Текст книги "Сборник фантастики. Золотой фонд"

Автор книги: Артур Конан Дойл

Соавторы: Герберт Джордж Уэллс,Амброз Бирс,Роберт Стивенсон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 50 страниц)

Кемп увидел, как лежавший на тропинке за окном револьвер прыгнул кверху, и едва он успел отскочить, как раздался выстрел, который запоздал на какую-нибудь секунду, – и щепка от края затворявшейся двери пролетела над головой Кемпа. Он захлопнул и запер дверь и, стоя за нею, слышал хохот и крики Гриффина. Затем удары топора вместе с треском разрубленного и расщепленного дерева возобновились с новой силой.

Кемп стоял в коридоре и старался думать. Еще минута – и Невидимка будет в кухне. Дверь задержит выстрел очень ненадолго, и тогда… В наружную дверь опять позвонили. Наверное, полицейские. Кемп выбежал в переднюю, отнял цепь и, отодвинув болты, окликнул горничную, не выпуская из рук цепи. Затем все трое пришедших кучей ввалились в дом, и Кемп опять захлопнул дверь.

– Невидимка, – проговорил Кемп. – У него револьвер. Осталось два заряда… Убил Эдая… то есть выстрелил в него… Видели – на лугу? Он там.

– Кто? – спросил один из полицейских.

– Полковник, – сказал Кемп.

– Мы прошли через задний ход, – сказала горничная.

– Что это за шум? – спросил полицейский.

– Он в кухне или скоро там будет. Нашел топор…

Вдруг весь дом загудел оглушительными ударами – Невидимка бил по кухонной двери. Горничная покосилась на кухню и юркнула в столовую. Кемп спокойно старался объяснить положение. Они услышали, как упала внутрь кухонная дверь.

– Сюда! – крикнул Кемп, объятый лихорадочной деятельностью, и толкнул полицейского в дверь столовой.

– Кочергу!

И Кемп бросился к камину. Принесенную с собой кочергу он отдал одному полицейскому, кочергу из столовой другому и вдруг отскочил назад. «Оп-ля!» крикнул первый полицейский и, приловчившись, попал в топор кочергою. Пистолет выпалил предпоследним своим зарядом и прорвал драгоценного Сиднея Купера. Как будто отмахиваясь от осы, второй полицейский ударил по маленькому темненькому предмету, и он со звоном полетел на пол.

Горничная вскрикнула, как только началась суматоха, покричала с минуту у камина и бросилась распахивать ставни, думая, вероятно, спастись в разбитое окно.

Топор выбрался в коридор и остановился фута на два от пола. Слышно было тяжелое дыхание Невидимки.

– Эй вы, отойдите прочь! – сказал он. – Мне нужен только Кемп.

– А нам нужен ты!

И первый полицейский, быстро шагнув вперед, ударил кочергой в сторону слышавшегося голоса: но Невидимка, вероятно, успел увернуться, и кочерга попала в стойку для зонтиков.

Полицейский едва устоял на ногах, ошеломленный силой собственного удара, и в ту же минуту топор стукнул его по голове, приплюснув каску, и он кубарем вылетел на кухонную лестницу.

Но второй полицейский прицелился кочергой за топор и попал во что-то мягкое, что-то щелкнуло, раздался громкий крик боли, и топор упал на пол. Полицейский опять ударил по пустоте и не попал ни во что, он наступил на топор и ударил еще раз, потом встал, держа кочергу на плече, и весь насторожился, пытаясь уловить какое-нибудь движение.

Он услышал стук окна в столовой и быстрые шаги. Товарищ его приподнялся и сел, кровь текла у него по виску.

– Где он?

– Не знаю… Я попал в него. Стоит где-нибудь в передней, если только не прокрался мимо тебя. Доктор Кемп!.. Сэр!

Второй полицейский с трудом поднялся на ноги. Вдруг с кухонной лестницы донеслось осторожное шлепанье босых ног. «Ух!» – и первый полицейский швырнул на лестницу кочергою. Она разбила маленькую газовую лампу.

Он бросился было вдогонку Невидимке, но раздумал и вошел в столовую.

