Текст книги "Времена года"

Автор книги: Арпад Тири

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Тишина в зале стала напряженной. И вдруг откуда-то из угла зала раздался резкий голос:

– Вы, уважаемый товарищ, могли бы и не говорить нам этого!

Зал забурлил. Особенно сильно заволновались задние ряды. Тако всем корпусом подался вперед, словно хотел получше рассмотреть лица сидевших в зале людей.

– Вы, товарищи, понимаете, что я имею в виду! Чтобы не было недоразумения, напомню вам один случай, имевший у вас место. – Тако бросил беглый взгляд на Матэ. – Вы, наверное, помните эту историю. У вас была создана культбригада, которая по воскресеньям выезжала в села и давала там представления. По ходу действия на сцену выходил священник. Роль его играл пожарный с вашей шахты. Все участвующие в представлении еще дома облачались в костюмы тех лиц, которых они играли. Так было всегда. Пожарный, игравший священника, тоже напялил на себя сутану еще дома, а поверх надел шинель. Ну как, вспомнили?..

В зале поднялся неимоверный шум. Шахтеры, чувствуя себя оскорбленными, заволновались. Некоторые демонстративно вышли в коридор и оттуда громко кричали:

– Не так все это было!

– Перевернули все вверх дном!

– Пожарный только хотел произнести небольшую речь перед крестьянами!

– С нами так не следует разговаривать! Мы не позволим разговаривать с нами таким тоном и самому господу богу! Мы работаем в самых трудных условиях, под землей!

После того как дружинники навели в зале порядок, начались прения.

Глядя на Тако, Матэ думал: «Этого ему, пожалуй, не следовало бы говорить! Не понимаю, зачем ему это понадобилось! До сих пор никаких неприятностей у нас не было. Шахтеры не заслужили такого упрека...»

Матэ вспомнил, как старенький, запыленный, вечно чихающий грузовик въехал на центральную площадь села и остановился. Ребятишки окружили его, ощупывали колеса и сетку радиатора. Машина остановилась как раз напротив церкви, посреди пустой площади, окруженной побеленными известкой домиками.

Шахтеры слезли с грузовика. Когда пожарный спрыгивал с машины, бечевка, которой он подвязал рясу под шинелью, лопнула – и черная ряса расправилась почти до самой земли. Шахтеры так и покатились со смеху, а пожарного назвали «вашим преподобием». В этот момент мимо церкви как раз проходил сельский судья. Увидев поповскую рясу на одном из приехавших, он испуганно улыбнулся. Осмотревшись по сторонам, он кивнул в сторону наряженного попом пожарного и сказал: «Какие вы предусмотрительные, товарищи, привезли с собой даже священника! А то священник, который обычно приходит к нам из соседнего села, заболел и уже две недели не встает с постели. Теперь перед началом вашего представления наши верующие смогут прослушать обедню».

В этот момент в зале включили свет. Тако, кусая губы, слушал выступления шахтеров. «Я, конечно, мог бы и иначе все это рассказать, – думал он. – Но выступления шахтеров свидетельствуют о том, что подозрения товарищей из центра не были беспочвенными».

Что-то записав в свой блокнот, Тако попросил еще раз предоставить ему слово.

– Это вам так не пройдет! – угрожающим голосом сказал Тако. – Вместо того чтобы признать критику партии, вы ведете себя отнюдь не так, как подобает коммунистам.

– Поживем – увидим! – выкрикнул из зала кто-то.

Шахтеры одобряюще зашумели.

Матэ встал, бросив взгляд на Тако. У него было такое чувство, будто весь дом рушится и единственное спасение только в том, чтобы своим телом поддержать падающие балки. Лицо Матэ было бледно.

– Такой случай с пожарным у нас действительно был, – сказал он. – Товарищи, присутствовавшие при этом, поняли свою ошибку. Однако я никак не могу согласиться с тем, чтобы шахтеров, вместе с которыми я в течение долгих лет спускаюсь под землю и работаю там, товарищей, которые после нелегкой трудовой недели садятся в грузовик и каждое воскресенье едут в село, чтобы помочь крестьянам, обзывали политическими авантюристами!

