Текст книги "Заговор братства"

Автор книги: Арно Штробель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Мы серьезная организация, Вернер. Сейчас мы могущественнее, чем какое-либо небольшое государство. У нас есть собственные законы, и эта группа будет нашей полицией, которая станет заботиться о проведении этих законов в жизнь. Если ее бойцам придется что-то предпринять, это будет не убийство, а соответствующее наказание тому, кто нарушил наши законы. Это такое же законное действие, как смертная казнь в Соединенных Штатах или в Советском Союзе.

– А вы, Фридрих, верховный судья, выносящий смертный приговор исходя из собственных соображений? Вы это хотели нам сказать?

– Да, Вернер, это так, я вынесу смертный приговор, если в этом появится необходимость. И противнику, и тому, кто был соратником, если он нарушит наши законы.

Все сидевшие в гостиной поняли эту явную угрозу.

Шоллер, Кремер и Ганс смотрели на огоньки пламени. Они уже приняли решение, причем произошло это не сегодня.

Доктор Фисслер спокойно выдержал взгляд Фридриха.

– Я уже однажды сказал вам, что думаю по этому поводу, но охотно повторю, если вы забыли. Мне безразлично, что другие дрожат перед вами, я такого страха не испытываю. Мне ясно, что мы должны применить давление, чтобы достичь цели симонитов. Однако мне не нравится то, что вы приказываете доставить сюда бандитов, которые по мановению вашей руки будет убивать людей. Я не смогу удержать вас от этого, это ясно. Но я не буду вас в этом поддерживать.

Старик встал и направился к двери. Всем своим видом он выражал обреченность. Открыв дверь, доктор обернулся и посмотрел на Фридриха.

– Чтобы справиться со мной, вам не понадобится банда убийц, Фридрих. Я старый человек.

Он вышел из гостиной.

На веранде доктор на минуту остановился. Он вспомнил время, когда Герман фон Зетлер основал братство. Тогда царили другие нравы. Герман с самого начала был очень целеустремленным. На его совести тоже числилось несколько человеческих жизней, но, каким бы противоречивым это ни казалось, у Фисслера было чувство, что старый Маг не был холодным, расчетливым убийцей. Он отдавал приказ только тогда, когда другого выхода действительно не оставалось. Вернер Фисслер впервые засомневался в идеях братства, обдумывая, не совершают ли все они преступление. Он подошел к своей машине и тяжело опустился на сиденье.

До дома доктор доехал, как в трансе. Он не мог сказать, встретил ли кого-либо по дороге, останавливался ли и что видел из окна автомобиля. Его голова была занята мыслями о братстве и о Фридрихе фон Кайпене. Он рассеянно бросил ключ на деревянный сундук в прихожей и прошел в свой кабинет. Сев за письменный стол, Вернер Фисслер прижал руки к вискам и закрыл глаза.

Он слышал Германа фон Зетлера, когда тот в первый раз рассказывал ему о своей идее.

– Мы объединим под своим руководством все народы, Вернер. Не войной, но разумом. Этой цели нам поможет добиться самая могущественная организация, которая только есть на планете, – католическая церковь.

Он, Вернер Фисслер, поверил, посчитал план выполнимым и поддержал его, хотя ему сразу было ясно, что до осуществления великой цели они с Германом не доживут. И фон Зетлер знал это. Может быть, именно данный факт убедил Вернера в том, что его другу нужна не личная власть. Он хотел величия для Германии – своей родины и мира на всей планете.

Основатель братства мертв, а его преемник делает те же самые ошибки, которые тридцать лет назад совершил тот, кто сам себя назначил великим полководцем. Тогда для Германии все кончилось катастрофой.

Невозможно, чтобы вы были таким наивным и думали, что мы сможем достичь этой цели без применения силы.

Да нет же, он был наивным. Не то чтобы совсем без силы, но ее применение должно было быть хорошо продуманным и контролируемым. Герман фон Зетлер ни в коем случае не собирался делать убийство главным оружием в борьбе за идеи братства и за то, чтобы оно получило власть.

