Текст книги "Времена года"

Автор книги: Арпад Тири

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

– Добрый ты какой! Сначала о себе позаботился бы.

– Тебе сейчас такое знакомство нужнее, чем мне.

Матэ с удивлением посмотрел на друга, на его ставшее серьезным лицо.

– Особенно с девушкой, которая пришлась бы тебе по душе.

– А Флора? Разве она не подходит мне?

Крюгер растерянно замолчал. Матэ взглянул на гаревую дорожку стадиона, где тренировались всего несколько легкоатлетов.

– Мужа своего она бросит, и все будет в порядке, – объяснил Матэ.

– И что же, ты на ней женишься? – удивился Крюгер. – Ну и дурак же будешь!

Спустившись к самой гаревой дорожке, друзья увидели бегущую девушку в трикотажном костюме зеленого цвета, ладно обтягивавшем ее фигуру. Длинные волосы, перехваченные ленточкой, развевались за спиной... Гибкая, стройная, она была похожа на девушку со спортивного плаката.

Когда, немного запыхавшись, она пробегала мимо, Матэ успел заметить, что девушка действительно красива. Однако бегать она не умела, это сразу бросалось в глаза.

«Что за тренер ее готовит? Неужели он не может научить ее хорошо бегать?» – подумал Матэ, облокотившись на ограду.

Крюгер направился к питьевому фонтанчику, искоса наблюдая за другом. Сняв свой синий свитер, он долго пил воду, а затем побрызгал водой в лицо.

«Ну и дурень же я, – подумал Крюгер, – вместо того чтобы жениться самому, я другим подыскиваю невест. Нет, я действительно порядочный олух!..»

Девушка тем временем пробежала второй круг, бросив беглый взгляд на мужчин.

– Ну как, понравилась? – поинтересовался Крюгер.

– Рисуется она больно.

Крюгер с удивлением посмотрел вслед девушке:

– Она? С чего это ты заключил?

Матэ пожал плечами:

– Она не имеет никакого представления о легкой атлетике. Фигура у нее красивая, а бегать она не умеет.

– Бегает, как умеет, – несколько обиженным тоном заметил Крюгер, не спуская с девушки глаз, стараясь разобраться в справедливости замечания Матэ.

«Если я еще скажу ему, что хорошо знаком с отцом этой девушки, который недалеко отсюда работает в пекарне, где в любой момент можно неплохо закусить, то Матэ наверняка подумает что-нибудь плохое».

А Матэ, облокотясь на ограду, смотрел куда-то вдаль и думал только о Флоре.

Девушка, которую, как выяснилось потом, звали Магдой, пробежав еще три круга, подошла к Крюгеру, когда он подозвал ее.

Весна

Кабинет Матэ находился на первом этаже в заднем крыле райкомовского здания. Окно кабинета выходило в какой-то захламленный двор. В небольшой комнате умудрились поставить три письменных стола. За одним работал секретарь профсоюза строителей, за другим – пропагандист райкома, которому не хватало места в комнате, где сидели сотрудники отдела агитации и пропаганды. За третьим столом работал Матэ, который, успешно окончив краткосрочную партийную школу, курировал шахтерский район.

Утро. Часы показывали без нескольких минут семь.

Матэ нервно прошелся по комнате и подумал, что так плохо неделю он уже давно не начинал. Ступня ноги за ночь сильно распухла и болела при каждом движении. Он развязал шнурки, чтобы ботинок не так сильно давил ногу.

«А ведь как хорошо я собирался провести прошедшее воскресенье! И вот тебе, пожалуйста!..»

В субботу Матэ остановил тренер.

– Долго я тебя агитировать не буду, – сказал он сердито. – Меня к тебе прислали ребята. Наш левый крайний никуда не годится, так что на него и рассчитывать не приходится. А завтра, как ты знаешь, решается судьба нашей команды: или мы останемся в круге или навсегда вылетим из него... Играем с ребятами из Капошвара, ты этих парней знаешь: бегают как черти.

Матэ устало посмотрел на тренера: «И почему его выбор пал именно на меня? Какой из меня теперь игрок? Но и отказываться нельзя». Воспоминания о минувших играх нахлынули на Матэ; он молча раздумывал, соглашаться или нет.