Слова Матэ потонули в громе аплодисментов. Несколько человек что-то выкрикнули, остальные молча ждали, что будет дальше. Взгляды всех были устремлены на Тако, который, нахмурив лоб, оглядывал ряды шахтеров, словно разыскивая среди них кого-то, на самом же деле он смотрел в зал невидящим взглядом.

– Шахтеры не жалеют на такие поездки своего свободного времени, – продолжал Матэ, все более воодушевляясь, чувствуя поддержку зала, – никто из них не считает это жертвой, потому что они коммунисты! Еду с собой они берут свою. А за три года у нас всего-навсего было лишь два случая, когда товарищи заглядывали на дно стакана. Мы исключили их из бригады, хотя я и сейчас не могу назвать их пьяницами! Сельские богатеи и бывшие крупные землевладельцы действительно смотрят на нас недобрыми глазами. Может быть, именно они-то и жалуются на нас в центр, так как в их глазах мы всегда были политическими авантюристами.

Случай с пожарным был, не отрицаю. Но я не могу сказать, что такие случаи часты. Больше того! Мне кажется, крестьяне относятся к шахтерам с уважением, а не ругают нас, как это было сейчас. От имени всех здесь собравшихся я хочу сказать: очень плохо, что представитель партии из центра так оценивает нас и нашу работу! Я лично, несмотря на это, благодарю вас, товарищи шахтеры, за ваш труд, даже если отдельным лицам это и не нравится! – Загремели аплодисменты, послышались радостные возгласы.

Тако написал на обложке своего блокнота: «Прошу слова!» – и пододвинул блокнот Матэ.

Матэ взглянул на блокнот и тихо сказал, хотя внутри у него клокотало от негодования:

– Вы уже выступали, сейчас моя очередь.

Он поднял руку, чтобы успокоить зал.

– Товарищи! Споем «Интернационал»! – предложил он.

Зал дружно запел. Когда собрание закончилось, шахтеры группами останавливались в коридоре с полуоблупившейся штукатуркой и в воротах, о чем-то тихо разговаривая.

– Пошли с нами! И вы тоже идите с нами! – доносились временами чьи-то восклицания.

Несколько шахтеров, шедших по улице, видимо не без умысла, вклинились между Матэ и Тако. Говорили сначала о заработках, потом вдруг вспомнили, каким паршивым вином угощали их в деревнях. Вскоре, исчерпав тему разговора, они поотстали. Двое шахтеров, шедших последними, остановились у конторы кинопроката, стена которой была сплошь обклеена афишами. На плечах у каждого был накинут ватник, вид у них был странный. Они не сошли с места до тех пор, пока Матэ и Тако не скрылись вдали.

Матэ и Тако шли по шумной улице. Оба молчали, но каждый понимал, что идти врозь просто смешно.

«Что бы ни случилось, я его не брошу», – думал Матэ, анализируя все, что произошло.

Пытался разобраться в происшедшем и Тако. Идя по улице, он думал о том, что, прежде чем сообщить о случившемся начальству, нужно задать Матэ хорошую головомойку. Делать это в грубой форме ему не хотелось, и он теперь ломал себе голову, как это сделать. Молчание затянулось, и Тако злился на себя за это.

– У вас здесь настоящая анархия! Я вынужден сообщить об этом в центр! – наконец нервно выговорил он.

Матэ молчал. Стараясь не отставать от Тако, он, прихрамывая, обходил прохожих. Когда они дошли до перекрестка, из боковой улицы потянуло копотью и дымом. Ветер раздувал полы пальто.

– Наверное, чувствуете себя героем? – спросил Тако, которого начало раздражать молчание Матэ.

– Вы были несправедливы к нам, – сказал Матэ. – Если бы вы до собрания спросили меня о случае с пожарным, я вам все объяснил бы. А то выступили и все испортили. Мы не заслужили ваших упреков.

– Позже выяснится, что заслужили.

Ветер раскачивал фонари на столбах, прикрытые сверху металлическими тарелками-абажурами.

Тако бросил на Матэ острый взгляд.