– Доктор Кемп… – начал он и запнулся. – Доктор Кемп – герой, – сказал в ответ на взгляд, который товарищ бросал ему через плечо.

Оно столовой было открыто настежь: ни горничной, ни Кемпа не было видно.

Мнение второго полицейского о докторе Кемпе было изложено им в весьма определенных и энергичных выражениях.

XXVIII. Травля охотника

Мистер Хилас, владелец ближайшей от Кемпа виллы, спал в своей беседке, когда началась осада дома мистера Кемпа. Мистер Хилас был из того крепкоголового большинства, которое отказывалось верить «всему этому вздору насчет человека-невидимки». Жена его, однако, как ему довелось впоследствии припомнить, вздору этому верила. Он, как ни в чем не бывало, вышел в сад гулять и по своей многолетней привычке заснул в два часа, проспал все время, пока происходило битье окон, и вдруг проснулся со странной уверенностью, что что-то неладно. Взглянув на дом Кемпа, протер глаза и опять взглянул. Потом спустил ноги на землю и сел прислушиваясь. Помянул черта, но странное зрелище не исчезало: дом имел такой вид, как будто его забросили уже давным-давно, после страшного погрома – все окна были разбиты и все они, кроме окон в кабинете бельведера, «ослепли» от закрытых внутри ставней.

– Готов поклясться, что все было благополучно, – он взглянул на часы, – каких-то двадцать минут назад.

До него доносились издали мерные удары и звон стекла. Мистер Хилас сидел, в изумлении разинув рот, как вдруг случилось нечто еще более странное: ставни в столовой распахнулись, в окне появилась горничная, одетая как будто для прогулки и отчаянно старавшаяся поднять раму. Вдруг позади нее показался еще кто-то, помогавший ей – это был сам доктор Кемп! Еще минута, – и окно открылось, горничная вылезла из него, бросилась бежать и исчезла в кустах. Мистер Хилас встал, издавая неопределенные и страстные восклицания по поводу всех этих удивительных событий. Он видел, как Кемп влез на подоконник, выпрыгнул из окна и почти тотчас мелькнул в кустах. Бежал Кемп скрючившись, как будто стараясь, чтобы его не увидели, исчез за кустом, показался опять, перемахнул через забор, выходивший на открытые дюны, в одно мгновение и, сломя голову, понесся вниз по косогору к мистеру Хиласу.

– Боже мой! – воскликнул пораженный некой мыслью мистер Хилас. – Это все тот же скотина Невидимка! Значит, все рассказанное, в конце концов, правда!

Для мистера Хиласа подумать значило действовать: его кухарка, наблюдая за хозяином из окна в верхнем этаже, с удивлением увидела, что он помчался к дому со скоростью добрых десяти миль в час.

Началось хлопанье дверей, звон колокольчиков и дикий рев мистера Хиласа:

– Заприте двери, запирайте окна, заприте все! Невидимка идет!

Тотчас весь дом наполнился криками, приказаниями и топотом бегущих ног. Мастер Хилас самолично поспешил затворить французские окна на веранду, и в эту самую минуту из-за забора показались солома, плечи и колено доктора Кемпа. Еще минута – и Кемп продрался сквозь грядку спаржи и летел по лужайке к дому.

– Нельзя, – сказал мистер Хилас, задвигая болты. – Очень сожалею, если они гонятся за вами, но войти вам нельзя.

К стеклу прижалось ужасное лицо Кемпа, он попеременно стучал в окно, то в бешенстве тряс раму. Видя, что усилия его бесплодны, он пробежал по веранде, спрыгнул с нее и начал барабанить в заднюю дверь. Потом обежал вокруг дома к фасаду и выскочил на дорогу. И едва успел он исчезнуть из поля зрения мистера Хиласа, все время смотревшего в окно с искаженным от страха лицом, как спаржу затоптали невидимые ноги. Тут мистер Хилас поспешил наверх – продолжение охоты он не видел, но, проходя мимо окна, на лестнице слышал, как хлопнула боковая калитка.