– У меня не было другого выхода, как только обратиться к тебе, – продолжал тренер.

– Последний раз я играл два года назад, – робко заметил Матэ, думая о том, что теперь на несколько дней придется запустить работу. Немного помолчав, он добавил:

– Я еще не знаю, как на это посмотрят в парткоме.

Из старого состава в команде осталось всего три игрока. Четвертый, Амбруш, вернулся с фронта калекой и теперь ходил с палкой. Ничего не говоря, Матэ пошел в раздевалку переодеваться. Пока тренер был занят с остальными, Матэ вспомнил, что против капошварских парней он и раньше играл плохо. Во время одной такой игры к Матэ подошел управляющий шахтой и спросил: «Что тебе сделал этот верзила?» Матэ тогда пробормотал ему в ответ: «Господин управляющий, этот защитник – мой родственник, что я мог с ним сделать?..»

В этот момент раздался свисток, вызывающий игроков на поле. Это вернуло Матэ из мира воспоминаний в мир действительности.

На поле Матэ пытался рационально распределить свои силы. В начале игры ему удалось несколько раз обвести защитника соперников и забить гол. После первого тайма тренер капошварцев приставил к Матэ здоровенного длинноногого детину, который буквально ходил за ним по пятам. Несколько минут они пытались обыграть друг друга, что удавалось с переменным успехом. Затем детина, шепнув что-то тренеру, в момент, когда Матэ намеревался пробить по мячу, подставил ему ногу. Матэ почувствовал резкую боль. Сел на траву и осмотрел поврежденную ступню. Он имел полное право покинуть поле, но не захотел, чтобы про него говорили, что он уже не может играть.

Во время перерыва тренер подошел к Матэ и сказал:

– А ну-ка покажи свою ногу!

– Ерунда, – отмахнулся Матэ.

К концу матча Магда протиснулась к самому выходу. После игры Матэ ушел с поля, опираясь на ее плечо.

– Так ведь можно ногу сломать? – спросила Магда, когда они остались вдвоем.

– Можно, конечно, – кивнул Матэ и, сильно хромая, поплелся в душевую. Смочив холодной водой носовой платок, он обмотал им поврежденное место. Бросив взгляд в зеркало, он увидел в первую очередь не свое собственное лицо, а лицо Магды с большими блестящими глазами, в которых застыло беспокойство.

Утром Магда ждала его на соседней улице. Он не сразу заметил девушку и очень удивился, когда она вдруг совершенно неожиданно вышла из старой калитки, опутанной вьющейся зеленью. Лицо ее было совершенно спокойным, как у человека, который полностью преодолел свои сомнения.

– Сегодня я сделаю так, как ты хочешь, – сказала она и, разжав кулак, показала Матэ ключ. Матэ молча погладил девушку по лицу:

– Не ходи много с больной ногой. Я поставлю тебе компресс!

«Значит, сегодня Магда уйдет от родителей», – подумал Матэ. Для него это было больше, чем победа над упрямством отца девушки. Симпатия, которую он завоевал у Магды, наполнила его сердце радостью и счастливым беспокойством об их будущем.

Матэ вспомнил низкий, с облупившейся штукатуркой домик торговца апельсинами. Довольно долго они бродили вокруг дома, потом, словно собираясь с духом, постояли в тени акации, что росла напротив. Вокруг шло строительство, и строй дряхлых деревянных домиков прерывался то тут, то там новыми пятиэтажными зданиями, которые красноречиво подчеркивали ненужность старого хлама. Дом торговца апельсинами не был огорожен забором, и дряхлые, готовые упасть ворота без забора выглядели как-то особенно убого.

Матэ и Магда проскользнули через ворота так, чтобы не привлекать любопытных взглядов соседей. Старик торговец угодливо распахнул перед ними дверь в боковую комнатушку.

– Мы люди простые, проходите, пожалуйста, – проговорил он, щуря больные глаза.

Матэ застенчиво кивнул. Старик тут же исчез, словно растворился.

Еще не было восьми, когда на столе у Матэ зазвонил телефон.