– Вы, по-моему, не имеете ни малейшего представления о том, что значит быть коммунистом. Наверное, считаете, что для этого достаточно вступить в партию, и все? Думаете, окончили годичную партшколу и больше вам ничего знать не нужно? А как следует охарактеризовать ваше поведение на партийном собрании? За такие вещи и из партии могут исключить! Хорошо, если вы вовремя поймете, что у коммуниста должны быть не только личные принципы, но и партийная дисциплина! Нужно уметь молчать и тогда, когда хочется что-то сказать. Может случиться так, что всем нам придется переносить тяжелые испытания, даже не понимая на первых порах, для чего это нужно. Что же будет с рабочим движением, если мы, коммунисты, не будем на это способны?

Матэ ждал этих слов и в душе был согласен с Тако, но ничего не ответил ему. Они свернули в небольшую оживленную улицу, ведущую к центру города. Улица была застроена старыми домами, в первых этажах которых было много витрин. На фронтонах зданий кое-где еще сохранились надписи старых фирм и реклам с выцветшими буквами. Некогда на этой улице располагались многочисленные кафе, магазины богатых торговцев и конторы более или менее состоятельных банков и страховых компаний. В нижних этажах зданий находились служебные помещения, а выше жили сами владельцы со своими семьями.

Матэ остановился перед аптекой «Белая змея».

– Через пять минут отсюда отправляется последний автобус на шахты, – откровенно сказал он. – Если я им не уеду, мне придется все пятнадцать километров пешком топать.

Тако, отогнав от себя мысли, в которые был погружен, посмотрел на Матэ. Только сейчас он заметил, что Матэ на целую голову выше его и шире в плечах.

– Где я буду ночевать? – поинтересовался Тако.

– В партшколе.

– А что, разве в гостинице нет мест?

– Может, и есть, но у нас так уж повелось, что товарищи, которые приезжают из Пешта, ночуют в здании партшколы. Те, кто приезжает из района, рады-радешеньки, если им дадут койку, заправленную чистым бельем, – объяснил Матэ, а про себя подумал, что просто не захотел устраивать Тако в гостиницу, где бог знает какой народ живет, но рассказывать сейчас об этом не было никакого смысла.

Внезапно Тако почувствовал себя очень одиноким: и речь, произнесенная им на собрании коммунистов, и антипатия, которую он чувствовал к Матэ, – все это было для него лишь поводом изгнать из головы мысли о неверной жене. Сейчас все это обрушилось на него, как и заботы, от которых никуда не денешься.

– Я вам сейчас объясню, как ближе пройти к партшколе, – сказал Матэ. – Есть более короткий путь.

– Не нужно, – покачал головой Тако и, не попрощавшись, пошел через площадь. Казалось, он даже согнулся под тяжестью своих дум, хотя в руках у него был лишь портфель, в котором лежали ночная пижама, дешевое полотенце и бритвенный прибор. Однако стоило ему вспомнить, что до партшколы довольно далеко, как портфель показался ему тяжелым.

Временами Тако казалось, что он видит между домами фигуру жены, а порывы мартовского ветра несут ее все дальше и дальше от него, чтобы он никогда не смог догнать ее. Тако вспомнил, что все беды начались с первой его поездки к родственникам жены, за полтора года супружеской жизни он там бывал много раз. Он вспомнил деревенский домик с розовыми кустами в саду. Вспомнил, как жена стояла возле пчелиного улья и от нечего делать срывала листья со сливового дерева. Пчелы деловито летали по саду и монотонно жужжали. В дверях задней комнаты виднелась фигура худого длинноволосого юноши. Он был так занят своими мыслями, что, казалось, никого не замечал. Тако было достаточно бросить на него беглый взгляд, чтобы понять, как антипатичен ему этот юноша.

– Он пишет отличные стихи, – заговорила жена. – В будущем месяце у него выйдет сборник стихов. Ты когда-то преподавал венгерский язык и неплохо разбираешься в поэзии. Было бы хорошо, если бы ты посмотрел его стихи и сказал ему несколько обнадеживающих слов.

