Текст книги "Заговор братства"

Автор книги: Арно Штробель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Они были в десяти метрах от веранды, когда дверь распахнулась и навстречу им кинулась Эвелина.

– Франц! О боже! Франц! Что с ним? Он ранен?

Она добежала до мужа и старшего сына. Фридрих остановился. Он смотрел поверх головы своей жены. Голос у него был ровный:

– Франц мертв.

Эвелина рухнула на землю.

Герман смотрел на мать, лежавшую на песке, но не мог даже шевельнуться. Его мускулы не получили сигнал от мозга. Его мысли по одной букве складывались в слова. И эти слова будут вечно гореть в его душе.

3 июня 1971 года, Кимберли

Эвелина схватила сына за плечо.

– Герман, прошу тебя! Ты должен поехать со мной.

Подросток, который за прошедшие три недели повзрослел на двадцать лет, нежно погладил мать по щеке.

– Нет, мама. Я много думал в последнее время. Я понял, что отец делал все для того, чтобы со временем я занял его место. Я буду руководить симонитами, если такая необходимость возникнет. А ты уезжай. Я тебя понимаю, но поехать с тобой не могу. Я нужен отцу и останусь с ним.

При этом он мысленно снова и снова повторял те самые слова, которые сложились в его душе в день смерти Франца, а затем добавил:

– У меня есть долг.

Эвелина не видела лицо сына, когда он это сказал, поэтому истолковала последнюю фразу по-своему. Между тем Герман имел в виду совсем другое.

Она опустила глаза и посмотрела на свои руки, едва видимые в темноте. Сейчас почти полночь, и, хотя ей было все равно, фрау Кайпен не хотела, чтобы кто-либо увидел свет в ее комнате, а тем более узнал, что у нее так поздно находится Герман.

После смерти Франца она почти не видела Фридриха. Врач сказал, что у мальчика произошла неожиданная остановка дыхания вследствие врожденной сердечной недостаточности. Фридрих зашел в ее комнату со свидетельством о смерти их младшего сына в руках.

– Читай! Я здесь ни при чем, – это было единственное, что он сказал, а потом снова ушел.

Через два дня после похорон он привел в дом собаку. С тех пор фон Кайпен уединился. Дверь его кабинета была постоянно закрыта, и он не отвечал никому, кто в нее стучал. Даже Ганс не мог попасть к нему. Пес. был с Фридрихом.

Эвелина проводила много времени с Германом. Они утешали друг друга и постоянно вспоминали Франца. Иногда при этом мать и сын смеялись, однако чаще это были грустные разговоры. Эвелина постоянно плакала.

Она несколько раз встречалась с Куртом Шоллером. Эвелина, сама не зная почему, выбрала для этих встреч дерево за бывшим интернатом – то самое, под которым Фридрих, еще будучи выпускником, сделал ей предложение. Правда, Курт об этом ничего не знал.

Когда Шоллер пытался ее обнять, она каждый раз испуганно отстранялась. Эвелина не могла выносить ничьи прикосновения, кроме прикосновений своего сына.

Через три дня после того, как она сказала, что решила уехать в Данию, Курт задал вопрос, который фрау фон Кайпен ждала и боялась услышать:

– Когда мы едем?

– Не «мы», Курт. Этого никогда не будет. Я поеду с Германом. Во мне осталась только любовь к моему сыну. Все, что было кроме этого, просто ушло.

Шоллер тяжело пережил ее отказ, но тем не менее вызвался помочь во всем. Он сказал, что будет ждать.

А теперь она сама услышала отказ. То, чего Эвелина больше всего боялась, приобрело реальные очертания. Герман остается в Кимберли.

Сын снова погладил ее по щеке и ласково спросил:

– Когда ты едешь?

Она смотрела на своего мальчика не отрываясь.

– Завтра ночью.

Эвелина взяла Германа за руки.

– Пока еще не знаю, как именно, но я обязательно свяжусь с тобой. Будь осторожен и не проговорись отцу. Он убьет меня, если найдет. Ты это знаешь.