– Вы давно у себя? – раздался в трубке чуть охрипший голос партийного секретаря.

– С половины седьмого, – ответил Матэ.

– Волнуетесь?

– Спал я маловато, но не волнуюсь.

– Это ваше первое серьезное поручение по партийной линии, и вы не волнуетесь? Или вы все так хорошо подготовили, что нечего и волноваться?

– Да, мы все сделали. Разве что мелочи какие не предусмотрели. Еще вчера вечером подготовили помещение. Дружинники с полудня будут стоять на своих местах и пропускать только тех, у кого есть пригласительные билеты.

– Выходит, не хватает только самого докладчика, – веселым тоном сказал секретарь. – Он скоро приедет. Вчера вечером мне позвонили из центра и сказали, что на наш актив приедет товарищ Тако. Скорый поезд из Будапешта прибывает в четверть десятого. Я уже позвонил в гараж, чтобы вам выслали машину. Поезжайте на станцию и встретьте его, да смотрите не опоздайте к поезду!

– А как я его узнаю? – спросил Матэ.

– Наивные вопросы вы задаете! – И секретарь положил трубку.

Матэ, нахмурившись, сидел за столом с видом человека, на плечи которого взвалили невыполнимое задание. Мысленно он представил себе худую фигуру секретаря обкома в поношенном костюме. Секретаря скорее можно было принять за хорошего мастерового, чем за партийного работника. Он ходил, опираясь на самодельную палку с резиновым наконечником: пострадал во время одной аварии на трубопрокатном заводе и теперь без палки не мог сделать ни шагу. Хромота не уродовала его, напротив, внушала уважение. Матэ даже представил, как секретарь, блеснув стеклами очков, удивленно произносит свое: «Наивные вопросы вы задаете!»

Нога у Матэ все еще болела. Компресс не принес облегчения. Вздохнув, Матэ хотел идти в гараж, как снова зазвенел телефон.

– На ваше имя принесли письмо. Послать с уборщицей?

Матэ растерялся от неожиданности:

– А кто принес?

– Какая-то женщина в черном платье. Ничего не сказала, оставила письмо у швейцара, и все.

– Я сам спущусь за ним, – сказал Матэ.

Он вскрыл белый конверт, зайдя за здание гаража. Письмо было от Флоры: «На прошлой неделе я похоронила мужа. Хочу, чтобы ты зашел ко мне. Каждый вечер после семи я дома».

Матэ дважды перечитал короткое, написанное неровными буквами письмецо и выскочил на улицу: он надеялся, что Флора стоит и ждет его у ворот с тем непроницаемым выражением на лице, с каким она поджидала его в парке под цветными китайскими фонариками. Но Флоры за воротами уже не было.

Армейский газик, проехавший вместе с частями Советской Армии всю Европу, покрытый свежей краской, дожидался у ворот. Газик был-старенький, но бегал еще хорошо: недавно поставили новый мотор. Подъехав к железнодорожной станции, водитель остановился у главного входа, рядом со стареньким «фордом».

Матэ пошел разыскивать буфет. Взяв две булочки и порцию жареной рыбы, он пристроился за столиком в углу. Ему никак не верилось, что муж Флоры скончался.

Скорый поезд из Будапешта прибыл с опозданием на целый час. Матэ с официальным выражением лица стоял возле машины. Шофер, внимательно читавший до этого местную газету, убрал ее и уселся за баранку. Из зала ожидания донесся голос диктора, передававшего по радио:

– Товарища Тако на привокзальной площади ждет машина номер четыре тридцать один.

«Всего-навсего одна фраза, а я столько времени ломал голову над тем, как разыщу важного гостя», – подумал Матэ, но в глубине души он побаивался, как бы эта фраза, переданная по радио, не рассердила товарища Тако. Однако другого выхода у Матэ не было.

Прошло минут десять, но к машине никто не подходил. Медленно прогрохотал трамвай и остановился на противоположной стороне площади возле гостиницы «Локомотив». Трамвай ходил редко, и ждать его приходилось не меньше четверти часа. Вот и он скрылся за домами.

В отвратительном настроении человека, не выполнившего свой долг, Матэ вернулся в обком.