С тех пор Тако начала мучить зависть, но самое страшное заключалось в том, что он никак не мог понять, в чем же, собственно, он завидует этому тщедушному парню. После выхода в свет сборника стихов юноша переехал жить в Будапешт, и спустя некоторое время Тако совершенно случайно узнал, что этот юноша и его жена часто совершают долгие прогулки. Тако купил книжку стихов юноши и, сев в Чепеле на автобус, по дороге домой, а жили они тогда в Кебанье, прочел все пятнадцать стихотворений. В стихах о жене не было ни слова, и Тако с облегчением вздохнул. Пересев на другой автобус, он прочитал еще один цикл, но и в нем не было ничего подозрительного, однако, несмотря на это, Тако уже никак не мог отделаться от заползшего в душу подозрения. С горечью он подумал: «Интересно, что моей жене не нравится во мне?»

Тяжело дыша, Тако поднялся по каменистой улице. Одолев подъем, остановился, расстегнул пальто. Вдали виднелось желтое здание партийной школы. Все жизненные заботы и невзгоды показались ему вдруг пустыми и ненужными. Подойдя к воротам партшколы, Тако позвонил и стал ждать. Швейцар, шаркая ногами, подошел к воротам и впустил его.

«Да, – думал Тако. – Судьба партии находится в наших руках. А вот такие парни, как этот Матэ, даже из хороших побуждений могут натворить массу неприятностей. Ну, ничего. Утром я все это улажу, а по приезде в Будапешт доложу там. Пусть их остановят, пока не поздно и пока они не пустили здесь всю работу на анархистский самотек».

Матэ смотрел вслед уходящему Тако. Он чувствовал себя как человек, которого ввели в заблуждение. На душе было неприятно: он понимал, что ему, по-видимому, придется отвечать за свое выступление на собрании, и в то же время было приятно, что он наконец отделался от этого Тако.

«Совсем не так представлял я сегодняшнее собрание, – думал Матэ. – Не знаю, что из этого получится, но завтра утром придется сказать секретарю, что собрание было слишком бурным и я был вынужден отстаивать на нем правду».

Ушел последний автобус. Постояв немного в нерешительности, Матэ пошел по Промышленной улице. Ветер доносил откуда-то запах дубленой кожи, клея и нафталина. По обе стороны улицы располагались мелкие мастерские размерами не более клетушки. Когда владелец такой частной мастерской умирал, на вывеске появлялось короткое слово «вдова». Вдовы, как правило, сворачивали дело и, заколотив досками дверь и окна мастерской, ждали появления какого-нибудь предприимчивого человека, который взялся бы за дело, одновременно пригрев и вдову.

В самом конце улицы, где, собственно, начинался уже пригород, находилась корчма «Золотой петушок». Над входом на железном пруте висел фонарь. Он освещал каменную лестницу, ведущую в помещение, из которого пахло жиром, луком и табаком.

Матэ решил здесь поужинать и немного согреться. Нашел свободный столик у окна, выходившего на улицу, откуда хорошо было видно всю корчму. Коричневая резного дерева стойка с бутылками растворялась в дымном полумраке. Повсюду на столиках стояли пустые бутылки зеленого стекла и пивные кружки. Корчма эта чем-то была похожа на портовый кабачок, куда после хорошего улова собираются рыбаки.

Матэ заказал жареную печенку с луком и кружку пива. Он уже принялся за еду, когда к его столику подошел слегка захмелевший краснолицый мужчина с пивной кружкой в руке. Смущенно улыбаясь, мужчина спросил:

– Могу я присесть за ваш столик?

Матэ растерянно взглянул на мужчину, подумав при этом, что тот, видно, выпил не одну кружку, и молча кивнул.

– Со мной мой друг, – проговорил краснолицый и немного отклонился в сторону. За спиной мужчины стоял старик с маленькими, как у мышки, глазками, которые беспокойно перебегали с одного предмета на другой. Старик был изрядно выпивши и раскачивался из стороны в сторону. Ухватившись за край стола, он опустился на стул. Вид у него был безразличный, временами он поднимал голову и окидывал всех пренебрежительным взглядом, как это обычно делают пьяные. Седые волосы старика жирно блестели. Временами на его лице появлялось выражение печали, лукавства и чувствительности.

