Текст книги "Времена года"

Автор книги: Арпад Тири

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

– Купите себе чего-нибудь поесть, – сказал он. Выражение его лица оставалось все таким же строгим...

Матэ нес на руках младшую сестренку. Старшую Крюгер держал за руку. Они стояли как вкопанные, слушая цокот копыт удалявшейся лошади. Офицер был совсем далеко, когда они наконец пошли дальше. Те сорок пенгё Матэ и Крюгер по-братски поделили между собой.

– Крюгер, помнишь того русского офицера? – шепотом спросил Матэ.

Но Крюгер ничего не ответил, наверное, спал.

Спустя две недели, когда Матэ был у реки, где жители укрепляли берег на случай, если река выйдет из берегов, ему сообщили, что Тако вызывает его к себе.

Приехав в райком, Матэ по телефону связался с Тако и сказал ему:

– Дожди у нас льют не переставая. Уровень воды в реке поднимается с каждым часом. Есть опасность наводнения. Сейчас люди укрепляют берег, и будет лучше, если я останусь вместе с ними.

Но Тако упорно настаивал на приезде Матэ в обком:

– Здесь дело поважнее, а там и без вас людей хватает.

Пришлось бросить все дела. Матэ сел в машину. По дороге он хотел заехать еще в школу, чтобы посмотреть, как там расположились семьи цыган, переселившиеся из затопленного района. Вчера там можно было передвигаться только на лодках. Сорок пять домов стояли в грязной воде. Мужчины, которые в спокойной обстановке смотрели на все вокруг с хитрым пренебрежением, теперь стояли по пояс, а то и по грудь в холодной воде, и их никак нельзя было выгнать оттуда.

Матэ и до этого насмотрелся на разрушения, но то, что он увидел во время наводнения, произвело на него самое тягостное впечатление.

«Воспользуюсь этим вызовом в обком, чтобы попросить немедленно оказать помощь пострадавшим от наводнения и требовать их переселения в другие села области», – думал он по дороге. Но разговор в кабинете Тако зашел совсем о другом.

У окна стоял подполковник госбезопасности. Тако собрал со стола записи Матэ и сказал:

– Секретарям райкомов действительно приходится работать в очень трудных условиях.

Матэ взглянул на подполковника, потом перевел взгляд на Тако. Он понимал, что это только начало серьезного разговора. Стоял и ждал. Подойдя к Матэ, подполковник угостил его болгарскими сигаретами.

– Откуда вы знаете председателя сельсовета? – спросил он.

– На фронте он был моим ротным командиром, – ответил Матэ.

– А помимо этого?

– Больше я его не встречал.

– Понятно. Я хочу, однако, знать, как он вел себя на фронте, когда носил погоны капитана.

Матэ вспомнил, как они вместе с капитаном сидели в холодном бункере и тот спросил, что Матэ сделал бы с ним, если бы оказался на его месте.

– Могу сказать только, что вел он себя как порядочный человек.

Подполковник кивнул. Опустив голову, он походил по комнате, словно обремененный тяжелыми мыслями. Неожиданно остановился, взглянул на Матэ.

– Скоро мы выпустим его на свободу, – произнес подполковник. – Что вы на это скажете?

– Я думаю, он не виновен.

Подполковник улыбнулся:

– Установить это не так просто. Председатель сельсовета, или ваш бывший ротный, – всего лишь небольшое звено в запутанном политическом деле.

Матэ почувствовал, как у него меняется выражение лица, но он был бессилен скрыть это.

– Капитан? – удивленно спросил он.

– Он самый. Но нас прежде всего интересует не он сам, а его тесть.

– Насколько мне известно, капитан – холостяк.

Подполковник вынул из кармана кителя какую-то бумагу.

– Был холостяком, – сказал он, – до сорока трех лет, а девятнадцатого ноября сорок восьмого года, то есть ровно через три месяца после возвращения из русского плена, он женился.

– Капитан был в плену?

– А вы разве об этом не знали?

– Не знал и не мог знать, так как в сорок третьем году я был ранен в излучине Дона. На санитарном поезде меня отправили в тыл, а потом демобилизовали по ранению. С тех пор я о нем ничего не слышал.