– Никто не приехал, – по телефону доложил он секретарю.

Секретарь немного помолчал, и Матэ показалось, что он улыбается.

– А вы уверены в этом? – спросил секретарь.

– Я был на станции. Поезд опоздал на целый час, – сказал Матэ.

– Зайдите-ка ко мне на минутку.

Матэ зашел в кабинет секретаря обкома и остановился на пороге. Секретарь, опираясь на свою палку, посмотрел на него поверх очков в железной оправе, однако во взгляде его не было упрека.

– Вы просто разминулись с товарищем Тако, – сказал он.

Матэ уставился на сидевшего в кабинете мужчину, стараясь вспомнить, где он его уже однажды видел. И вдруг вспомнил: в тот самый день, когда он принес Крюгеру автобиографию. А человек, вышедший тогда из зала заседаний с кожаным пальто на руке, и был Тако. Вслед за ним, раздвигая стулья, спешил Крюгер. Тако тогда даже не обратил никакого внимания на Матэ.

«Значит, товарищ Тако занимается делами нашего района и именно ему в руки попадают все мои доклады. Два года назад я не мог набраться смелости, чтобы встретиться с ним, а теперь он собственной персоной стоит передо мной. За эти два года он совершенно облысел, лишь на висках сохранились остатки волос, лицо еще больше вытянулось».

Тако поздоровался с Матэ за руку, спросил:

– У вас все готово?

– Всю неделю занимался подготовкой, – проговорил Матэ, не зная, что можно сказать еще.

Тако принадлежал к числу людей, которые больше всего ценят в работе добросовестность и порядок и требуют этого от других. Он нисколько не обиделся на Матэ за то, что тот не разыскал его на вокзале и они разминулись. В дороге Тако устал и сейчас, опустившись в кресло, закрыл глаза и слушал секретаря обкома, который рассказывал ему о соотношении сил в местной коалиции и об имеющихся в работе трудностях.

Внимательно слушая секретаря, Тако в то же время никак не мог избавиться от мысли о жене. Молодая и красивая, как никогда раньше, стояла она у него перед глазами. Тако казалось, что он чувствует запах ее тела, когда утром, небрежно накинув на себя цветастый халатик, она подает ему чай. «Нужно все же было отказаться от этой поездки, а жене сказать, что еду, а вечером как снег на голову неожиданно заявиться домой и лично убедиться в ее верности или неверности».

Матэ сначала хотел спросить у Тако, неужели он не слышал объявления по радио о том, что его ждут, но потом решил, что делать этого не стоит.

До полудня Матэ не снимал с ноги компресса. Но, закрывая глаза, он видел перед собой не Магду, а Флору, которая чуть слышно сказала ему: «Ты не был у меня целый год». Ее печальные глаза смотрели куда-то в пустоту, словно она никак не могла понять, что, кроме нее, на свете есть другие женщины и их можно любить.

В последний раз Матэ встречался с Флорой осенью, когда на несколько дней приезжал в поселок из партшколы, в которой учился. Он увидел Флору на центральной площади перед кафе. Она показалась ему похожей на приезжую, которая после долгого пути бесцельно бродит по незнакомому городу. Цветные зонтики, стоявшие над столиками, выставленными прямо на улицу, еще не убрали, и площадь выглядела по-летнему нарядной. Матэ и Флора удивленно уставились друг на друга. Флора первая подошла к Матэ.

– Не бойся, мне от тебя ничего не нужно. В город я приехала только затем, чтобы купить темное платье. Поверь мне, я ничего от тебя не хочу, – тихо проговорила она.

В столовой Матэ обедал за столиком вместе с Тако. Размешивая ложкой суп в тарелке, Матэ ломал голову над тем, как бы ему выкроить несколько свободных минут да сбегать к дому торговца апельсинами, чтобы хоть мельком увидеть Магду, которая сейчас, наверное, сидит на кушетке в узкой боковой комнатке с окном, закрытым шторой. Рядом стоит уже собранный чемодан, а она сидит и пытается представить, что с ней теперь будет.

Съев суп, Тако положил ложку возле тарелки и сказал, обращаясь к Матэ:

– Вот теперь я вас вспомнил.