Краснолицый мужчина по-дружески улыбался и, потягивая из кружки пиво, не сводил с Матэ глаз. Чувствовалось, что он что-то вспоминает. Вдруг лицо его засияло.

– А я вас узнал! Мы с вами уже встречались, только я сразу никак не мог припомнить, где же именно.

– Мы встречались? – удивился Матэ, подбирая вилкой крошки печенки. Внимательно посмотрел на краснолицего и невольно подумал: «Ну и физиономия у него!»

– Вы меня не узнаете?

– Извините, но...

– Если я не ошибаюсь, в мае как раз два года, как мы встречались.

– Вы меня с кем-то спутали.

– Нет, подождите, я вам сейчас напомню, – сказал краснолицый и оперся локтями на стол. – Помните, в сорок шестом году на участке дороги между Адони и Рацалмаш вас подобрала черная машина, на которой возят покойников? Вы сидели с каким-то мужчиной, как вороны на обочине дороги, и ждали попутной машины, которая бы вас подвезла. Ну, теперь вспомнили?

Матэ стал припоминать и наконец вспомнил...

Всю дорогу тогда он сидел рядом с водителем на инкассаторских мешках с деньгами. В кармане у него был заряженный револьвер, а между коленями он зажал охотничье ружье, которое дал ему кассир. Когда машина, на которой Матэ с кассиром везли шахтерам получку и кое-что из продовольствия, сломалась по дороге, они спустились к реке и, наловив рыбы, тут же зажарили ее на костре. Но аппетита не было: беспокоили деньги, которые они вовремя не доставили на шахту. Они тогда очень боялись, что из-за этого на шахте поднимется большой скандал...

– Так это были вы, – улыбнулся Матэ. – Вы тогда по-джентльменски с нами поступили.

– Я со всеми поступаю по-джентльменски, – заметил краснолицый и полез в карман за сигаретами. Достал и протянул Матэ. – Но вы, конечно, уже не помните, что меня зовут Беньямином?

– Право, забыл.

– А ведь я вам представлялся.

– Мы тогда от радости, что вы нас подобрали, ничего не слышали. Сами посудите, ведь мы везли зарплату шахтерам и продукты из Будапешта. Опоздать не имели права ни на час: нас ждали тысяча пятьсот шахтеров. В мешках жир, мука, а тут еще деньги.

– А в моей машине был покойник. Смешно, не правда ли?

– Нам тогда не до смеху было. У нас и своих забот хватало... Машина сломалась, наш шофер сказал, что нужно искать такую же попутную, чтобы разживиться нужной запасной частью. Мы тогда все глаза проглядели – все смотрели на дорогу: не покажется ли машина. Полдня просидели, пока не появилась ваша черная «Раба».

– С мертвецом, – вставил захмелевший Беньямин.

– Я же говорю, что нас тогда ваш мертвец нисколько не интересовал: шахтеры ждали денег и продукты.

– А я знаю, что это было смешно, – упрямо стоял на своем Беньямин. В глазах его появилась печаль.

Матэ ничего не ответил. Подперев голову рукой, он вспомнил, как они тогда опоздали на целый день. Шахтеры побросали работу. Собрались на шахтном дворе, злые – не подступись. Матэ пришлось успокаивать их, объяснять, что задержались они действительно только из-за поломки машины. И хотя он сказал чистую правду, ему было стыдно смотреть шахтерам в глаза.

– Вы и до сих пор работаете на похоронной машине? – поинтересовался Матэ.

– О, с этим я давно покончил! – воскликнул Беньямин. Чувствовалось, что он большой любитель поговорить. – С тех пор я работаю на пивном заводе, вожу пятитонный грузовик. А вы? Все так же ездите с зажатой между колен охотничьей двустволкой?

Матэ вытер рот и ответил:

– Я работаю в райкоме партии.

Краснолицый Беньямин с уважением посмотрел на Матэ:

– Вот это да! Разумеется, Коммунистической партии Венгрии.

– Да, Коммунистической.

– Вам и собрания приходится проводить?

– Конечно.