То, что Фридрих фон Кайпен был совершенно другим человеком, было ясно с самого начала. Однако и Герман вряд ли предполагал, что мальчик станет просто сатаной. Фридрих фон Кайпен опасен уже сейчас и станет еще опаснее, чем может подозревать кто-либо в данный момент. Планам Германа не суждено будет сбыться, новая мировая империя опять придет к власти на штыках. Труд всей старой гвардии, тех, кто стоял у колыбели братства, пойдет насмарку.

Фисслер глубоко вздохнул и взял лист почтовой бумаги.

– Добрый доктор стареет, – сказал Фридрих и пожал плечами.

Всем своим видом он будто говорил, что сожалеет, но не видит в этом трагедии. Тем не менее Маг был разозлен. Он знал, что Фисслер будет возражать, но подобный отпор его поразил.

Впрочем, этим можно будет заняться позже.

– А теперь к делу. Господин Кремер, когда вы можете собрать первую команду?

К Дитмару Кремеру, как и к доктору Фисслеру, Фридрих обращался на «вы». Для этого не было какого-то особого повода. Просто так сложилось.

Кремер откинулся назад.

– Я возобновлю старые связи. В бундесвере есть несколько человек, высокопоставленных офицеров, которые мне многим обязаны. Начну с них. Я уверен, что они назовут мне молодых солдат, которые нам подойдут. Полагаю, мы получим определенные преимущества, если в боевую группу войдут люди, имеющие соответствующий опыт. У меня будет список кандидатов, которые покажутся моим друзьям подходящими. Мы проверим их, и я выберу лучших. В контакт с ними войду я сам. При этом рассчитываю на свое знание людей и на свою интуицию. Надо сказать, она меня никогда не подводила.

Фридрих кивнул.

– Хорошо. Сколько это займет времени? Хотя бы приблизительно.

Кремер задумался.

– Два-три месяца. Быстрее вряд ли получится.

Фридрих снова одобрил ответ коротким кивком. Затем он повернулся к адвокату.

– Курт, как обстоят дела с финансированием?

Шоллер ответил мгновенно:

– Я открою особый счет и буду ежемесячно переводить на него сумму из налога симонитов. Мы можем позиционировать группу как новую структуру службы безопасности. Таким образом, мы представим их в списках по заработной плате и всегда сможем ответить на вопрос, кто они такие.

– Так и сделаем. Делай все быстро и дай мне знать, когда приготовления будет закончены.

Затем он обратился к Гансу:

– Бойцы, которых пришлет Барион, будут жить вместе с группой в бывшем интернате. Люди Клауса – в помещениях для учителей, а наши – в комнатах учеников. Позаботься о том, чтобы там было все готово. У них будет свой повар. Я хочу, чтобы они жили автономно и не выходили из поместья. По крайней мере, в первые несколько недель. Уверен, что это будет команда, которой позавидует любая армия.

Фридрих скользнул взглядом по лицам сидевших около прогорающего камина.

– Может быть, когда-нибудь возникнет необходимость привлечь некоторых из них для моей охраны. Вот, собственно, и все.

Трое мужчин молча встали и друг за другом вышли, Шоллер последним. Сразу за дверью он протянул:

– Собственная охрана… Почему это напоминает мне об одном немце времен недавнего прошлого?

Это было сказано как шутка, но никто не рассмеялся.

Внезапно адвокат схватился за голову:

– Склероз! Я кое-что забыл. Мне нужно вернуться к Фридриху.

Он все еще стоял у двери и в секунду оказался снова в гостиной.

Фридрих был спиной к нему у окна и удивленно обернулся, услышав, что кто-то входит.

– Что такое, Курт?

Адвокат подошел к Магу.

– Фридрих, мне кое-что пришло в голову. Ты позволишь задать тебе вопрос?

– Да. Но только один. Я должен подумать о Фисслере. Слушаю тебя.

Шоллер прямо смотрел ему в глаза.

– Эта группа, о которой ты говорил. Ее бойцы на самом деле будут действовать лишь в случае крайней необходимости, не так ли? Я имею в виду, ты же не будешь…

– Я не буду что? – резко прервал его Фридрих. – Я не буду убивать каждого, кто мне неудобен? Тебе это пришло в голову, Курт?

Шоллер не выдержал его ледяного взгляда и отвел глаза в сторону.

– Да, приблизительно это.