– Два года назад вам передали мою автобиографию и заявление с просьбой послать меня на учебу, – объяснил Матэ.

– Два года назад? – удивился Тако и покачал головой. – Если я не ошибаюсь, вы совсем недавно окончили годичную партшколу.

– Да, окончил.

Матэ хотел быть любезным и ответить Тако, как и подобает в таких случаях, но нужные слова не шли в голову, и он молчал, медленно двигая пустую тарелку.

– Я хорошо помню вашу автобиографию, – заметил Тако. – Написана она была несколько необычно. Мы о ней долго говорили в отделе.

Из кухни в этот момент в столовую вырвалось целое облако пара. Матэ, следя за ним глазами, тихо сказал:

– Я тогда еще подумал, что вы мою автобиографию по дороге в Будапешт разорвете на куски и выбросите из окна.

Тако удивленно уставился на него и спросил:

– А почему я должен ее разорвать и выбросить? Почему вы так вдруг могли подумать обо мне?!

– Сам не знаю почему, но подумал.

– Подумали... – покачал головой Тако. – Я вижу, вы и в жизни такой же, как в автобиографии пишете...

– Не знаю, какой я, – заметил Матэ. – Со стороны всегда виднее.

На первый взгляд замечание Матэ могло показаться несколько циничным, хотя сказано оно было просто и скромно. Тако хотел что-то ответить Матэ, но в этот момент официант принес жареное мясо с картошкой, и он начал есть, так ничего и не сказав.

После обеда Тако поднялся еще раз в кабинет секретаря райкома, а Матэ позвонил тем временем в рабочую дружину. Ему сказали, что с охраной все в порядке. Матэ пошел вниз к воротам, думая, что сам виноват в том, что Тако так сух и официален с ним. Вместо того чтобы говорить о работе, о товарищах, о письмах, которые приходят от крестьян, он молчал, словно воды в рот набрал. Молчал, а мысли в голове все крутились вокруг письма Флоры, которая хотела, чтобы их встречи возобновились в то время, как сам он уже отказался от них. Она могла бы и подождать со своим письмом денька два, ну хоть бы один.

– Может, пройдемся пешком? – Своим вопросом Тако вывел Матэ из задумчивости.

– Конечно, ведь это совсем недалеко, – согласился Матэ.

Они вышли из здания и пошли по главной улице. Миновали мрачный четырехугольник института, прошли мимо приземистых зданий металлических мастерских и множества маленьких двориков, из которых аппетитно пахло хлебом. На перекрестке стоял многоэтажный дом. Большинство домов были одноэтажными, со следами пуль и осколков на стенах, на которых проступали через известку или краску военные указатели. Жалюзи на окнах всех домов были спущены, отчего казалось, что все вокруг замерло. От этого становилось как-то не по себе.

– Что у вас с ногой? – поинтересовался Тако.

– А, ничего особенного.

– Вы сильно хромаете.

– Ударили, – коротко ответил Матэ и покраснел.

– Ударили? Кто!

Матэ не знал, как лучше объяснить, его даже в жар бросило.

– Ничего серьезного, – наконец проговорил он. – Я вчера играл в футбол.

– Вы играете в футбол? – удивился Тако. – В первый раз слышу об этом.

– Это в порядке исключения, – засмущался Матэ.

Тако внимательно оглядел крепкую, чуть угловатую фигуру Матэ. Глядя на него, можно было подумать, что он скорее склонен к неторопливым прогулкам в лесу, чем к игре в футбол. Тако не разбирался в спорте, да и не интересовался им. И только планерный спорт, который нравился ему, мог несколько заинтересовать его. «Странные вещи происходят здесь, – подумал он. – Работник райкома как мальчишка гоняет по полю мячик».

– Несколько лет подряд я был игроком-любителем в одной команде, – начал объяснять Матэ. – Не раз приходилось выступать даже за сборную. Более того, в тысяча девятьсот сорок втором году мной заинтересовался один профессиональный тренер, но управляющий шахтой не отпустил меня. Вот уже два года, как я бросил играть, но вчера ко мне домой пришел мой старый тренер и сказал, что ребята прислали его за мной: мол, левый крайний заболел, а без него команда не команда, а матч у них ответственный. Отказаться не мог. Когда я подумал о том, что мне снова придется играть, у меня даже мороз по коже пошел.