Выскочив на горную дорогу, Кемп, естественно, побежал по ней вниз, и, таким образом, ему пришлось собственной персоной проделать то самое упражнение, за которым он следил столь критическим взором из окна бельведера четыре дня назад. Для человека, не получившего никакой спортивной подготовки, он бежал хорошо и, хотя лицо его было бледно и мокро, до последней минуты сохранял полное хладнокровие. На бегу он широко расставлял ноги и, когда попадались неудобные места – кучи острых камней или ярко блестевшего на солнце битого стекла, – ступал прямо по ним, предоставляя невидимым босым ногам выбирать путь по своему усмотрению. В первый раз в жизни Кемп открыл, что дорога по холму удивительно длинна и утомительна, что предместья города там, внизу, у подножия холма начинаются необыкновенно далеко, и что бег – самый тяжелый и медлительный способ передвижения. Все эти мрачные виллы, спавшие под полуденным солнцем, казались наглухо запертыми и заколоченными. Конечно, они были заперты и заколочены по его собственному совету, но все же хозяева их могли бы предвидеть возможность какого-нибудь подобного случая.

Но вот на горизонте начал подниматься город, море исчезло за ним, и народ внизу зашевелился. К подножию холма подъезжала конка. Далее был полицейский участок. Но что ж это сзади? Неужели шаги? У-ух!

Снизу на него глазел народ, двое или трое людей куда-то побежали. Дыхание разрывало ему грудь. Теперь конка была совсем близко, и «Веселые крикетисты» шумно запирали свои двери. За станцией конки были навалены столбы и высились кучи песка – там шли канализационные работы.

Сначала у Кемпа мелькнула мысль прыгнуть в конку и запереть двери, но потом он решил лучше добраться до полиции. Еще минута – и он миновал «Веселых крикетистов» и очутился уже на улице среди людей.

Кучер конки и его помощник, изумленные такой поспешностью, смотрели на него во все глаза, стоя рядом с распряженными лошадьми. Чуть дальше, над кучами песка торчали удивленные физиономии матросов.

Кемп несколько замедлил было шаг, но едва услышал позади быстрое шлепанье ног преследователя, припустил опять.

– Невидимка! – крикнул он матросам, неопределенным жестом показывая назад и по счастливому вдохновению перескакивая канаву, так что между ним и неприятелем очутилась целая группа рабочих. Тогда, бросив мысль о полиции, он повернул в переулок, стремглав пролетел мимо телеги зеленщика, приостановился на десятую долю секунды у дверей колониальной лавочки и помчался по бульвару, опять-таки выходящему на Хилл-стрит. Двое или трое игравших там детей с криком разбежались при его появлении, стали растворяться двери и окна, и испуганные матери начали изливать свои чувства. Он снова выскочил на Хай-стрит, ярдов за триста от станции конно-железной дороги, и тотчас заметил там какую-то суматоху и гвалт.

Он взглянул вверх по улице к холму. В каких-нибудь двенадцати ярдах бежал огромный матрос, громко и отрывочно ругался и отчаянно махал заступом: по пятам несся, сжав кулаки, кондуктор конки. Подальше за ними следовало еще несколько громко кричавших и что-то бивших на бегу людей. По дороге с холма к городу сбегался народ, и Кемп заметил человека, вышедшего из лавки с палкой в руке.

– Держи, держи его! – крикнул кто-то.

Кемп понял изменившиеся условия травли, остановился и посмотрел кругом, едва переводя дух.

– Он здесь, где-то совсем близко! – крикнул он. – Станьте в ряд поперек…

От мощного удара в ухо он зашатался, стараясь обернуться к Невидимке и с трудом устояв на ногах, ударил по пустому пространству и полетел на землю, сшибленный с ног оглушительной пощечиной. Еще минута, и в грудь ему уперлось колено, а в горло влепились две разъяренных руки, но одна из них была слабее другой. Кемп схватил их за кисти, раздался громкий крик боли, и над головой у Кемпа свистнул заступ матроса, ударивший во что-то мягкое. На лицо Кемпа упали капли. Руки, державшие его за горло, вдруг ослабели, он высвободился судорожным усилием, вцепился в бессильное плечо и навалился на невидимое, у самой земли придерживая невидимые локти.

– Поймал, – взвизгнул Кемп. – Помогите, помогите, держите!.. Свалил!.. Держите ноги!..