– Ну, тогда как-нибудь и я приду к вам на собрание, послушаю, как вы выступаете, – проговорил Беньямин совершенно серьезно.

Матэ по-настоящему обрадовался появлению Беньямина, который несколько отвлек его от неприятных мыслей о Тако, от письма Флоры, которое он с самого утра таскает в кармане. Перед глазами Матэ возник образ Магды, которая смотрела на него печальными глазами, словно боясь, что он навсегда бросит ее в маленькой комнатушке домика торговца фруктами.

Если бы кто-нибудь мог заглянуть в этот момент Матэ в душу, то просто испугался бы: как много забот свалилось на плечи одного человека.

Беньямин отодвинул локти своего седовласого коллеги подальше от края стола, чтобы они, чего доброго, не соскочили, и, поболтав в кружке остатки пива, выпил.

– Значит, вы стали важным человеком, – проговорил он, обращаясь к Матэ. – Только не думайте, что для меня это неожиданность. У меня глаз наметанный, и я с первого взгляда узнаю, с кем имею дело.

– Это как же? Что же вы во мне заметили?

Глаза Беньямина радостно заблестели.

– Я много чего вижу. Я все равно как колдун, который гадает по ладони. Если вы вдруг станете министром, я вас разыщу и попрошу помощи.

– Я – министром? – раздраженно спросил Матэ и хотел еще что-то добавить, но, как и всегда, когда он торопился, подходящие слова никак не шли ему в голову.

– Все равно, – Беньямин кивнул. – Важно, чтобы вы помогли мне, если я когда-нибудь вдруг попаду в беду.

Матэ заказал три кружки пива.

Старик, который до сих пор дремал, очнулся и подозрительно уставился на Матэ.

– Лицо ваше, – проговорил он, подвигаясь поближе к Матэ, – мне незнакомо. Раньше я вас никогда не видел, хотя в «Золотой петушок» хожу каждый вечер.

– Замолчи, старик! – строго прикрикнул на него Беньямин.

Матэ залпом выпил кружку пива и ответил:

– Я обычно сижу около печки.

Старик, передвигая по столу пивную кружку, злыми глазами смотрел на Матэ.

– Моя фамилия Косору. Я часовых дел мастер с Промышленной улицы, – с трудом выговорил он. – А вы? Не понимаю, как вы сюда попали?

Беньямин сделал знак Матэ, чтобы он не принимал всерьез старика, и объяснил:

– Он с войны контуженный.

Часовщик смотрел на Матэ широко раскрытыми глазами, словно пытаясь заглянуть ему в душу.

– Позовите моего сына! Позовите сюда моего сына! – вдруг замахал он руками.

– Это у него от контузии, – снова объяснил Беньямин, но в голосе у него не было ни капли сочувствия. – Вечерами на него всегда такое затмение находит.

В корчме поведение старика, казалось, никого не удивляло, разве что порой кто-нибудь из-за соседнего столика бросал на него любопытный взгляд. Здесь все хорошо знали старика и уже привыкли к его причудам.

Матэ стало жаль беднягу, и он хотел что-то спросить у Беньямина, но тот, показав рукой, что хочет на минутку выйти, вмиг исчез за грязной зеленой занавеской.

Часовщик постепенно затих.

«Подожду, пока вернется Беньямин, – думал Матэ, – а тогда уйду».

Он вынул из кармана уже помятое письмо Флоры. Прочел еще раз и сразу почувствовал, как много значит для него Флора. Ему казалось, что он видит ее в черном платье, ловит на себе ее укоризненный взгляд, чувствует ее ладно сложенную сильную фигуру. Каждый ее жест дышит спокойствием и гармонией, которая так естественно находит в ней свое проявление. Матэ невольно вспомнил, как она танцевала с ним, мечтательно склонив голову ему на плечо.

Подошедший к столу парень вывел Матэ из задумчивости. Запястья рук у парня были перевязаны, как у грузчика, широкими кожаными ремешками, рукава синей рабочей блузы закатаны по локоть. Он с небрежной наигранностью оперся на стол. Было заметно, что парень изрядно выпил. Похлопав старого часовщика по плечу, парень пододвинул себе стул и сел.