– Тогда я… – взорвался мальчик, но Эвелина прервала его:

– Ничего страшного не случится, если ты будешь осторожен. Ты единственное, что удерживает меня в жизни, Герман. Однако я не могу остаться здесь, иначе произойдет еще одно несчастье. Делай то, что считаешь нужным, но помни о том, что есть Бог, хотя твой отец использует его имя и его церковь для своих целей. Не знаю, поймешь ли ты меня, но я должна тебе кое-что сказать. Братство симонитов с самого начала было основано на жажде власти и терроре, но я много лет не замечала этого. Я была увлечена ложными идеалами. Я знаю, как учили тебя, и мне известно, как это действует на молодого человека. Прошу тебя, обдумывай каждый свой шаг. Помни, что единственная истина в Боге и его слове. Если ты будешь в отчаянии или в чем-либо станешь сомневаться, читай Библию. Читай внимательно, и ты найдешь ответы на все свои вопросы.

Пообещай мне, что всегда будешь думать об этом.

Герман осторожно высвободил руки.

– Ах, мама, ты знаешь, что думают симониты о Боге и о церкви. Я понимаю твою тревогу, но не жди от меня, пожалуйста, невозможного.

Эвелина глубоко вздохнула.

– Герман, твой отец виноват в смерти Франца. Ты считаешь, что он был прав, когда стал воспитывать вас в своей вере?

Смущенный этим вопросом, Герман отрицательно покачал головой.

– Нет, конечно же, нет. Я его чуть было…

На лице Эвелины показалась слабая улыбка, но мальчик не мог в темноте ее увидеть.

– Человек, погубивший твоего брата, – вождь тех, кто научил тебя тому, что ты воспринимаешь как идею.

Они надолго замолчали. Мысли Германа быстро сменяли одна другую.

– Хорошо, мама. Обещаю тебе, что буду читать Библию.

– Вспоминай в это время меня, Герман. Представь, что это я произношу слова, которые ты читаешь. Больше я от тебя ничего не требую.

Он чуть помедлил, а потом тихо повторил:

– Хорошо. Обещаю.

Следующей ночью Герман стоял у окна своей комнаты на втором этаже и смотрел, как темное пятно, которое было его матерью, исчезло за углом веранды. Он знал, что приблизительно в километре от дома ее ждет машина Шоллера.

Герман повернулся и, не совладав со своими чувствами, заплакал. Через какое-то время он высморкался и вытер щеки. Потом еще раз произнес заветные слова и решил, что сегодня плакал последний раз в жизни.

У него есть долг.

Они стояли на перроне напротив друг друга. Стояли около поезда, на котором Эвелина навсегда уедет из Кимберли. Состав вот-вот должен был отправиться. Почти все уже прошли в вагоны. Рядом с ними стоял мужчина с потрепанным чемоданом. Он курил. Женщина тащила одной рукой кричавшего и упиравшегося ребенка, а в другой держала тяжелую сумку. В нескольких метрах поодаль замер хорошо одетый человек с седыми волосами. Он с любопытством озирался вокруг. Когда Шоллер посмотрел на него, мужчина понимающе улыбнулся и слегка кивнул. Шоллер улыбнулся в ответ и снова взглянул на Эвелину.

– Одно твое слово, – заклинал он. – Одно слово, и я поеду с тобой.

Она не ответила, и адвокат безнадежно добавил:

– Пожалуйста, Эвелина.

Она покачала головой.

– Я не могу, Курт.

Как это часто случалось в последние дни, ее глаза влажно заблестели. Она взяла его руки в свои и сказала:

– Во мне больше нет любви ни к кому, Курт. Осталась только любовь к сыну. После смерти Франца последние чувства, которые у меня еще находились для других людей, умерли. Мне жаль, но ничего не получится.

– Но ведь это был несчастный случай, Эвелина, – ответил Шоллер громче, чем хотел. – Ты, конечно, права, Фридрих не должен был так нагружать Франца. Но он не знал, что мальчик болен, иначе бы, конечно, вел себя по-другому. Я понимаю, что тебе от этого не легче, но это был несчастный случай.