Еще секунда – и на место драки ринулась толпа, и если бы на дороге случился посторонний зритель, он мог бы подумать, что тут происходила какая-нибудь дикая игра. После крика Кемпа никто уже более не кричал, слышалась только удары, топот и пыхтение.

Страшным усилием Невидимка поднялся на ноги. Кемп висел у него на груди, как собака на олене, и дюжина рук цеплялись и рвали пустоту. Кондуктор конки поймал шею и свалил его опять, и опять вся куча дерущихся людей закопошилась на земле. Боюсь, что побои были жестокие. Потом вдруг раздался дикий вопль: «Пощадите! Пощадите!» и быстро замер в каком-то задавленном звуке.

– Оставьте, болваны! – глухо крикнул Кемп, и вся дюжая толпа подалась и заколыхалась. – Он ранен, говорю ж я вам! Прочь!

После краткой борьбы удалось кое-как очистить свободное место, и посреди круга сплотившихся, напряженных лиц показался доктор, стоявший на коленях как будто в воздухе и придерживавший на земле невидимые руки. За ним полицейский держал невидимые ноги.

– Не выпущай! – крикнул огромный матрос, махая окровавленным доступом. – Прикидывается!

– Не прикидывается, – сказал доктор, осторожно поднимая колено. – Я подержу его.

Лицо у доктора было разбито и уже начинало краснеть, говорил он с трудом, потому что из губы текла кровь, он высвободил одну руку и ощупывал невидимое лицо.

– Рот весь мокрый, – сказал он. – Боже праведный!

Доктор вдруг поднялся и встал на колени рядом с незримою вещью. Вокруг началась давка и толкотня, слышался топот вновь прибывавших и присоединявшихся к тесной толпе людей. Из домов выходили. Двери «Веселых крикетистов» вдруг отворились настежь. Говорили очень мало. Кемп водил рукою по воздуху, как бы отыскивая что-то.

– Не дышит, – сказал он. – Не слышу сердца. Бок… О, Господи!

Старуха, выглядывавшая из-под локтя огромного матроса, вдруг громко вскрикнула.

– Глядите! – сказала она и протянула вперед морщинистый палец.

И, взглянув по тому направлению, куда она показывала, все увидели тонкую и прозрачную, будто сделанную из стекла, – так что можно было рассмотреть все жилы и кости, – неподвижную, бессильно повисшую руку. Она туманилась и мутнела на их глазах.

– Ого! – крикнул полицейский. – Вот и ноги стали появляться!

И так, начиная с рук и ног и медленно расползаясь по членам до жизненных центров тела, продолжался этот странный переход к видимой телесности. Это было похоже на медленное распространение яда. Прежде всего появлялись тонкие белые жилки, дававшие как бы слабый очерк органа, затем стекловидные кости и сложные артерии, затем мясо и кожа, сначала в виде легкого тумана, но быстро тускневшие и плотневшие. Вскоре стало видно раздавленную грудь и плечи, и тонкий очерк осунувшегося, разбитого лица.

Когда, наконец, толпа дала Кемпу встать на ноги, на свободном пространстве посредине обнаружилось распростертое на земле голое и жалкое тело молодого человека, лет тридцати, избитое и искалеченное. Брови и волосы у него были белые, не седые, как у стариков, а белые как у альбиноса, глаза – красные как гранаты. Руки были судорожно стиснуты, глаза раскрыты, на лице застыло выражение гнева и ужаса.

– Закройте ему лицо! – крикнул кто-то. – Ради Бога, закройте ему лицо!

Его покрыли простыней, которую кто-то принес из «Веселых крикетистов», и внесли в дом.

Вот так, на грязной постели, в убогой, полутемной конуре, среди невежественной, возбужденной толпы окончил в невыразимом бедствии свою странную и ужасную карьеру Гриффин, первый из людей ставший невидимым, Гриффин, самый даровитый физик, какого когда-либо видел свет.