– В сорок четвертом году ваш капитан попал к русским в плен под Сольноком. Когда он вернулся из плена, за ним не числилось ничего предосудительного. Устроился на работу на небольшой железнодорожной станции в отдел перевозки грузов. Там познакомился со своей будущей женой. Отец той женщины был далеко не в восторге от зятя, но спустя некоторое время все же помог ему стать председателем сельсовета, благо связи у него были.

Подполковник сложил бумагу и спрятал ее в карман.

– Думаю, вы удивитесь, если я вам назову фамилию тестя вашего бывшего ротного, – продолжал офицер.

– Кто он?

– Эндре Рауш. Знаете его?

– Как же не знать! Торгует в табачной лавочке. Я каждое утро покупаю у него сигареты. Он активист партии. В тысяча девятьсот восемнадцатом году вступил в партию. Перед освобождением страны Советской Армией жил в эмиграции.

– Так, – кивнул подполковник. – После падения Венгерской советской республики он действительно эмигрировал за границу. Три года жил в Бельгии, работал на шахте. Попал в руки французской полиции. После этого следуют несколько лет, о которых нам ничего не известно, затем он долгое время жил в Югославии.

Подполковник относился к таким людям, которые любят сбить подозреваемого с толку, независимо от того, был тот виновен или не виновен, тем самым осложнить разбираемое дело. Сделав небольшую паузу, он подошел к Матэ и доверительно сказал ему:

– Мы подозреваем старика в том, что он, используя свои старые связи, ведет против нас шпионскую работу.

Матэ с удивлением посмотрел на подполковника:

– Этого не может быть!

– Нам нужны новые вещественные доказательства, хотя, откровенно говоря, для обвинения достаточно и тех, которыми мы располагаем, – продолжал офицер госбезопасности. – Но необходимо разобраться во всем... Капитана мы выпустим на свободу, чтобы успокоить его семью. А когда они успокоятся, мы и начнем настоящее расследование... Слушайте меня внимательно! Вскоре Рауш получит письмо от одного эмигранта, проживающего за границей. В этом письме будет указано место и время встречи. Мы хотим взять старика на месте. Как это произойдет, мы решим несколько позже. Когда придет письмо, мы известим вас.

Матэ молчал. Он думал о том, как много тяжких испытаний выпало на его долю и как мало тепла и откровенности.

– Вы, наверное, думаете, что все это неправдоподобно. Не знаете даже, верить или нет тому, что я вам только что говорил. Не так ли? Не стесняйтесь, можете смело говорить! В этом ничего странного нет. Плохо было бы, если бы вы слепо поверили моим словам. Но пока я не могу рассказать вам, какими вещественными доказательствами мы располагаем. Я, как солдат, проще смотрю на подобные вещи. Мне достаточно нескольких фактов... Ну как, убедил я вас? Могу успокоить вас, пороть горячку мы не собираемся, но как только нащупаем нити крупного заговора, сидеть сложа руки не станем.

– Заговора? – ужаснулся Матэ.

– Да, заговора. События последних дней, да и вся международная обстановка заставляют нас быть особенно бдительными.

Понять со слов подполковника, в чем же провинились старый Рауш и бывший ротный, было невозможно. Матэ представил себе Эндре Рауша, когда он, заперев свою лавочку и опустив решетку на дверь, шел домой, ежась от холодного осеннего ветра, в синем суконном пальто. Временами он оглядывался, блеснув стеклами очков, и исчезал в конце площади.

– Это ужасно, – сказал Матэ.

Неожиданно подполковник провел пальцами по своим редеющим волосам и показал Матэ длинный багровый шрам на голове.

– В годы гражданской войны в Советском Союзе меня четыре раза ранили. В первый раз колчаковцы пытались снять с меня скальп под Березовкой. Видите шрам? Вернувшись в Венгрию, я девять лет просидел в хортистских застенках. Мне только пятьдесят, а места живого на мне нет. Жизнь многому научила меня, так что можете поверить: чужими человеческими жизнями я ради забавы не разбрасываюсь. И наша власть мне дорога.

Подполковник замолчал, словно не понимая, зачем он, собственно, объясняет все это секретарю райкома.