– Ну, вы хоть победили?

– Сыграли вничью, но для команды и это очень важно.

– А сколько вам лет? – немного насмешливо спросил Тако.

– Я еще свободно мог бы играть в футбол, рано бросил.

– А с какого времени вы работаете в парткоме?

– Немногим более полугода.

Тако удивленно посмотрел на Матэ. Взгляды их встретились.

– Представить себе не могу партийного работника, который гоняет мячик по полю! Смех да и только!..

Матэ молчал.

Заметно похолодало. Подул сильный ветер. Тако поглубже нахлобучил на голову шапку.

– Неужели вы не чувствуете, что это комично звучит: партийный работник – футболист? – не унимался Тако. – Оправдать вас может только то, что вы недавно работаете в аппарате и еще не успели как следует прочувствовать, какая ответственность ложится на плечи коммуниста, работающего в партаппарате.

Матэ шел, не спуская глаз с мчавшегося по дороге грузовика, за которым вился шлейф пыли.

– Меня здесь все хорошо знают с детских лет, и я для них не только партийный работник.

– Это вам только так кажется! Нам далеко не все равно, как коммунист ведет себя на людях. Особенно в такое время! Даже если вас здесь и знают с детских лет. Все мы когда-то были детьми, а сейчас мы коммунисты, а не футболисты, для которых самое главное забить гол! Сейчас в наших руках находится ключ, с помощью которого мы можем приобщить массы людей к себе! Но только не на футбольном поле!

Матэ был неприятен этот разнос. Он шел и думал: «Значит, теперь все мои старания пошли насмарку. Нужно было соображать головой, прежде чем уступать просьбе тренера».

Проходя через ворота рабочего клуба, Тако за руку поздоровался с несколькими дружинниками, а когда шел по коридору, то раскланивался с шахтерами, стоявшими вдоль стены. Увидев Матэ, шахтеры приветливо заулыбались.

Пожилой шахтер со скуластым лицом и неуклюжими движениями, бывший красноармеец, просидевший после разгрома Венгерской советской республики много лет в тюрьмах, стащил с головы шапку и вытянулся по стойке «смирно». Щеки его зарделись.

– Докладываю, весь шахтерский актив собран, – по-военному отчеканил он, подняв над головой сжатую в кулак левую руку.

Лицо Тако вздрогнуло, и выражение строгости постепенно исчезло с него. Ему, видно, пришелся по душе такой торжественный прием.

Матэ осмотрелся. Все было в порядке, и он мог не беспокоиться. Длинный большой зал сплошь заставлен стульями. Проход между рядами в середине застлан красной ковровой дорожкой. В глубине сцены бюст Ленина, на стенах картины в застекленных рамках и партийные лозунги, диаграммы, рассказывающие о последних достижениях шахтеров.

Первые ряды заняли пожилые шахтеры. Знакомые серьезно и чинно здоровались друг с другом. В зале было накурено, и воздух казался голубоватым.

– Товарищи! Просим воздержаться от курения! – сказал, поднявшись на сцену, заведующий клубом.

Матэ охватило радостное чувство от сознания того, что все это подготовлено и организовано им самим.

Тако подошел к трибуне, но не поднялся на нее, выжидая, пока все товарищи в зале усядутся на свои места. По его виду можно было судить, что у него заранее все распланировано: сколько минут он будет говорить, как будет влиять на настроение слушателей, на какие вопросы он будет отвечать, а какие оставит без ответа. Это была готовность человека, который может растеряться, стоит только обстановке неожиданно измениться.