Эпилог

Так заканчивается история странной и злой судьбы Невидимки. Если вы хотите узнать о нем еще что-нибудь, ступайте в маленькую гостиницу близ Порт-Стоу и поговорите с хозяином. Вывеска этой гостиницы – пустая доска, где изображена к одном углу шляпа, в другом сапоги, а название ее стоит в заголовке этой книги. Хозяин – низенький и толстенький человечек с цилиндрическим носом, щетинистыми волосами и спорадическим румянцем лица. Пейте не скупясь, и он, не скупясь, расскажет вам все, что случилось с ним после описанных выше событий, расскажет и о том, как суд старался «облапошить» его, отобрав найденные у него деньги.

– Как увидали они, что деньги-то совсем неизвестно чьи, так и стали, – черт бы их побрал! – на то сворачивать, будто я – все равно, как клад. Ну, какой же я клад, посудите сами! Потом один барин давал мне по гинее в вечер, чтобы я рассказывал все, как было, в одном увеселительном собрании. «Так, говорит, своими словами рассказывай, только одного не поминай».

Если же вы захотите сразу прервать поток его воспоминаний, – стоит только спросить, не были ли замешаны в деле какие-то рукописные книги. Он согласится, что были, и начнет объяснять вам, что и теперь многие воображают, будто они у него, но помилуйте, что вы это! – у него их нет.

– Их взял и упрятал куда-то сам Невидимка, еще когда я в Порт-Стоу удрал. Что они у меня, – это все выдумки мистера Кемпа.

Затем он впадает в задумчивость, наблюдает за вами украдкой, с беспокойством теребит очки и, наконец, уходит из-за прилавка.

Он – холостяк, испокон века имел наклонность к холостой жизни, и в доме нет ни одной женщины. Внешним образом он застегивается, – чего требует его положение, – но в более существенных и интимных пунктах своего туалета, в деле помочей, например, все еще обращается к бечевкам. В занятии своем он не обнаруживает большой предприимчивости, но в заведении его царит необыкновенный порядок. Движения хозяина медленны, и он частенько задумывается. В деревне ему приписывают большой ум и самую почтенную скаредность, а относительно знания дорог в южной Англии он заткнет за пояс самого Кобета.

В воскресенье, по утрам, каждое воскресенье круглый год, пока он заперт от внешнего мира, и каждый вечер, после десяти часов, он уходит в свою маленькую гостиную, неся с собою стакан джина, слегка разбавленного водой, ставит его на стол, запирает дверь, задергивает шторы и даже заглядывает под стол. Затем, убедившись в своем полном одиночестве, отпирает шкаф, ящик в шкафу и отделение этого ящика и вынимает оттуда три тома в коричневых кожаных переплетах, которые и выкладывает торжественно на середину стола. Переплеты истрепаны и подернуты зеленой плесенью, так как книги однажды ночевали в канаве, некоторые страницы совсем смыла грязная вода. Хозяин садится и кресло и медленно набивает длинную глиняную трубку, пожирая глазами книги. Потом он тянет к себе одну из них, открывает ее и глубокомысленно перевертывает страницы то с начала, то с конца.

Брови его сдвинуты, и губы усиленно двигаются.

– Шесть, маленькое два повыше, крестик… и закорючка. Ну и голова же была, нечего сказать!

Через некоторое время внимание его ослабевает, он откидывается на спинку кресла и щурится сквозь дым в глубину комнаты, на невидимые простому глазу предметы.

– Сколько тайн, – говорит он, – сколько самых диковинных тайн! Стоит мне одолеть их, и… Господи ты боже мой! Я бы не так, как он… А просто бы…

Он затягивается трубкой и погружается в мечты или, вернее, в единую, чудесную мечту всей его жизни. И, несмотря на все непрестанные усилия Кемпа, ни одно человеческое существо, кроме хозяина, не знает, куда делись все эти книги вместе со скрытой в них тайной невидимости и множеством других удивительных тайн.

И никто не узнает этого до самой его смерти.