Он собрал всю свою силу воли и посмотрел на Мага.

Фридрих несколько секунд задумчиво глядел на своего верного соратника, затем уголки его губ поползли в стороны. Сначала это была улыбка, потом он рассмеялся, и смех звучал все громче.

Курт Шоллер был смущен.

– Почему ты смеешься?

Фридриху понадобилось время, чтобы справиться со смехом.

– Потому что это действительно смешно. Некто, задушивший человека подушкой, вдруг задает такой вопрос. Я смеюсь, потому что человек, умеющий принимать неординарные решения и воплощать их в жизнь, стоит передо мной, как гимназист, получивший плохую оценку и боящийся идти домой.

Шоллер опустил глаза и тихо проговорил:

– Тогда были особые обстоятельства, Фридрих. Я сделал это потому, что речь шла о моей жизни.

– А что, ты полагаешь, я делаю здесь? Я, между прочим, занимаюсь тем, что пытаюсь понять, какие меры нужно предпринять, чтобы защитить жизнь более тысячи человек. Кто из нас двоих хуже? Тот, кто убил ради собственной выгоды, или тот, кто создает боевую группу, чтобы ее бойцы защищали нас всех? Ну, что скажет твоя совесть, господин адвокат?

Их глаза встретились, и на этот раз Шоллер выдержал взгляд Фридриха. Он твердо сказал:

– Да, ты прав. Но я все равно хочу знать, на самом ли деле эти люди будут действовать только в случае крайней необходимости. Совесть, которой я, по твоему мнению, не имею, все же существует. Примолкнувшая, вероятно, но все же не мертвая.

Фридрих заметил, что состояние Шоллера изменилось. Он увидел в глазах адвоката не просто упрямство.

Голова Мага быстро заработала. Его решение было твердым, и отступать он не собирался. С другой стороны, он не мог позволить себе получить в своих, казалось бы, таких сплоченных рядах еще одного противника. Хватит и Фисслера.

Он дружелюбно улыбнулся и положил руку на плечо Шоллера.

– Не беспокойся, Курт. Группа будет действовать только в случае крайней необходимости. Кто знает, может быть, мы никогда и не прибегнем к ее услугам. Просто я хочу принять все меры предосторожности. Мы зашли слишком далеко, чтобы позволить себе рисковать. Надеюсь, ты понимаешь это? Или нет?

Шоллер кивнул. Он не был простаком, чтобы принять такую незатейливую игру за чистую монету, но что оставалось делать? Фридрих дал понять, что разговор окончен:

– Хорошо! Я надеюсь, что смог успокоить твою примолкнувшую совесть. Мы должны работать. Доброго вечера, Курт.

Он отвернулся и снова подошел к окну.

Шоллер вышел.

Фон Кайпен положил в камин пару поленьев, достал из бара изящную стеклянную бутылку и налил себе французского красного вина. Затем он сел и стал смотреть на разгоравшееся пламя.

Его мысли снова обратились к доктору Фисслеру.

Старый врач несколько раз давал понять Фридриху, что не согласен с его методами руководства. Он даже позволил себе говорить с ним о его семейных делах. А теперь еще это! Он открыто критиковал его в кругу ближайших доверенных лиц. И не только критиковал. Чего стоят его демонстративный уход и слова, сказанные напоследок! Если Фридрих теперь что-нибудь предпримет против него, каждый из присутствовавших при разговоре сделает выводы. Соратники преданы ему, в этом нет сомнений, но, если он уберет одного из них, могут возникнуть осложнения. Другие примерят ситуацию на себя. Сейчас это совсем не нужно. Создание боевой группы было очень скользкой темой, потому что она была именно тем, чем Вернер назвал ее: командой убийц, которая подчиняется исключительно приказам Фридриха фон Кайпена. Если теперь…

Дверь снова открылась, и ворчание Джосса вернуло Фридриха от его раздумий в гостиную. Он в бешенстве обернулся, уверенный в том, что снова пришел Шоллер.

Это была Эвелина.

– Я не помешала?

Она бросила быстрый неуверенный взгляд на собаку, которая продолжала ворчать.

Фридрих слегка шлепнул Джосса по носу. Пес мгновенно замолчал и, поджав хвост, улегся у его ног.