Он освободил руки, нежно взял ее за локти и прошептал еще раз:

– Пожалуйста, Эвелина.

Фрау фон Кайпен заглянула ему в глаза, затем медленно покачала головой и сказала очень твердо:

– Нет, Курт, ты ошибаешься. Это был не несчастный случай. Я нашла один документ. Это медицинское заключение, которое Вернер написал почти два года назад. Доктор Фисслер настоятельно советовал обследовать Франца в больнице, потому что у него были очень сильные подозрения в том, что у мальчика что-то не в порядке с сердцем. Фридрих не показал мне это заключение и не съездил с сыном в больницу. Он знал это, Курт. Знал, что Францу противопоказаны физические нагрузки. Он все знал и все равно делал по-своему.

Лицо Шоллера вытянулось, и он в растерянности прошептал:

– Это невозможно. Не мог он так рисковать собственным ребенком…

Эвелина горько вздохнула.

– Он не любил Франца, потому что мальчик был похож на меня.

Эвелина видела, как лицо Курта мгновенно изменилось, скулы обострились, и черты стали очень суровыми. Больше всего, однако, изменились его глаза. Его живые глаза, которые даже в самых критических ситуациях не теряли блеска оптимизма, внезапно потухли, как будто кто-то выключил освещавшую их изнутри лампу. Он шепнул так тихо, что его едва можно было понять:

– Какой подлец!

А потом еще раз, громче:

– Какой подлец!

Эвелина наклонилась и взяла свою сумку, легким поцелуем коснулась щеки Шоллера и через мгновение оказалась на ступеньках вагона.

Курт понял, что у него осталась одна секунда.

– Эвелина! – крикнул он, но сам не двинулся с места.

Она обернулась, уже стоя на верхней ступеньке, а затем исчезла в вагоне.

Курт все еще стоял, не двигаясь и тупо глядя на платформу, пока последний вагон уезжавшего поезда не превратился в две маленькие красные точки. Его мысли сейчас занимала даже не Эвелина. Он не мог осознать факт, как мог Фридрих фон Кайпен так рисковать здоровьем – нет, жизнью – своего сына.

«Бесчеловечная тварь», – подумал он.

Внезапно мышцы Курта Шоллера напряглись, и в его глаза снова вернулся свет. Но теперь это был не свет радости жизни, а пламя ярости. В его голове возник план.

– Ты за все ответишь, чудовище, – сказал адвокат братства симонитов и пошел к машине.

Эвелина сидела в своем купе. Напротив нее расположилась старая дама в невообразимой шляпе. Она приветливо улыбалась соседке. Несколько минут фрау фон Кайпен смотрела на нее, не замечая ни ее саму, ни ее шляпу. Впрочем, никакой фрау фон Кайпен в купе не было. Теперь она звалась Даниэла Мюнгерих.

…Мысль была одна и та же – первый раз в жизни она намеренно солгала. Вернер Фисслер никогда не писал, медицинское заключение о состоянии здоровья маленького Франца.

Фридрих целый день не замечал исчезновения своей жены. Он бы, может быть, не заметил его и несколько недель, если бы вечером Хильдегард Мюллер не стучала в его дверь так долго, что он наконец, держа на руках маленького щенка, не открыл ей дверь и не заорал на свою бывшую учительницу. Что произошло и почему она устроила такой шум? Хильдегард сморщила нос, почувствовав запах собачьих экскрементов, но быстро совладала со своей мимикой. Она сказала Фридриху, что находит странным, что целый день не видела Эвелину. Не проявляя к этому никакого интереса, он высказал несколько предположений, причем совершенно невероятных, которые Хильдегард немедленно отвергла.

Наконец он сам отправился в ее комнату. Она оказалась пустой. Фридрих велел позвать Германа, чтобы расспросить его. Это была их первая встреча после похорон Франца. Герман держался спокойно и заверил отца, что видел мать перед обедом. Что она делала потом, он сказать не мог.