– Меня зовут Гугер, – обратился он к Матэ. – Нас всего трое! Я, мой шурин и его дружок. Нам нужно по литру на рыло. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я. Меня здесь все знают, а тебя мы видим впервые в нашем Сити.

Пьяный старик сидел молча, временами поднимая голову. Он, видимо, не понимал, что происходит вокруг.

Матэ огляделся, ища глазами дружков парня, который к нему приставал.

«Да, из такого глупого положения выход только один: купить этому нахалу три литра вина», – подумал Матэ. В голове промелькнула мысль принять вызов парня и вступить с ним в борьбу, но в тот же миг перед глазами Матэ возникла кислая физиономия Тако, который укоризненно говорил: «Вы этого не сделаете! Сотрудник партаппарата не имеет права так себя вести!»

Матэ понимал, что самое верное, что он должен сделать сейчас – это каким-нибудь образом пробраться к выходу и крикнуть полицейского, но понимал также, что если ему это не удастся, то тогда ни на какую помощь надеяться нельзя.

Вдруг из-за зеленой занавески показалась голова Беньямина. Остолбенев, он смотрел на парней, окруживших Матэ. Проворно выскочив в коридор, Беньямин выключил рубильник освещения: в корчме стало темно. Послышалась отборная ругань.

– Пошли, пока нас здесь не поколотили, – бросил Беньямин и потащил Матэ за собой.

Пробежав через коридор, они вышли в небольшой дворик, посреди которого рос огромный орех.

– Здесь нам ни минуты оставаться нельзя, – сказал Беньямин.

Они перебежали через двор, заваленный рассохшимися бочками, забрались на большую кучу каменного угля, сваленную в углу двора, с нее перепрыгнули через забор в кривую улочку, поднимавшуюся в гору, по обе стороны которой стояли старые одноэтажные домики.

Когда они перелезли через забор, в корчме и во дворе загорелся свет. Несколько парней выскочили во двор. Их громкая ругань разнеслась далеко вокруг. Но догнать убегающих они не смогли.

– Здесь и передохнуть можно, – тяжело дыша, произнес Беньямин, остановившись перед большими воротами из кованого железа. Одну руку он прижал к сердцу.

– Здесь безопасно? – спросил его Матэ.

– Абсолютно. Этим типам и в голову не придет искать нас здесь. К слову, я живу тут, вон в том доме, – Беньямин рукой показал на кованые ворота. – Тебе я не советую больше появляться в «Золотом петушке». Будь уверен, там тебя надолго запомнили.

– Я в этих местах и не бываю вовсе. Сегодня попал сюда совершенно случайно.

Беньямин начал искать в кармане ключи.

– Жаль часовщика, он остался там, – с сожалением сказал Матэ.

– Никакой он не часовщик вовсе, только так представляется, – махнул Беньямин. Одышка у него уже прошла, да и сердце перестало покалывать.

– Старик, наверно, немного тронулся? – поинтересовался Матэ.

– В войну его контузило во время бомбардировки. Несчастный был сборщиком налогов. Английские самолеты, чтобы бомбить Будапешт, всегда пролетали над этими местами. Однажды с одним истребителем что-то случилось и он отстал от своих. Старик как раз объезжал верхом на лошади хутора, собирая налоги. Истребитель летел на малой высоте. Лошадь, на которой ехал старик, обезумела от страха и сбросила его на землю. Истребитель развернулся и стал преследовать старика. Трижды обстрелял его, но не попал. Старика подобрали косари. Говорят, целый месяц врачи лечили его, но так ничего и не могли сделать.

– Бедняга. – Матэ помрачнел. – Но что с его сыном? Почему он отпускает старика одного, не следит за ним?

– У него и жены-то никогда не было, не то что сына. Никого у него нет, вот он и околачивается среди нас. Можно сказать, прибился к нам. Когда старик напьется, его даже не нужно провожать, сам благополучно добирается до дома. Это нас всех особенно устраивает.

Створка железных ворот со скрипом отворилась. Дворик был запущенный, в лужах блестела вода. Матэ заметил, что выложенная кирпичом дорожка, ведущая через сад, во многих местах имеет выбоины, заполненные грязью. Некоторые окна, выходившие на улицу, заклеены пожелтевшими газетами.