– Нет, нет, входи. Садись.

Он встал и подошел к бару.

– Хочешь вина?

Эвелина села в кресло, в котором недавно сидел старый врач.

– Да, охотно.

Фридрих налил жене вина. Он был рад ее приходу. В последнее время отношения у них стали заметно лучше, что не в последнюю очередь было связано с тем, что она больше не вмешивалась в дела братства.

Эвелина не разговаривала с ним и о том, что он считал нужным предпринимать в воспитании детей, по крайней мере, если это касалось Германа. Франц был, по мнению Фридриха, слишком мягок, и он предвидел в будущем сложности с младшим сыном. Ну ничего, и из него он сделает настоящего мужчину!

– Есть проблемы? – Эвелина спросила это мимоходом, таким же тоном, каким спрашивают о погоде.

Она, как и муж, смотрела на языки пламени.

Фридрих протянул ей бокал.

– Проблемы? Нет. Почему ты спрашиваешь?

– Ах, я только предположила. Я видела, как Вернер вышел из дома. Позвала его, а он прошел мимо. Он показался мне несколько рассеянным, совсем не таким, как обычно.

– Мы немного разошлись во мнениях по одному незначительному вопросу. Ты знаешь нашего доктора. Иногда он бывает очень вспыльчивым. Вернер рассердился и ушел недоговорив. Завтра все забудется.

Он чокнулся с Эвелиной. Она улыбнулась и подняла свой бокал до уровня глаз. Фридрих заметил, что, хотя она улыбается, глаза у нее грустные, но ему-то что до этого. Она не вмешивается в его дела и выполняет свои супружеские обязанности. Она растит его сыновей и ведет хозяйство. И она все такая же красивая.

Фридрих оценивающе посмотрел на жену. Две беременности не оставили заметного следа на ее фигуре. Талия все такая же тонкая, как и прежде, грудь высокая. Фридрих почувствовал внезапное желание.

Он часто приходил в ее спальню тогда, когда у него возникали какие-либо проблемы в том деле, которому он отдавал себя целиком. Казалось, сложные ситуации его стимулируют. Эвелина никогда не говорила ни слова, но Фридрих был уверен в том, что именно в эти ночи ей хорошо с ним.

Он поставил стакан на маленький стол и встал.

– Ты все такая же красивая, Эвелина, как в тот день, когда я тебя впервые увидел.

Он смотрел на нее сверху вниз. Выражение ее лица изменилось. Улыбка исчезла.

Фридрих встал на одно колено, взял руку жены и нежно погладил. Она позволила это, но он почувствовал легкое дрожание ее пальцев, как будто она хотела убрать руку.

– Мы никогда не любили друг друга здесь, в гостиной. Перед камином, наслаждаясь его теплом. А может быть, стоит попробовать?

Его улыбка Эвелине очень не понравилась. Она обеими руками схватила свой бокал.

– Оставь меня, Фридрих.

Он ее не слушал. Снова взял за руку и заставил приподняться. Их лица были на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга. Не отводя от нее глаз, Фридрих взял у жены бокал и поставил его на столик.

– Я хочу, чтобы ты здесь и сейчас показала, что ты моя жена, Эвелина.

Он обнял ее за талию и притянул ближе.

– Фридрих, нет… Я…

– Ты моя жена, – повторил он.

А пальцы уже расстегивали пуговицы платья на спине Эвелины.

– Фридрих, прекрати! Я не хочу. Не сейчас. Пожалуйста!

Она попыталась оттолкнуть мужа, но он держал крепко. Улыбка его стала шире.

– Ты такая же упрямая, как Вернер, моя дорогая, и точно так же, как над Вернером, я одержу победу над тобой. У меня такое чувство, что тебе это даже понравится.

Одной рукой он прижимал ее к себе, а другой продолжал расстегивать пуговицы. Да сколько их там?!

Она попыталась упереться кулаками ему в грудь. Бесполезно. Попыталась вырваться. Безуспешно.

– Перестать, Фридрих! Мне больно!

Ничего не помогало. Все пуговицы расстегнуты. Верхняя часть платья скользнула вниз и обнажила ее плечи.