Ночью Фридрих фон Кайпен понял, что его жена сбежала.

Маг впал в бешенство. Он допросил всех своих людей – Курта Шоллера особо пристрастно – и почти непрерывно звонил по телефону. Задействовал все имевшиеся в его распоряжении средства, чтобы найти жену.

Все было напрасным. Эвелина фон Кайпен бесследно исчезла.

Между телефонными разговорами руководитель братства, на три недели выпавший из жизни, в какой-то момент пришел в себя и подумал о том, что исчезновение жены имело своим последствием, по меньшей мере, следующее: к Фридриху фон Кайпену снова вернулась энергия. Он опять может заниматься делами братства.

Пришло время посвятить в свои планы тех, кого это касалось.

26 июня 1971 года, Кимберли

Фридрих велел переоборудовать в комнату для собраний гостиную. Мебель оттуда убрали и поставили длинный стол, за которым хватало место для тридцати человек. Огонь, пылавший в камине, и непрямой свет ламп вносили диссонанс в рабочую обстановку, но фон Кайпен этого не замечал.

Было объявлено расширенное заседание. Наряду с Шоллером, Кремером и Гансом за столом сидели члены совета братства, а также доверенные лица из разных европейских стран. Некоторые из этих людей были хорошо известны у себя дома и играли важную роль в политике и экономической жизни своих государств.

В первый раз с тех пор, как Фридрих взял на себя руководство братством, встрече предшествовала трехнедельная подготовка. В данном случае Маг не полагался на свой дар импровизации и на свои таланты ритора, а подготовился как следует. От того, насколько убедительно он выскажет свои аргументы, зависело очень многое.

Фридрих замер в коридоре, перед открытой дверью, и на секунду позволил себе вслушаться в тихий гул голосов.

Затем он глубоко вздохнул и вошел, в бывшую гостиную.

Маг уверенно пошел к своему месту и заметил, к своему удовольствию, что все разговоры прекратились. Не доходя до стула, он встал перед камином и оглядел сидевших за столом. Этот выход он отрепетировал заранее, причем обратил внимание на то, чтобы стулья были поставлены так, что каждый мог видеть его со своего места. Пламя, горевшее за его спиной, таинственно подсвечивало его фигуру. Накануне Ганс ставил на это место модель.

На стене над камином висел знак братства симонитов.

Фридрих некоторое время изучал лица, все, без исключения, повернувшие к нему. На его губах заиграла легкая улыбка.

– Господа, я всех благодарю. Вас не остановили трудности долгого путешествия, и вы сочли возможным приехать, чтобы принять участие в этом собрании. Как я сообщил вам заранее, для меня важно присутствие каждого из вас, потому что сегодня я предполагаю обсудить с вами очень важный вопрос, а именно реорганизацию братства симонитов.

Послышались ропот и возгласы недоумения. Люди обменивались взглядами и пожимали плечами. Никто ничего не понимал. Фридрих ожидал такой реакции, более того, на нее он и рассчитывал.

Выждав немного, фон Кайпен продолжил:

– Я давно придерживаюсь мнения, что нам следует изменить некоторые основополагающие положения, если мы, конечно, хотим достичь своих целей в обозримом будущем. Тем не менее я долго медлил, потому что для этого должны быть изменены положения, разработанные основателем братства – господином фон Зетлером. Но больше медлить нельзя. События последних месяцев укрепили меня в решении сообщить о своих мыслях самым важным лицам в братстве симонитов, а это вы, господа.

Фридрих с удовлетворением увидел, что его последние слова вызвали на лицах присутствующих довольные улыбки.

– Мы должны исходить из сложившейся ситуации. У нас есть несколько проблем. Одна из них связана с поведением Юргена Денгельмана.

Несмотря на настороженность, которая мгновенно почувствовалась в зале, он, не смущаясь, продолжал свою речь:

– Денгельман импульсивен и самолюбив. Эти черты характера будут мешать симониту, если тому доведется встать во главе духовенства. Мы все подвергнемся опасности, если он, вопреки нашим ожиданиям, забудет об уставах братства. Если нам не удастся контролировать ситуацию, организация упустит верный шанс достигнуть цели и тогда все сделанное окажется напрасным.