– Я вас понял, товарищ подполковник, – сказал Матэ.

Тако за все это время не произнес ни слова и теперь очень обрадовался тому, что самое тяжелое уже позади.

– Само собой разумеется, что об этом деле известно только нам и начальнику районной полиции. Больше никому, учтите это, – сказал Тако, обращаясь к Матэ. – Заметки, которые вы прислали, мне понравились, только они несколько кратки. Буду рад, если вы их дополните. Смело можете писать и о том, с чем вы не согласны.

Только выйдя из обкома, Матэ почувствовал, какой трудный час пережил. Но он и предполагать не мог, что в будущем его ждут еще более трудные испытания. Слова подполковника и события последних дней так ошеломили его, что он сразу даже понять не мог, что же, собственно, произошло: то ли сам он изменился, то ли мир вокруг него. Раздумывая обо всем, Матэ сказал самому себе:

«Я не могу себя ни в чем упрекнуть! Происходят страшные вещи, и мне нужно решить, смогу ли я в эти решающие часы быть стойким и дисциплинированным, чтобы до последнего дыхания выполнять свой долг».

Уставший от дум и переживаний, Матэ вернулся на строительство плотины. Еще издалека было слышно, как забивали сваи. Возле старой корчмы кто-то, шагая по грязи, тащил на спине огромной контрабас, из-под которого были видны только ноги несущего. За плотиной, полукругом защищавшей село, горели небольшие костры, мокрые и грязные крестьяне и цыгане грелись у огня.

Увязая в грязи и тяжело урча, навстречу Матэ медленно ехал вездеход. Матэ услышал, как ему что-то прокричали, но слов он не разобрал. Из окошка автомашины кто-то помахал ему рукой. Через минуту машина остановилась, и из кабины выскочил огромный, похожий на медведя, мужчина в стеганом ватнике и высоких резиновых сапогах с широкими раструбами. Мужчина быстрым шагом приблизился к Матэ. Это был Беньямин. Его красная физиономия сияла от радости.

– Матэ, если бы ты знал, как я рад тебя видеть! – запыхавшись, выкрикнул Беньямин и приложил руку к сердцу.

Они обнялись.

– Ты что здесь делаешь, Беньямин?

– Камни подвозим. Утром нас направили сюда, к реке. Двадцать машин пригнали... А ты навести меня, как и обещал когда-то, – начал Беньямин.

– А как поживает твоя кинозвезда? – в свою очередь поинтересовался Матэ.

– Она оставила меня с носом, – засмеялся Беньямин. – Замуж вышла. Но у меня сейчас другая живет. Какая женщина! Если бы ты ее видел, Матэ! Волосы блестящие, отливают бронзой. Работает косметичкой. В доме аромат, как в парфюмерном магазине.

Машины, которым вездеход Беньямина загородил дорогу, начали сигналить.

– Ну, мне пора! – Беньямин протянул Матэ руку.

– Всего тебе хорошего, Беньямин!

Взобравшись на насыпь, Беньямин обернулся и крикнул:

– Когда заедешь ко мне?!

– Как-нибудь.

– Уже два года обещаешь.

– Теперь уже скоро.

– Ты мне точно день назови, чтобы я тебя ждал. Хороший вечерок провели бы вместе.

– Вот вода спадет, тогда и приеду! – крикнул Матэ.

По насыпи шел начальник полиции. На ногах у него были резиновые сапоги с налипшими комьями грязи.

– Я тебя все утро искал, но мне сказали, что ты уехал в обком, – сказал он, приветливо взмахнув рукой.

– Был там, – ответил Матэ.

Река разлилась в настоящее море, затопив мутной водой и тихие заливчики, и росшие в низине ракиты, и наблюдательные вышки, стоявшие на югославском берегу.

– В такую собачью погоду, кажется, кости и те насквозь промокли, – сказал начальник полиции.

Матэ, внимательно посмотрев на офицера, невольно подумал: «Вид у него довольный, словно и не болит душа за старого Рауша...» И вдруг Матэ понял, что начальник полиции просто не нравится ему; он его не боится, поскольку нет для этого особых причин, сердиться на него тоже, казалось, не за что. Просто они разные люди и никогда близко не сойдутся.