Эвелину охватила паника. Она должна вырваться! Попробовала вывернуться и застонала от напряжения. Фридрих рассмеялся. На лбу у него выступили капельки пота. Лицо покраснело…

– Я твой муж, Эвелина, – он тяжело дышал. – Я имею на это право.

– Нет! – гневно воскликнула она. – У тебя нет такого права!

Она изо всех сил лягнула его. Каблуком попала по лодыжке, и тотчас хватка ослабела. Фридрих вскрикнул и согнулся.

Эвелина воспользовалась моментом, чтобы выскользнуть, но к ней метнулась огромная серая тень.

Джосс! Он хотел помочь хозяину. Пес рванулся к ней и сбил с ног. Эвелина лихорадочно шарила руками по полу и наконец нащупала что-то твердое, узкое. Кочерга, стоявшая перед камином! Она схватила ее и, спотыкаясь, встала. Сделала один шаг. Джосс пригнулся, явно приготовившись к прыжку, и рычал. Пасть широко открыта, видны острые клыки. Глаза зло блестят. Эвелину сковал страх.

– Фридрих, – с трудом-выдавила она. – Убери собаку. Пожалуйста!

Ее муж все еще стоял, согнувшись, и потирал лодыжку. Вот он поднял голову, и Эвелина обмерла. Лицо его было искажено бешенством.

– Джосс, фас!

Он буквально выплюнул страшную команду, и Эвелина физически ощутила ненависть, вложенную в эти слова.

Тело собаки сжалось в пружину. В то мгновение, когда она прыгнула, Эвелина замахнулась кочергой. Джосс прыгнул на нее с невероятной силой, но это был его последний прыжок. Как будто со стороны Эвелина увидела, как железо вонзилось в тело собаки. А вот Фридрих вырывает у нее кочергу, поранив ее… Джосс рухнул рядом с креслом и остался там лежать. Несколько секунд он судорожно вздрагивал, как будто пытался бороться за жизнь, но шансов у него не было. Потом все кончилось. Он лежал без движения, язык вывалился из пасти, глаза закатились. Под собакой растекалась лужа крови.

Эвелина перевела взгляд с мертвого пса на своего мужа. Фридрих очень медленно выпрямился, не отрывая взгляда от Джосса. Ярость с его лица исчезла, уступив место растерянности. Это выражение Эвелина видела у своих сыновей. Так он стоял несколько секунд. Потом произошло невозможное, и это поразило ее еще больше, чем команда, отданная мужем собаке.

Из глаз его полились слезы. Фридрих фон Кайпен плакал, сначала беззвучно, потом навзрыд. Он сделал два неверных шага, опустился на колени, медленным движением наклонился вперед и зарыл лицо в шерсти своей мертвой собаки.

Плечи у него начали дрожать, и внезапно он издал вопль, который, хотя и был заглушен телом Джосса, пронзил Эвелину до глубины души и вызвал у нее самой слезы. Она вслушалась в себя, подумала, как посторонний наблюдатель, что ей нужно делать дальше, и поняла, что ничего не нужно.

Команда, отданная Фридрихом собаке, окончательно уничтожила остаток чувства к нему. Она ощущала бесконечную пустоту.

Эвелина встала, прошла мимо рыдающего мужа и вышла из гостиной, ни разу не обернувшись.

Закрыв за собой дверь, она услышала из комнаты новый крик. Он прозвучал как отчаянное «Нет!» ребенка, которого убивают.

Эвелина прошла к себе, даже не заглянув, как обычно, в детскую.

Только потом, очень нескоро, она разрыдалась. Она плакала не о Фридрихе, который натравил на нее собаку, и не о Джоссе, которого, обороняясь, убила.

Эвелина плакала об Эвелине.

5 августа 1969 года, Ватикан

Леонардо Корсетти смотрел на почтовую марку в верхнем правом углу белого конверта, который ему только что вручил посыльный. Марка была южноафриканская, проштампована две недели назад в Кимберли.

Две недели! Корсетти покачал головой. Ну как понять, что в наше время с его современными транспортными средствами письмо из Южной Африки шло в Рим две недели… Самолет летел туда несколько часов, и письмо могло быть получено на вторые сутки.