Амброз Бирс

На мосту через Совиный Ручей

I

На железнодорожном мосту, где-то посреди Северной Алабамы, стоял мужчина. Он смотрел себе под ноги, на быстрый поток воды двадцатью футами ниже. Руки его были связаны за спиной. Шею стягивала веревочная петля. Другой ее конец был закреплен на массивной поперечной балке у него над головой, но натянуть ее не успели, и веревка провисала почти до его колен. Несколько досок, брошенных на поперечные распорки, на которых были уложены рельсы железной дороги, образовывали шаткий настил – общий для него и его палачей, двоих рядовых армии федералов и командовавшего ими сержанта, который в мирной жизни, скорее всего, был помощником шерифа. Чуть поодаль на том же импровизированном эшафоте стоял офицер в мундире. Он был вооружен и, судя по нашивкам, имел чин капитана. На обоих концах моста вытянулись в струнку часовые с ружьями в положении «на караул», то есть держали их над левым плечом, в согнутой под прямым углом и прижатой к груди руке – поза напряженная и торжественная, требующая неестественно выпрямленного туловища. Очевидно, в обязанности часовых не входило наблюдение за тем, что происходит посреди моста: оба попросту преграждали доступ на него.

Перед одним из часовых никого видно не было, железная дорога примерно на сотню ярдов убегала в лес и делала поворот, скрываясь за деревьями. Вне всякого сомнения, где-то там располагался сторожевой аванпост. А вот с противоположной стороны раскинулось открытое пространство – пологий откос упирался в деревянный частокол с прорубленными в нем бойницами для стрельбы из ружей и единственной амбразурой, из которой торчало жерло медной пушки, глядящей на мост. На склоне, примерно посередине между мостом и фортом, расположились зрители – выстроившаяся в шеренгу рота пехотинцев в положении «вольно»: они стояли, уперев приклады ружей в землю, наклонив стволы к правому плечу и придерживая руками цевье. На правом фланге шеренги лейтенант картинно опирался обеими ладонями на эфес сабли, воткнутой в землю. За исключением четверых людей на мосту, никто не двигался.

Солдаты с каменными, ничего не выражающими лицами угрюмо наблюдали за происходящим. Часовых, охранявших оба берега, можно было принять за статуи, служившие украшениями моста, настолько неподвижными они казались. Капитан застыл со скрещенными на груди руками, молча наблюдая за работой своих подчиненных, но не вмешиваясь в нее. Смерть – высокая и важная гостья, и, когда она заранее оповещает о своем прибытии, принимать ее полагается с официальными почестями, пусть даже встречающие уже знакомы с ней накоротке. В военном этикете молчание и неподвижность означают уважение.

Человеку, которого собирались повесить, на вид было около тридцати пяти. Судя по одежде, характерной для плантатора, он был штатским. Правильные черты лица – прямой нос, твердо очерченные губы, широкий лоб. Со лба назад зачесаны длинные темные волосы, заправленные за уши и ниспадающие на воротник ладно сшитого сюртука. Он носил усы и остроконечную бородку, но вот бакенбарды отсутствовали, глаза фермера были большими и темно-серыми, и в них светилось дружелюбие, несколько неожиданное для человека, чью шею облегала пеньковая петля. Было совершенно очевидно, это не какой-то вульгарный убийца. Законы военного времени отличаются изрядной строгостью и позволяют казнить через повешение кого угодно, понятно, что и джентльмены не являются исключением из правил.

Наконец приготовления были завершены, и двое рядовых шагнули в стороны, оттаскивая доски, на которых стояли. Сержант повернулся к капитану, отдал честь и встал за спиной у офицера, который, в свою очередь, тоже сделал шаг в сторону. После этих передвижений осужденный и сержант остались стоять на разных концах одной доски, лежавшей на трех поперечных балках-шпалах моста. Тот край, на котором стоял штатский, совсем немного не доставал до четвертой балки. Доску эта ранее удерживал своим весом капитан, теперь на его место встал сержант. По сигналу старшего по званию последний сделает шаг в сторону, доска наклонится, перевернется, и приговоренный сорвется в щель между двумя балками.

На его заинтересованный взгляд, процедура казни отличалась простотой и эффективностью. Лицо его закрыто не было, а глаза – завязаны. Несколько мгновений он смотрел на «шаткую опору», на которой стоял, а потом перевел взгляд на бурный поток, все так же пенившийся под ногами. Вот внимание его привлек кусок плавника, и несколько мгновений он провожал его взглядом, глядя, как течение уносит его прочь. Как же медленно он движется! Что за ленивая река!