На лице Тако, ставшем бледнее обычного, застыло выражение серьезности, как у человека, который должен сделать нечто очень важное. Чувствовалось, что он старается ничего не упустить из того, что подготовил. Тако был слишком усердным работником, таким его знали товарищи. Он очень быстро начал расти и быстро попал в центральный аппарат, что даже сам считал несколько преждевременным или по крайней мере просто счастливой случайностью. Он мечтал о возможности показать свои способности на деле. Ему хотелось быть безукоризненным партийным работником, но, как у всех людей, стремящихся к полному совершенству, у него не было ясных целей; он брался буквально за все, что ему поручали, и потому каждое такое задание было для него настоящим мучением. Всегда, когда он возвращался из командировки, где выступал с докладом или проводил проверку, у него было такое чувство, будто он все сделал не так, допустил много ошибок. Чтобы как-то успокоить себя, он становился чересчур строгим и, сам того не желая, при решении острых вопросов начинал подозревать тех или иных товарищей в недобросовестности.

Иногда Тако поглядывал в сторону Матэ, пытаясь взглядом убедить его не говорить лишнего при выступлении. Не следует чересчур возбуждать аудиторию. Да и вообще, прежде чем выступать, необходимо внимательно прочитать все жалобы, а среди них есть несколько анонимных, о них, разумеется, следует умолчать. Но есть такие жалобы и письма, которые имеют прямое отношение к собравшимся в этом зале коммунистам, многие из которых допустили целый ряд серьезных перегибов. Вот их-то и следует строго покритиковать за то, что они склонны к политическим авантюрам...

Тако на миг задумался над тем, какую роль должен играть на этом совещании он сам.

Когда они с Матэ выходили на сцену, Тако взял Матэ за руку и заглянул ему в глаза, словно желая предупредить его в последний раз. Однако, так ничего и не сказав, Тако сел посредине стола президиума и внимательным взглядом оглядел собравшихся.

Председательствовал Матэ. Когда Тако вышел на трибуну и начал говорить, Матэ, налив в стакан воды из графина, поставил его перед оратором. Постепенно Матэ успокоился и время от времени поглядывал на сосредоточенные лица в зале.

«Всех я их знаю, – думал он. – И они хорошо знают меня, но для них я в свои двадцать шесть лет не больше и не меньше чем подросток».

Стоило ему подумать об этом, как он вспомнил высокое, украшенное колоннами здание партийной школы, куда он в первый раз вошел с трепетом. 1 сентября, когда начались занятия, он обошел все коридоры, заглянул во все аудитории. Вспомнил, как пришел на первую лекцию, крепко держа под мышкой парусиновый портфель, подаренный ему перед отъездом Крюгером. В портфельчике лежало несколько потрепанных учебников. Робко подошел к двери аудитории и остановился, потрясенный авторитетными фамилиями преподавателей.

– Первую лекцию нам прочитает товарищ Андич, – вдруг услышал Матэ за спиной голос одного из слушателей.

Бледный от волнения, Матэ пошел между рядов стульев, чтобы сесть куда-нибудь. Постепенно аудиторию заполнили слушатели-однокурсники. Все радостные и возбужденные. Среди них Матэ увидел трех шахтерских парней, они сидели впереди и листали «Что делать?» Ленина и «Вопросы ленинизма» Сталина.

Шахтеры всегда старались садиться на лекциях поближе к Матэ. Они вместе обедали, все четверо жили в одной комнате. По вечерам, заперев дверь своей комнаты, они начинали повторять друг перед другом незнакомые им политические термины. Если один из них вдруг чувствовал себя нездоровым, то остальные не разрешали ему обращаться в санчасть, словно им было стыдно, что их товарищ заболел. Дав больному несколько таблеток аспирина, накрыв его всеми одеялами, сами они мерзли всю ночь в своей холодной комнате.

В первые недели учебы в партийной школе они чувствовали себя неловко. Охотнее всего они сбежали бы домой, и только стыд перед шахтерами удерживал их. Все для них здесь было трудным и в то же время незабываемым, это-то и удерживало их от постыдного бегства. Стеснительные и тихие, они растворились среди тех слушателей, которые уже давно принимали активное участие в рабочем движении, а большинство – даже в подпольной партийной работе. В перерывах между лекциями эти слушатели с серьезным выражением лица и в то же время как о чем-то обыкновенном, словно о своих родных, рассказывали о былых операциях, сопряженных порой со смертельной опасностью.

Через четыре месяца учебы в партшколе руководитель семинара вызвал Матэ к себе в канцелярию и сказал:

– В пятницу вам надлежит сделать небольшой доклад на тему «О справедливых и несправедливых войнах».