Он повертел конверт. Адреса отправителя нет. Письмо предназначено для конгрегации римской католической церкви[6]6
  Комиссия, ведающая важнейшими вопросами вероучения, культа, назначения епископов, управления церковью и т. д.


[Закрыть].

Корсетти подумал о том, что после второго Ватиканского собора, упразднившего эту структуру, прошло четыре года. Невероятно, но многие люди никак не могут понять, что этого святого учреждения больше нет.

Отец Леонардо откинулся назад и мысленно вернулся к примечательному вечеру перед окончанием собора.

Когда папа Климент Пятнадцатый объявил о конце четырехсотлетней римской инквизиции в ее старой форме, реакция членов курии была очень разной.

Большинство кардиналов и епископов открыто выразили удовольствие в связи с этим, а некоторые консерваторы, прежде всего кардинал Беннино Кампизи, были в ужасе. Высшей конгрегации, которую боялись сами папы, больше не существовало. Она была преобразована в обычную комиссию и получила новое название – конгрегация вероучения.

Для кардинала Кампизи это был конец карьеры. Его назначили руководителем новой конгрегации, но он не мог или не хотел идти в ногу со временем. Через полгода он попросил разрешения уйти на покой, в чем ему не препятствовали.

У Корсетти появился новый начальник, который в прошлом году и сделал его секретарем конгрегации. Кардинал Ян де Ример – довольно молодой голландец – считал, что у организации, преобразованной из инквизиции, должны быть новые приоритеты. Главной целью оставалась борьба с коммунизмом, где это только было возможно, но де Ример был не настолько одержим этим, как его предшественник. Оставалось время и для других дел.

Корсетти взял нож для разрезания бумаг и вскрыл конверт. Из него выпал белый лист, исписанный с одной стороны. Взгляд святого отца упал на последнюю строку, но это сделало послание еще более таинственным.

Доброжелатель – такова была подпись. Почерк несколько дрожащий, но тем не менее четкий. Ну что же, почитаем, подумал Корсетти.

Тот, кто будет читать эти строки, должен воспринять их серьезно, потому что речь идет о будущем католической церкви и жизни многих ее приверженцев.

Внутри церкви действует братство симонитов, целью которого является реформа, способная потрясти католицизм до основания. Членов курии симониты предполагают заменить своими людьми. Они служат во многих епархиях по всему миру и ни перед чем не остановятся. Некоторые из них уже находятся в Ватикане.

В составе братства есть боевая группа. Ее бойцы готовы убрать каждого, кто встанет на пути организации.

Будьте настороже и подумайте об этой информации, когда услышите о таинственных случаях смерти в ваших рядах.

Доброжелатель.

Корсетти опустил лист бумаги и задумчиво посмотрел на распятие, висевшее над дверью.

У него возникло странное чувство. Французы называют это «дежавю». Что-то эти строки ему напомнили, но он никак не мог вспомнить, что именно.

Отец Леонардо не в первый раз держал в руках подобное письмо, но интуиция подсказывала, что в этом было что-то особенное. Если бы только вспомнить, что кажется ему таким знакомым!

Корсетти встал. Он должен показать письмо кардиналу де Римеру. Потом нужно будет его еще раз прочитать и попытаться все-таки вспомнить, с чем оно связано в мыслях.

Вдруг дверь без стука отворилась, и вошел Симоне Аллессино, новый младший секретарь конгрегации вероучения. Лицо его было пепельным.

Отец Леонардо сразу понял – случилось что-то из ряда вон выходящее. Таким молодого жизнерадостного итальянца он никогда не видел. Аллессино застыл на пороге и стеклянными глазами блуждал по комнате.

Корсетти подошел к нему и схватил за плечо.

– Что с вами? Что случилось? Да говорите же!

Младший секретарь опустил голову и тихо сказал:

– Его святейшество… У него инфаркт. Он… Он умер.

Письмо упало на пол и осталось лежать перед столом. Корсетти одной рукой схватился за лоб, а другой нащупал спинку кресла, стоявшего рядом с ним, у стены. Он оперся на нее и медленно опустился на сиденье.

– Но когда… Как это возможно… Как мог… – запинаясь, пробормотал он.