Возле насыпи с шумом проехал бульдозер. Начальник полиции наклонился к Матэ, чтобы тот услышал его, и сказал:

– Утром тут был инженер из области. Говорят, на дне реки обнаружены снаряды на баржах, потопленных еще в войну. А если в Австрийских Альпах дня два-три будут идти дожди, то здесь нас всех зальет водой.

– Я бы хотел побеседовать с председателем сельсовета, – холодно сказал Матэ.

Начальник полиции с удивлением уставился на него: значит, секретаря райкома затем и вызвали в обком, чтобы посвятить и его в дело Рауша. Однако сознание того, что он узнал об этом несколько раньше, наполнило сердце начальника полиции особой гордостью.

– Пожалуйста, только скажи, когда ты с ним хочешь поговорить. Я разрешу вам свидание.

– Хочу с ним поговорить у себя в кабинете.

– У себя в кабинете? – удивился офицер.

– А почему бы и нет! Разве нельзя?

– Это запрещено законом.

– Ты что, боишься, что он от меня сбежит? – как можно спокойнее спросил Матэ.

– Ничего я не боюсь, но ты можешь спокойно побеседовать с ним и в здании полиции. Если хочешь, беседуй хоть целый день, с утра и до самого вечера. Я тебе предоставлю отдельную комнату, а если очень настаиваешь, его к тебе приведут.

– Хорошо, я приду сегодня вечером, – согласился Матэ.

«Не забыть бы сказать охране, чтобы арестованного перед этим свиданием побрили и выдали ему приличную одежду», – подумал начальник полиции.

Матэ не сомневался в отношении того, как он должен поступить с письмом, однако в глубине души не раз задавал себе вопрос: «А что, если старик не виновен? Все-таки двадцать пять лет прожил в эмиграции. А если он на самом деле никакой не шпион?..»

Около семи часов к Матэ привели из камеры бывшего капитана, сняли наручники.

– Арестованного я возьму в кабинет, а вы ждите в приемной, – сказал Матэ полицейскому.

Полицейский отдал честь и сел на стул, положив карабин на колени. Вынул портсигар и зажигалку, положил их на стол, пододвинул к себе пепельницу. Сел лицом к двери, за которой скрылись Матэ и арестованный.

Кабинет Матэ был обставлен просто, на письменном столе стояла лампа с зеленым абажуром.

Арестованный растирал руки. Капитан сильно постарел: лицо покрыли морщины, волосы поседели. В свитере коричневого цвета он был похож на матроса с потопленного корабля, у которого вся жизнь канула в прошлое.

Глядя на капитана, Матэ подумал: «Чего только мы с ним не пережили!» Но, быстро взяв себя в руки, решил: «Сейчас не место и не время предаваться воспоминаниям. Мы – мужчины, и если он виновен в чем-то, то пусть понесет заслуженное наказание».

Вынув сигареты, Матэ предложил:

– Закурите?

Капитан сделал несколько затяжек. Голова у него закружилась. За три недели, пока шло следствие, ему удалось выкурить только одну сигарету, которой его угостил лейтенант-следователь.

Матэ встал, подошел к печке, пошевелил угли кочергой. Он все еще никак не мог найти нужных слов.

– Садитесь, господин капитан! – предложил он.

– Не называйте меня капитаном. Я им был давно, а в запасе я как-то не чувствую себя капитаном.

– Для меня вы остались капитаном.

– Правда, в моем теперешнем положении мне все равно, как меня называют: капитаном или председателем сельсовета.

– Я ведь не на допрос вас вызвал, – предупредил бывшего ротного Матэ.

Капитан сдержанно улыбнулся.

– Вы восемь месяцев работали председателем сельсовета, а мы ни разу не встретились с вами. Не странно ли, а? – спросил Матэ.

– Однажды мы чуть не встретились, но я ушел в самый последний момент.

– Почему избегали встреч со мной?

– Избегать не избегал, просто не было желания встречаться.

– Но почему?

– Так, без особой причины, Матэ. Если скажу, тебе глупым покажется, а для меня это все-таки некоторое утешение.