Он закрыл глаза, чтобы в последний раз мысленно представить себе свою жену и детей. Вода, позолоченная лучами восходящего солнца, туман, притаившийся у берегов чуть ниже по течению, форт, солдаты, плавник – все это отвлекало его. И вдруг он услышал кое-что еще. В мысли о дорогих и любимых ворвался новый звук, который он не мог ни понять, ни прогнать – резкий, отчетливый, металлический перестук, похожий на удары кузнечного молота по наковальне, звон его эхом раздавался у него в ушах. Интересно, подумал человек, что он означает и откуда доносится – из невыразимого далека или откуда-то поблизости – казалось, звук идет отовсюду. Он раздавался через равные промежутки, но медленно, словно похоронный звон. Каждого нового удара он ожидал с нетерпением и – сам не зная почему – тревогой. Перерывы становились все длиннее: каждая новая пауза сводила его с ума. Но, потеряв в частоте, удары обретали все бóльшую силу и резкость. Они резали ему слух, словно лезвие острого ножа, он боялся, что не выдержит и закричит. На самом же деле это тикали его часы.

Открыв глаза, человек вновь увидел под собой воду. «Если бы мне удалось освободить руки, – подумал он, – я мог бы сбросить петлю с шеи и прыгнуть вниз, в реку. Нырнув, я бы избежал пуль, а потом доплыл бы до берега, скрылся в лесу и направился домой. Слава Богу, что до моего дома они еще не добрались, жена и малыши пока еще остаются вне пределов досягаемости передовых отрядов захватчиков».

Когда эти мысли, которые пришлось выразить здесь словами, промелькнули у него в голове, словно пришли извне, а не родились в ней, капитан кивнул сержанту. Тот шагнул в сторону.

II

Пейтон Фаркуар, известный и состоятельный плантатор, происходил из старинного и уважаемого в Алабаме рода. Будучи рабовладельцем и уже поэтому политиком, он, по самой природе своей, оставался сепаратистом и ярым сторонником дела Юга. Обстоятельства непреодолимой силы, излагать которые здесь нет необходимости, лишили его возможности вступить в доблестную армию, которая потерпела ряд сокрушительных поражений, что и привело к падению Коринфа, а он прозябал в праздной безвестности, хотя душа его требовала дать выход бурлящей в нем энергии, стать солдатом и найти возможность отличиться. Впрочем, он был уверен, что таковая возможность непременно представится, как представляется всем, кто ищет ее на войне. А пока он делал все, что было в его силах. Никакая служба не казалась ему незаметной и безвестной, если шла на пользу дела Юга, как и никакое предприятие не выглядело чрезмерно опасным, если их жаждала натура штатского, бывшего в душе солдатом, искренне и без особых угрызений совести смирившегося с тем отвратительным принципом, что в любви, как и на войне, все средства хороши.

Как-то вечером, когда Фаркуар с женой сидели на грубой скамейке у въезда в поместье, к воротам подъехал солдат в сером мундире и попросил напиться. Миссис Фаркуар с готовностью согласилась собственноручно услужить ему. Пока она ходила за водой, муж подошел к пропыленному всаднику и с тревогой осведомился, нет ли свежих вестей с фронта.

– Янки чинят железные дороги, – ответил тот, – и готовятся к очередному наступлению. Они уже добрались до моста через Совиный Ручей и привели его в порядок, а на северном берегу возвели форт. Комендант издал приказ, и приказ тот развесили повсюду. Там говорится, что любой штатский, схваченный на месте преступления и уличенный во вредительстве на железнодорожных путях, мостах, в туннелях или поездах, будет повешен немедленно. Я видел этот приказ собственными глазами.

– А далеко ли отсюда до моста через тот самый Совиный Ручей? – спросил Фаркуар.

– Около тридцати миль.

– По эту сторону реки есть какие-либо войска?

– Только пикет в полумиле дальше по железной дороге, да один часовой на этом краю моста.

– Предположим, какой-нибудь штатский – к тому же прилежный студиозус погибельных – сумеет обойти пикет и снять часового, – с улыбкой осведомился Фаркуар. – Чего он этим может добиться?