Стрела боли пронзила его собственное сердце. Он не заметил, что Аллессино вышел.

Папа Климент Пятнадцатый умер.

Два дня назад кардинал де Ример был у святого отца. Они разговаривали о профессоре Крулле, немецком теологе, который стал известен своей теорией освобождения. Папа был недоволен деятельностью Крулля и просил де Римера провести расследование. Еще пять лет назад такое расследование повлекло бы за собой процесс инквизиции.

Климент Пятнадцатый ввел многие новшества, но в вопросах веры оставался консерватором и не терпел отклонявшихся в собственных рядах. Самой большой его заботой было сплочение и совместное выступление церкви.

Теперь он мертв. Кто последует за ним? Что последует за ним?

Леонардо Корсетти закрыл лицо руками.

О письме из Южной Африки он уже забыл.

7 августа 1969 года, Аахен

Атмосферу в гостиной в доме профессора Глассманна трудно было назвать благодушной. Срочность, с которой на этот раз созывали заседание совета братства, и, конечно, его причина отражались на настроении присутствующих.

Они стояли, собравшись по два-три человека, и взволнованно переговаривались. Речь шла на одну тему – смерть папы Климента Пятнадцатого и последствия этого события для братства.

Только Фридрих фон Кайпен выглядел абсолютно спокойным. Он единственный сидел на своем месте. Между большим и указательным пальцами он вертел карандаш, позволяя ему скользить. Но вот его острие уперлось в стол, и Маг просто стал неподвижен. Казалось, происходившее вокруг ни в малейшей степени его не интересовало. Наконец в гостиную неторопливо вошел хозяин дома, и все остальные сразу же сели. Место справа от Фридриха оставалось свободным – доктор Фисслер остался в Кимберли. Он плохо себя чувствовал и через Ганса сообщил, что не может себе позволить столь дальнее путешествие. Фридрих молча выслушал Ганса и не сделал никаких комментариев. Его не интересовало, будет старик присутствовать на заседании или нет.

В последние недели он вообще мало интересовался происходившим вокруг. Смерть Джосса радикально его изменила. Пропасть между ним и Эвелиной стала непреодолимой. Фридрих замкнулся и занимался только неотложными делами. Общение с кем бы то ни было он свел к минимуму. Даже Ганс мог попасть к нему лишь тогда, когда ему удавалось убедить фон Кайпена в том, что это крайне необходимо.

Гул голосов затих, и в гостиной воцарилась тишина.

Восемь пар глаз устремились на Фридриха, который все еще смотрел на карандаш в своей руке. Казалось, он не замечал взглядов.

Профессор Глассманн откашлялся.

– Господин фон Кайпен, мы можем начинать?

Никакой реакции.

– Господин фон Кайпен? Вам нехорошо? Может быть, вести заседание лучше мне?

Фридрих оторвал взгляд от карандаша и в недоумении огляделся, будто только что проснулся в незнакомой комнате и должен был сначала сориентироваться и понять, где он, собственно, находится.

– Что?

– Может быть, вести заседание лучше мне? – повторил свой вопрос Глассманн.

– Нет! Заседание веду я.

Маг встал и оперся руками о стол. Взгляд, которым он обвел присутствовавших, пробудил у Ганса надежду, что перед ними прежний Фридрих.

– Господа, я открываю внеочередное заседание совета братства симонитов. Первый и единственный пункт повестки дня – смерть папы Климента Пятнадцатого, последовавшая два дня назад.

Затем, как обычно, он начал ходить по гостиной.

– Господин Глассманн предложил нам собраться, чтобы обсудить последствия, которые смерть папы имеет для нашего братства. Или могла бы иметь. Позвольте мне вначале самому сказать несколько слов, а потом мы выслушаем мнения всех членов совета. Так вот. Предстоящая смена на престоле святого Петра не имеет для нас значения. И последствий никаких не будет. Все остается так, как было.

Послышался ропот.

– Я полагаю… – начал было профессор Глассманн, но Фридрих жестом заставил его замолчать.

Ганс возрадовался – по крайней мере, по виду это снова был Фридрих фон Кайпен. Тот, которого он знал и любил.

– Я сказал, что после мы выслушаем все мнения. После того, как я закончу.