– Я получил одно письмо из вашего села, – сказал Матэ.

Капитан взглянул на Матэ, лицо у бывшего ротного было уставшим.

– Небось жалуются на меня.

– Да еще как.

– Я уже давно понял, что придется защищаться.

– Обвиняют в постоянном пьянстве, в сговоре с кулаками, в саботаже и распространении ложных слухов.

– Тот, кто писал письмо, видимо, не поскупился на жалобы, – проговорил капитан и невольно вспомнил, как жена, когда его забирали, подошла к нему, зажимая рот носовым платком, чтобы не было слышно рыданий, и с печалью в голосе сказала: «Папа тебе помог устроиться на хорошее место, а ты все испортил». – В письме том хоть подпись стоит? – спросил ротный, отогнав мысли о жене.

– Нет.

– Против анонимных писем бороться трудно.

– А надо бы.

– Каким образом?

– Мы решили собрать всех жителей села на собрание и вас туда привести.

– Это что же, народное судилище?

– Нет, не народное судилище. Просто хотим каждому селянину предоставить возможность высказать вам все, что он о вас думает. А вы сами ответите тем, кто попытается вас оклеветать. Вот тогда-то и станет все на свои места. Увидим, кто прав, а кто виноват.

Капитан сложил сцепленные руки на коленях.

– В селе много таких найдется, кто даже под присягой покажет, что я сговаривался с кулаками, а в сельсовет каждое утро приходил пьяным.

Матэ чувствовал, что откровенного разговора по душам у них не получится. Он прошелся по комнате и остановился перед капитаном:

– Вы мне вот что скажите: виновны вы или нет? Отвечайте!

– В моем нынешнем положении не имеет никакого значения, что я сделал на самом деле, – ответил капитан.

– Неужели вы не понимаете, что я хочу вам помочь?

Капитан взглянул на Матэ:

– Зачем, Матэ?

– Если вы не виноваты, я вам помогу.

– Я виновен.

– В чем? Что вы натворили?

– Кое-что натворил.

– Перечислите.

– Я не стану отрицать, у меня были дела, по которым я не принимал никаких решений.

– И много таких дел?

– Я не считал, бывали случаи, когда я по три дня не вылезал из погребка, – сказал капитан, подняв голову. – Но с кулаками я никаких дел не имел. Готов в этом поклясться.

– Ну, а секретарь партячейки?

– Он был прав, когда требовал, чтобы меня строго наказали, – тихо сказал капитан. – Если бы это случилось, я, возможно, поступил бы иначе. Но вы, Матэ, только не думайте, что я из мести...

Дальше капитан не мог говорить и замолчал. Успокоившись, он продолжал:

– Вы только не думайте обо мне плохо: так низко я не пал. Но и выручить меня не старайтесь. Пусть мне придется отвечать за свои поступки. Я догадываюсь, зачем вы пришли на эту встречу со мной. Но пусть совесть не мучит вас. На моем месте так поступить мог каждый. Очень хорошо, что вы не забыли прошлого, но сейчас вам это только помешает. У меня свой путь, у вас – свой. Да он и тогда у нас таким был, хотя мы носили одинаковую форму и ехали в одном эшелоне. Тогда я только догадывался об этом, а теперь – твердо знаю. Я всегда был романтиком, верил в то, что выиграю главный приз на соревновании автомобильных гонщиков; верил, что попаду в высшие круги общества. Вы же, когда сидели в землянке, готовились только к одному, зная, что будет потом...

– Вы говорите так, словно вы погибший человек, – перебил его Матэ.

– Такой я и есть, Матэ, и вам это известно.

– Но если будет пойман настоящий преступник, все кончится для вас хорошо.

– Так-то оно так, но за запущенные дела и пьянство меня посадят на два года, а может, и больше.

Что ответить капитану? В этом он абсолютно прав. Как быть дальше? Точно так же сегодня утром, разговаривая с начальником полиции, Матэ не знал, как поступить, хотя в глубине души ощущал какую-то неудовлетворенность.

