. Взгляд его вернулся к маленькой металлической вещице, висевшей в воздухе за шесть футов между небом и землей.

– Что ж мне делать? – спросил он угрюмо.

– А мне что? – спросил Невидимка. – Тебе помогут. Возвращайся домой, больше ничего не нужно.

– Попробую… Обещаешь ли ты, если он впустят меня, не вламываться в дверь?

– С тобой мне незачем ссориться, – сказал голос.

Выпустив Эдая, Кемп поспешил наверх, на четвереньках прополз среди разбитого стекла к окну кабинета и осторожно заглянул за подоконник, он увидел полковника, беседовавшего с пустотой.

– Что ж он не стреляет? – шепнул про себя Кемп.

Тут револьвер немного двинулся и засверкал на солнце. Заслонив глаза от света, Кемп попытался проследить движение ослепительного луча.

– Сомнений нет, – сказал он. – Эдай отдал револьвер.

– Обещай не вламываться в дверь, – говорил между тем Эдай. – Не злоупотребляй своей удачей… Уступи что-нибудь и мне.

– Ступай в дом. Говорю прямо: я не обещаю ничего.

Эдай, казалось, вдруг решился. Он повернул к дому и медленно пошел, заложив руки на спину. Кемп в недоумении следил за ним. Револьвер исчез, опять блеснул на мгновение, опять исчез и показался, наконец, в виде темной точки, следовавшей за Эдаем.

Тут вдруг все пошло очень быстро. Полковник отскочил назад, обернулся, хотел схватить маленький темный предмет, не поймал его, вскинул руки и упал лицом вниз, оставив за собой маленький синий дымок. Выстрела Кемп не слышал. Эдай задергался в судорогах, приподнялся на одну руку, упал и затих.

Кемп постоял некоторое время, пристально глядя на небрежно-спокойную позу Эдая. День был жаркий и безветренный – казалось, в целом мире не шевелилось ничто, кроме двух желтых бабочек, гонявшихся круг за другом в кустарниках, между домом и воротами.

Полковник лежал на траве у ворот. Шторы во всех виллах по холму были спущены, но в одной маленькой зеленой беседке виднелась белая фигура спавшего старика. Кемп осмотрел окрестности дома, ища глазами револьвер, но он исчез. Глаза Кемпа снова вернулись к Эдаю. Потеха начиналась не на шутку.

Тут у наружной двери поднялся стук и звон, вскоре ставшие оглушительными, но, по полученным от Кемпа инструкциям, прислуга заперлась по своим комнатам. Затем наступило молчание. Кемп прислушивался и временами заглядывал украдкой в разбитые окна. Он вышел на лестницу, тревожно насторожившись, постоял там, прошел в спальню, где взял кочергу, и снова отправился осматривать внутренние затворы окон в низшем этаже. Все было крепко и надежно. Он вернулся в бельведер. Полковник все так же неподвижно лежал у края песчаной дорожки.

По дороге мимо вилл шли горничная и двое полицейских.

Все молчало, точно умерло. Трое людей продвигались, казалось Кемпу, необыкновенно медленно. Он соображал, что делает теперь его противник.

Вдруг он вздрогнул: внизу раздался треск. Сначала Кемп колебался, потом спустился вниз. Весь дом огласился резкими ударами – что-то рубили. Слышался треск расщепляемого дерева и звон железных задвижек на ставнях. Кемп повернул ключ и открыл дверь в кухню. Как раз в эту минуту разрубленные и расщепленные ставни полетели в комнату. Кемп остановился как вкопанный: кроме одной перекладины, рама была еще цела, – но в ней остались только одни маленькие зубчики стекла. Ставни были разломаны топором, и теперь топор со всего размаха бил по раме и железной решетке, защищавшей окно. Но вдруг он шмыгнул в сторону и пропал.