Он продолжал ходить по гостиной, ни на кого не глядя. Да, это его манера!

– Пока у нас нет возможности как-то повлиять на выбор папы. Наши люди, которые работают в Ватикане, еще не настолько влиятельны. В данный момент мы не можем ничего сделать. Наше время еще не пришло.

Сказав это, он вернулся на свое место и сел.

Глассманн тотчас попросил слова. Фридрих кивнул.

– Господин фон Кайпен, я смотрю на ситуацию несколько иначе. Как вы наверняка знаете, в случае смерти папы все высшее духовенство – кардиналы, епископы и многие другие уходят в отставку. Это значит, что, за исключением кардинала – викария Рима, кардинала-камерленго[7]7
  Одна из высших должностей при святом престоле. После смерти папы римского до избрания нового понтифика камерленго выполняет особые функции.


[Закрыть] и еще двух-трех человек, в курии не остается никого, кто может быть уверен в том, что сохранит свой пост при новом папе. Конклав может начать заседание только на шестнадцатый день после смерти святого отца. У нас есть две недели.

Если мы не станем медлить и задействуем весь арсенал своих возможностей – деньги, компромат, ну вы сами все знаете, может случиться, что мы отыщем подходящего для нас кандидата и сможем обеспечить ему нужное число голосов. Смерть папы для братства – подарок судьбы. Мы должны использовать этот шанс и нанести упреждающий удар. Кто знает, когда нам еще представится такая возможность.

Глассманн был уверен в успехе своей речи и с удовольствием отметил, что присутствующие одобрительно закивали.

Фридрих ударил ладонью по столу. На лбу у него залегла глубокая морщина.

– Господин профессор, ваши рассуждения чужды реальности. Вы готовы пойти на любой риск, едва на горизонте замаячит призрак того, что братство сумело подчинить себе католическую церковь и вот-вот даст вам то, к чему вы так стремитесь. Вы думаете не о братстве, а о самом себе. Неужели вы всерьез рассчитываете на то, что мы могли бы запугать членов курии? Или прельстить их деньгами? Пустое. Речь идет о людях, вся жизнь которых связана с делами католической церкви, чья жизнь и есть сама церковь. Эти люди верят в то, что они делают, даже если вам это трудно осознать. Мы еще не готовы дать бой. Да мы и не собирались воевать, все должно было произойти само собой, постепенно. Никто бы и не знал, что мы пришли к власти.

Курия может иметь внутренние разногласия, но, когда возникают глобальные проблемы, она действует сплоченно.

Нет, нет, нет! Мы ни в коем случае не предпримем ничего подобного. Лет через десять наши люди в Ватикане займут все ключевые посты. Только тогда, и ни одним днем раньше, мы сможем думать о том, чтобы нанести решающий удар. Смиритесь с тем, что вы, вероятно, не доживете до этого, господин профессор. Однако уже с самого начала вам должно было быть ясно, что ваш вклад в дело симонитов принесет дивиденды не вам, а вашим сыновьям. Все. Дискуссия на эту тему закончена.

Профессор покраснел, и было видно, что он с трудом сдерживается.

– Господин фон Кайпен, это заседание совета. Решения принимаются на основе большинства голосов. Предлагаю поставить вопрос, следует нам в данный момент предпринять активные действия или нет, на голосование. Но до того, как мы проголосуем, я хочу прочитать одно письмо. Оно представляет интерес для всех членов совета.

Он вытащил из внутреннего кармана пиджака лист бумаги и развернул его. Затем Глассманн надел очки, лежавшие перед ним на столе, и прочитал следующее:

Уважаемый господин Глассманн, это письмо адресовано совету братства симонитов. Я считаю своим долгом сообщить, что С1 намеревается организовать боевую группу, члены которой готовы выполнять террористические акты, если С1 решит, что кто-то стоит на пути братства. Я знаю, что в будущем подобная необходимость может возникнуть, но то, что подобная группа будет подчиняться приказам одного человека, считаю недопустимым.

Так как теперь совет проинформирован о предполагаемых действиях, я надеюсь, что организация такой команды будет осуществлена только после общей санкции.

Вернер Фисслер.

Глассманн положил письмо на стол, и все взгляды устремились на Фридриха.