Капитан неподвижно сидел на неудобном стуле. Склонившись над пустым письменным столом, он вдруг вспомнил свои детские годы, желтую виллу на берегу Балатона, господских мальчишек в матросках, их воспитательниц и ароматные пудинги, которые подавали к чаю.

– Я родился под несчастливой звездой, Матэ, – проговорил капитан. – Так бывает, когда у простого человека родится сын, а отец вдруг забьет себе голову тем, что, если он будет очень стараться, его сын обязательно попадет в высшее общество.

Капитан дотронулся до воротника и начал его дергать, словно хотел поскорее освободиться от этого застиранного свитера.

– Такого отца не остановят даже большие жертвы, которые придется принести, а тем временем своего ребенка он только испортит.

– Мы не должны винить своих родителей за собственные поступки, – тихо заметил Матэ.

– Но то, каким мы становимся в жизни, зависит не только от нас. Что стало бы с вами сейчас, если бы ваш отец был богат, а воспитывала вас гувернантка-француженка? Или, например, где-нибудь в Америке у вас вдруг бы объявился сейчас богатый родственник? Мой отец был простым человеком, однако он сделал для меня все, что мог... Какова жизнь, такова и человеческая философия. Бедный человек, как правило, всегда голоден и видит, что богатые от голода не страдают. Бедность обязывает человека кое к чему. А вот это самое чувство обязанности, Матэ, хотя оно само по себе еще не является счастьем, очень многое дает человеку для того, чтобы он остался честным и порядочным. Если, конечно, человек еще может верить в идею. Но я лично... Спрашивается, зачем мне нужно было кончать пять семестров юридического института? Теперь я не принадлежу ни к вашим, ни к нашим...

– Это от вас зависит.

– О, да... – без тени насмешки подтвердил капитан. – В молодости человек во многое верит. И разумеется, считает себя на многое способным. Даже готов умереть из-за какой-нибудь глупости. Ну, например, из-за женщины. Но как становится страшно, когда человек переживает этот период и не умирает, очень страшно.

Матэ почувствовал, как на его верхней губе от волнения выступили капельки пота. Он понял, что ничем не сможет помочь своему бывшему ротному. «Я должен сказать ему что-то такое, после чего мы или окончательно разойдемся, или обидимся друг на друга, или нужно набраться мужества и все же что-то сделать для него, а я ничего не делаю. Пялим друг на друга глаза, и только. Слушаю его с надеждой, что он выговорится и ему станет легче. В утешение себе могу сказать, что нас с ним разделяет целый мир, пропасть, размеры которой невозможно даже измерить», – думал Матэ.

Матэ с участием взглянул на капитана, снова угостил его сигаретой. Закурили.

– Хорошо бы сейчас стаканчик винца выпить, – произнес капитан и горько улыбнулся.

На этом и закончился их разговор.

В приемной у двери кабинета сидел полицейский. Капитан протянул ему руки, и полицейский надел на него наручники...

С того дня Матэ покупал сигареты не в лавочке Эндре Рауша, которую он теперь старательно обходил, а в магазине.

Прошла неделя. Все это время Матэ пропадал на строительстве плотины. Вспоминая дело председателя сельсовета, он все-таки надеялся, что, возможно, произошла какая-то ошибка и все кончится хорошо.

Когда в понедельник Матэ пришел в райком, в коридоре он увидел Эндре Рауша. Старик через очки внимательно оглядывал каждого, кто шел по коридору, боясь пропустить или не узнать секретаря райкома. Матэ отчетливо почувствовал, что никакой ошибки не произошло. Действительность навалилась на него всей своей тяжестью.

Когда они вошли в кабинет, старик вынул из кармана и положил на стол распечатанный конверт.

– Вот, утром нашел в своем почтовом ящике, – сказал Рауш.

Матэ почувствовал, как краска стыда залила его лицо.

– Что это?

– Прочтите!

На листе бумаги на машинке крупными буквами было напечатано:

«Хотел бы встретиться с тобой. Я остался прежним, несмотря на то, что живу не здесь, а на юге. В день Каталины я нелегально на лодке переправлюсь на вашу сторону.

Буду ждать тебя от 10 до 10.30 вечера у развалин корчмы. Твой верный друг Гольднер».

Дрожащей рукой Матэ сложил листок.