– Зайди на минутку, – предложил Беньямин.

– Да вроде незачем.

Беньямин улыбнулся:

– У меня и девушки есть.

– У тебя?

– О нет, не мои они, – рассмеялся Беньямин. – Просто две квартирантки.

«Мне только этого сейчас не хватает», – подумал Матэ, а вслух спросил:

– Кто они такие?

– Работают сестрами в больнице. Одна, правда, носит очки, но похожа на киноактрису. Настоящая кинозвезда. А какие красивые у нее волосы, так и блестят при свете, словно по ним ток бежит. Если бы ты ее видел...

– А что говорит по этому поводу твоя жена?

– Жены у меня нет. Умерла в войну, туберкулезом она болела... – объяснил Беньямин. При этих словах, как показалось Матэ, лицо его стало серьезным и строгим.

– Спасибо, что помог мне, – Матэ протянул руку.

– Так и не зайдешь?

Матэ покачал головой.

– Как-нибудь в другой раз увижу твою киноактрису.

Напротив, через улицу, в гору круто поднималась длинная лестница, зажатая с двух сторон каменными стенами дворов. Дойдя до лестницы, Матэ остановился, ухватившись руками за деревянные перила.

«Хорошо бы я выглядел, если бы не этот шофер, – подумал он с благодарностью о Беньямине, оглядываясь на массивные железные ворота. – Встреча эта была чистой случайностью».

За фарфоровым заводом, где от шоссе, ведущего к Будапешту, отходит узкая, обсаженная кустарником дорога, по которой можно попасть в поселок шахтеров, выстроились ряды старых деревянных домиков. До войны в них жили рабочие фарфорового завода. Позади домиков ярко светились окна корчмы «Медвежий танец».

Матэ остановился, прислонившись к невысокому столбику, стянутому обручем, к которому в былые времена хозяин, если у него было хорошее настроение, привязывал своего медведя, пока в самой корчме освобождали место для танцев. Медведь сидел на цепи и спокойно лизал свои лапы, окруженный плотным кольцом любопытных ребятишек. Рассказывали, что раньше медведя приводил вожак цыган из табора, который одним ударом топора мог свалить самого крупного зверя. После войны цыган появлялся в корчме всего несколько раз, а потом совсем пропал.

Матэ так расчувствовался, словно этот столбик напомнил ему о детстве, о том времени, когда его манили дальние пути-дороги. Он провел по столбику рукой и подумал: «А ведь я знал, что сотруднику райкома не cледует бывать в корчмах с сомнительной репутацией. Партийному работнику нельзя общаться с различным сбродом. Ничего не поделаешь, придется признать свою ошибку. Нужно будет утром пойти и откровенно сказать: «Товарищ Тако, я глупо вел себя вчера. Когда человек начинает чувствовать свою значимость, он, случается, иногда иначе смотрит на вещи. Такое произошло и со мной, но больше этого не повторится. В свое оправдание могу сказать, что я ждал этого дня, чтобы сказать вам об этом». Если я так и скажу ему, он наверняка изменится в лице и ответит мне: «Запомните раз и навсегда, что человек не должен рассчитывать на какой-то один-единственный день. Дней в году много, и все они очень важны. И ни один из них не бывает лишним».

Матэ вздохнул и подумал, что этим, быть может, и закончится разговор с Тако. Несколько минут он еще постоял, облокотившись на столбик, потом вынул из кармана письмо Флоры, со злостью разорвал его и выбросил, словно этот клочок бумаги был причиной всех его бед.

Когда Матэ бывал с Магдой, его всегда охватывало чувство внутренней беспомощности, для преодоления которой ему нужна была чья-то поддержка. В ней он стал особенно нуждаться с тех пор, как Крюгер почти насильно затащил его к отцу Магды, сказав, что тот пригласил их на воскресный обед.

День был жаркий. Крюгер шагал бодро, размахивая рукой перед лицом, чтобы было не так жарко. Матэ почему-то хотелось повернуть обратно.