В ту ночь Матэ не смог уснуть. Лежал в кровати и думал о том, как он будет рассказывать о справедливых и несправедливых войнах людям, которые знают об этом больше и лучше его. Все, что он вычитал об этом в учебниках и конспектах, казалось ужасно далеким. Матэ хотел найти какую-то зацепку, какой-то исходный пункт для начала доклада на примере собственной жизни, но она показалась ему до жалости никчемной. Устав от дум, он забылся во сне. Ему снилось, что его окружили ветераны и забросали множеством различных вопросов, на которые он не мог ничего ответить.

Когда утром коллеги по комнате разбудили Матэ, он выглядел совершенно разбитым. Руки и ноги дрожали, когда он шел на семинар. Уставившись в одну точку, Матэ начал говорить...

Теперь шахтеры с таким же вниманием слушали его выступление.

Вот уже три года зимой и летом шахтеры каждое воскресенье садились в грузовик и ехали в села, расположенные у подножия гор. Большинство из них брали с собой кусок хлеба, намазанный смальцем. Это была вся их еда на целый день. У крестьян с продуктами было плоховато, и они угощали шахтеров разведенным водой вином.

Весь день шахтеры ремонтировали крестьянам сельскохозяйственные машины, подковывали лошадей, отбивали косы и тяпки, запаивали дырки в кастрюлях или чинили сапоги. Иногда они брали с собой поселкового парикмахера, который бесплатно брил и стриг всех желающих в селе.

Запыленные, вспотевшие, шахтеры обливали друг друга ледяной водой из колодца. Ровно в двенадцать по сигналу колокола садились есть, словно это имело какое-то значение, но так уж было принято у крестьян. Шахтеры радовались своим скромным успехам в работе и долгим жарким беседам с крестьянами...

Матэ сделал небольшую паузу. В первых рядах началось оживление. Заведующий клубом, сидевший крайним в первом ряду, чтобы быть ближе к начальству, встал, согнувшись, подошел к столу президиума и подал Матэ записку.

На листке, вырванном из блокнота, неровными буквами было написано: «Ходят слухи, что из нашего поселка снова будут выселять швабов. Правда ли это? Просим товарища докладчика ответить».

Матэ догадался, кто написал записку, и хотел сунуть ее в карман, но Тако заметил это, взял у него бумажку и громко спросил:

– Кто написал записку?

На виду у притихшего зала из третьего ряда поднялся маленький мужчина в рабочей одежде.

– Я, – ответил он.

Немного постояв, мужчина так же внезапно, как и встал, сел на место.

Тако отпил глоток воды из стакана и подумал, что пора и ему выступать. Взглянув в глубину зала, он встал:

– Разумеется, я приехал сюда вовсе не затем, чтобы хвалить вас, – начал сухо Тако, передвигая по столу шапку и подыскивая подходящие слова.

Матэ уголком глаза следил за лектором.

– К нам поступает много жалоб на ваше поведение! – громко проговорил Тако в притихшем зале. – Партия понимает ваше воодушевление. Ценит, когда рабочий человек, особенно если это шахтер, едет в село, чтобы помочь крестьянам. Но эти поездки – дело сугубо добровольное. Партия никого силой не посылает. Иногда об этом полезно напомнить. Но поехать в село – это еще не все! От того, кто сам, добровольно, вызвался на это дело, требуется соблюдение строгой партийной дисциплины, ибо это не прогулка, а серьезное политическое дело! Вот почему партия ждет от вас, чтобы в деревню вы ездили не обедать, а проводить агитационную работу среди сельского населения! Мы этого от вас не скрываем! А к нам в партийный центр поступают сигналы, что некоторые из вас, приехав в село, убивают там время на пьянство. Нам, коммунистам, необходимо привлечь крестьянство на свою сторону, в будущем союз с ним будет нам еще нужнее. Именно поэтому партия и не собирается терпеть, чтобы отдельные элементы использовали такие поездки в село для совершения политических авантюр! У нас есть факты, что некоторые шахтеры, вернувшись из такой поездки домой, рассказывают о крестьянах анекдоты!