– Кто этот человек? – спросил он.

– Мой друг по эмиграции. Мы с ним работали в Бельгии и в Лионе вместе жили, где меня и сцапала французская полиция.

– Чего же он хочет теперь от вас?

– Не знаю, – ответил старик. – Но все дело в том, что Гольднера гитлеровцы расстреляли в сорок четвертом году.

Услышав это, Матэ вдруг почувствовал, что ужасно устал. «Тактическая ошибка, моя большая тактическая ошибка», – подумал он и едва сдержался, чтобы не обнять старика, который настороженно, как человек, давно привыкший к любым опасностям и борьбе, стоял посреди комнаты.

– Значит, это самая настоящая провокация, – сказал Матэ.

– И ничто другое. Что же теперь будет?

– Я доложу об этом в обкоме, где примут необходимые меры.

– А я думаю, мне следовало бы отправиться на указанное в письме место, – проговорил старик, – там и задержим этого типа.

– Вам никуда не надо ходить, – посоветовал Матэ.

– А что же мне тогда делать?

– Ничего. Найдутся люди, которые пойдут туда и без вас.

– Письмо оставить у вас?

– Оставьте.

Уже у двери старик повернул свое худое лицо и сказал:

– Одновременно сообщаю вам, что в субботу моего зятя выпустили на свободу.

После обеда Матэ сел в машину и поехал к Тако, чтобы показать ему письмо старика. Разговор у них был короткий.

– Гитлеровцы расстреляли, значит, – со злостью бросил Тако. – Это действительно досадный просчет. Но, я полагаю, вам ясно, что от этого суть дела не меняется? Это еще не доказательство невиновности старика.

– Он принес мне это письмо и положил прямо на стол. Сказал, что согласен пойти на эту встречу, чтобы помочь задержать провокатора.

– Ну и что же вы ему на это ответили?

– Сказал, чтобы он никуда не ходил.

Тако провел рукой по лысой голове. «Да он прямо-таки спятил с ума... Этак он всех нас в неприятность втянет», – думал Тако, провожая Матэ до двери.

– Прошу только не забывать, что нам и впредь необходимо соблюдать осторожность. Мы не можем полагаться на то, что на наш промах враги ответят промахом.

Капитан уже трое суток находился на свободе, но в город ни разу не выходил, большую часть времени проводя в своем саду. С тестем он говорил всего лишь один раз: в субботу вечером они на целый час заперлись в кладовке, но о чем именно говорили, не знал никто из семьи. О событиях, происходивших в мире, капитан узнавал только из газеты, которую он прочитывал от первой до последней буквы. В первый вечер после своего освобождения он не сразу лег в постель к жене. Она словно отгадала его мысли и сказала:

– Ни о чем не беспокойся. Что бы ни случилось, я останусь с тобой!

В ту ночь капитану приснилось, что он ходил по крышам домов, а внизу в прозрачной тени лежал город, по улицам которого сновали человеческие фигурки. Утром, когда капитан проснулся, вся подушка и простыня под ним были мокры от пота. После завтрака он вышел в осенний сад, надев пальто. Деревья стояли голые, и астры уже стали увядать. Жена вынесла ему шерстяное одеяло, как будто он был болен.

– Смотри не простудись, – сказала она, укрывая мужа.

Капитану было приятно, что жена так заботится о нем. Он смотрел, как жена проворно снует взад и вперед по саду, видел ее красивые ноги... После обеда он достал скрипку тестя и начал что-то пиликать на ней. Спустя некоторое время вынес из погреба плетеную бутыль с вином, поставил ее перед собой на скамью и выпил один за другим несколько стаканов вина.

На одном из допросов следователь-лейтенант задал ему вопрос:

– Чем вы занимались в плену? Почему попали в плен живым?

– Там в радиусе восьмидесяти километров не было ни одного камня, чтобы убить друг друга.