Солдат ненадолго задумался.

– Я проезжал там месяц назад, – ответил он. – И заметил, что во время последнего половодья под деревянной опорой на этой стороне моста скопилось много плавника. Теперь он высох и наверняка вспыхнет, как порох.

В этот момент хозяйка дома, наконец, принесла воды, и солдат жадно выпил ее. Вежливо поблагодарив хозяйку, он поклонился хозяину и ускакал. Часом позже, уже после наступления ночи, он вновь миновал плантацию, но теперь уже в обратном направлении. Он был лазутчиком федералов.

III

Падая вниз между балками моста, Пейтон Фаркуар лишился чувств и был все равно что мертв. Из этого состояния – спустя, как ему показалось, целую вечность – его вывела резкая боль в горле: он понял, что задыхается. Боль огненными волнами растекалась от шеи по всему телу, пронизывая каждую его клеточку. Она словно бы струилась по жилам, пульсируя невероятно часто. Эти волны огненного жара невыносимо раскалили его тело. А уж голову… Ту буквально распирало изнутри. При этом мысли в ней отсутствовали начисто. Мыслящая часть его «я» уже стерлась, прекратив существование, он был способен лишь чувствовать, и чувства эти превратились для него в пытку. Он сознавал, что куда-то летит. Окутанный каким-то светящимся облаком, превратившись в его огненное пульсирующее средоточие, лишившись материальности своего «я», он, словно гигантский маятник, описывал невероятную амплитуду. Но вдруг, с ужасающей внезапностью, свет вокруг него рванулся кверху, сопровождаемый громким всплеском, в ушах зазвучал пугающий рев, а вокруг стало темно и холодно. К нему вернулась способность мыслить: он понял, что веревка оборвалась, и он упал в реку. Но тяжелее дышать от этого не стало – петля вокруг шеи уже душила его, не позволяя воде попасть в легкие. Умереть от повешения на дне реки! – что может быть нелепее. Он открыл глаза и в обступившей темноте увидел над собой лучик света, такой далекий и недостижимый! Он по-прежнему тонул, лучик этот становился все тоньше и слабее, пока не превратился в слабое мерцание. Но потом он начал расти и становиться ярче, и человек понял, что поднимается на поверхность – понял с большой неохотой, потому что ему уже стало покойно и хорошо. «Быть повешенным и утонуть, – подумал он, – не так уж плохо, но я не хочу, чтобы меня, к тому же, и застрелили. Нет, меня не застрелят… Это было бы несправедливо».

Он не отдавал себе отчета в совершаемых усилиях, но резкая боль в запястье подсказала, что он по-прежнему пытается освободить руки. Он сосредоточился на этой борьбе, но как-то лениво и отстраненно, словно зритель, наблюдающий за фокусником, которого не интересует конечный результат. Какие блестящие усилия! Какая великолепная, нечеловеческая сила! Да, вот поступок, достойный восхищения! Браво!

Веревка соскользнула – руки разошлись в стороны и устремились вверх, и он даже смог различить обе ладони в тусклом сумраке, который с каждым мгновением становился все светлее. Со вновь проснувшимся интересом он следил, как сначала одна рука, а потом и вторая, ухватились за петлю на шее. Вот они сорвали и отшвырнули веревку, и та поплыла прочь, извиваясь, словно водяная змея. «Наденьте, наденьте ее обратно!» Ему показалось, будто он выкрикнул эти слова, обращаясь к рукам, потому что избавление от петли сопровождалось приступом такой острой боли, какой он еще никогда не испытывал. Шею опоясывало нестерпимое жжение, мозг вспыхнул жарким пламенем, а сердце, слабо трепыхавшееся в груди, рванулось к горлу, пытаясь выскочить наружу. Все его тело скорчилось в невыносимых судорогах! Но непослушные руки отказались выполнять приказ. Они рассекали воду быстрыми и резкими рывками, толкая его вверх, к поверхности. Он почувствовал, как голова оказалась над водой – глаза ослепил яркий солнечный свет, он сделал непроизвольный вдох, и в легкие хлынул обжигающий поток воздуха, который он с пронзительным криком мгновенно исторг обратно!