Согревая в руке стакан с холодным вином, капитан думал: «Следователь тогда одернул меня, чтобы я не молол ерунды, а ведь и на самом деле лагерь для военнопленных располагался в песчаной местности, где, кроме песка да огромных сосен, ничего не было. Правда, дальше была трясина, но мы до нее не доходили. Если бы он видел, какая у меня тогда была рана на ноге, он не качал бы так головой и сразу бы поверил, что всякий раз лагерный врач – пленный немец, прежде чем осматривать мою рану, раскуривал свою трубку, чтобы хоть как-то заглушить вонь, которая шла от раны. А я потел, как лошадь, когда врач ножницами отстригал вокруг раны омертвевшую ткань. Ампутировать ногу мне тогда не могли: для этого нужно было отправить меня в больницу, а до нее невозможно было добраться из-за снежных заносов. И это спасло мне ногу. Разве мог я рассказать следователю, что уже приготовился к смерти, но пожилой русский охранник с рыжими усами спас меня. Он пошел в лес, а до него от лагеря было не менее двадцати километров, и принес молодых еловых побегов. В течение нескольких месяцев он поил меня настоем из них. Боже мой, он по три раза в день заставлял меня пить эту гадость, покрикивая на меня: «Пей, тебе говорят. Это же витамины! Витамины!» И поил до тех пор, пока моя нога не зажила. Попробовал бы следователь пить такую горечь!»

– Замерзнешь ты тут, – сказал тесть, подойдя к зятю.

Капитан не ответил и, взяв плетенку, послушно пошел за тестем, не чувствуя ни страха, ни обиды, ни неудовольствия. Он был рад, что его простили. Ему казалось, он вполне заслужил это. У него было такое чувство, какое обычно охватывает человека, собирающегося в дальнее путешествие, когда он закончил все сборы и, усталый, но успокоенный, ждет того момента, когда можно будет трогаться в путь.

На следующее утро хозяин табачной лавочки дождался Матэ на улице. На этот раз он не надел очки, были видны его утомленные глаза. Увидев Матэ, он пошел ему навстречу.

– Мой зять ночью наложил на себя руки. Он повесился, – сообщил старик.

Матэ растерянно молчал, глядя на старика. Тот сжал ладонями небритые щеки.

– Ночью незаметно вышел из дому в сад и повесился... – почти простонал он. – А с кулаками он действительно никакого дела не имел. Это на него наклеветали. Да я бы такого и не потерпел в семье... Сейчас могу вам рассказать, что сначала, когда он женился на моей дочери, я был недоволен, но позже полюбил его. – Старик вытер слезы рукавом пальто.

– Пойдемте ко мне, – предложил Матэ.

– Нет, не пойду, – покачал головой старик. Из внутреннего кармана пальто, перешитого из старой шведской шинели, которая досталась ему из фонда помощи, он вынул белый измятый конверт и, протянув его Матэ, сказал: – Вот еще одно письмо.. Мне его сегодня ночью подбросили.

Больше он ничего не произнес. Дождался, пока по улице проедет запыленный грузовик, и перешел на противоположную сторону. Подошел к своей лавочке и повесил на решетку записку, на которой крупными буквами было написано: «Закрыто из-за похорон!»

У Матэ не хватило сил пойти вслед за стариком, да он и не знал, как его утешить. В голове все как-то перепуталось. До этого он не чувствовал к старику ни особой симпатии, ни антипатии. Но сейчас, глядя на удаляющуюся фигуру старика, Матэ от души пожалел его.

Когда Матэ стал работать секретарем райкома, старик несколько раз приглашал его к себе домой, чтобы поговорить о прошлом: хотел показать свои старые фотографии, документы, газеты, но Матэ каждый раз находил какую-нибудь отговорку, чтобы не пойти. Теперь он сожалел, что тогда не сделал этого. Старик целых двадцать лет скитался в эмиграции по странам Европы, а теперь ему наконец посчастливилось вернуться на родину. Невольно мысли Матэ вернулись к бывшему ротному. «Если бы сейчас шла война, – думал Матэ, – я, не задумываясь, бросился бы в самое пекло боя: будь что будет. И мне было бы тогда легче, чем сейчас, когда я только и думаю о том, что, лишь достигнув двадцати семи лет, понял одно: недостаточно только честно работать. Я работал, как машина, не жалея себя, а каково теперь чувствовать себя в какой-то степени виновным в смерти капитана и в незавидной судьбе старика».