Некоторые из присутствующих согласно кивнули, но никто не сказал ни слова.

– Как вы все знаете, Юрген Денгельман был единственным из наших людей, кому удалось войти в римскую курию. Если вы удивляетесь слову «был», я поспешу вас обрадовать. Сейчас у нас в Ватикане есть еще один такой человек. Он занимает ключевую позицию, и у него отличные виды на успешную карьеру внутри курии.

Напряженная тишина, прерываемая лишь потрескиванием горящих дров за его спиной, казалось, просто звенела.

– Денгельман ничего не знает о нашем успехе и не знает, кто этот человек. Вы тоже должны меня понять. Я не могу назвать его имя даже вам. Его не знает никто, кроме меня, и я полагаю, что будет лучше именно так все и оставить.

Сердце Фридриха забилось быстрее. Момент был решающим. В конце концов, это полностью его авторитарное решение, кто и что должен знать, но для продолжения собрания было важно, чтобы мнение оказалось единым.

К его удивлению, говорить никто не спешил. Фон Кайпен подождал, чтобы увериться, что, по крайней мере в этот момент, никто не настаивает на том, чтобы он назвал имя таинственного священнослужителя. Потом он продолжил:

– Перейдем к главной теме, которая намного более интересна, чем личность епископа Денгельмана. Позвольте мне ввести вас в курс дела.

Идея Германа фон Зетлера состояла в том, чтобы мы проникли во все структуры католической церкви и со временем осуществили нечто вроде внутренней революции, которая дала бы братству возможность получить огромную власть. Он представлял себе дело так, что недовольство в рядах духовенства будет таким, что вознесет одного из наших людей на самый верх. Как я уже упомянул, у меня давно есть основания сомневаться в том, что это приведет нас к цели. Тем не менее я ждал, не появится ли у плана господина фон Зетлера какой-либо шанс на успех. К сожалению, этого не произошло. Католическая церковь слишком хорошо организована, чтобы просто смотреть на то, как рушится ее власть.

Я хочу основательно изменить наши действия.

Я предлагаю прекратить привлекать внимание к братству. Больше никаких разговоров или дискуссий со священнослужителями об изменении устоев католической церкви. Ни одного слова об идеях симонитов. Пришло время изменить стратегию. В Ватикане полагают, что все священники, призывавшие к реформам, известны, наказаны, и опасность миновала. Если мы сейчас отойдем в тень, то укрепим их в этой вере. На службе церкви находится почти тысяча наших людей. Многие из них вышли из здешней школы, некоторые присоединились позже. Я предлагаю определить самых лучших и поддерживать их всеми средствами, которые имеются в нашем распоряжении. Подумайте, господа. Давайте больше не пытаться перетащить кардиналов настолько на нашу сторону, что они когда-нибудь выберут симонита папой. Это не сработает.

Я предлагаю пойти другим путем. Успех нас ожидает в том случае, если наши люди подчинятся традициям и будут вести себя так, что коллеги станут ценить их за верность церкви и учению веры. Это сработает.

Если папа или большая часть курии выйдут из наших рядов, потому что заслужат это своей репутацией, нам будет легко повернуть католическую церковь на службу своим интересам.

Две секунды отрепетированной паузы, затем фон Кайпен продолжил:

– Сверху кардинальные изменения осуществлять намного легче, чем снизу.

Снова короткая пауза.

– А потом, господа, придет ваше время.

Тишина.

Три секунды, четыре… И вдруг кто-то зааплодировал. Это был профессор Глассманн. Потом хлопать начал второй, третий. Мужчины встали, и раздались аплодисменты в шестьдесят рук.

Лицо Фридриха не изменилось, но внутренне он ликовал. Это был его триумф.

Ночью Фридрих сидел на веранде, все еще опьяненный успехом. Некоторые из приехавших в Южную Африку гостей ночевали в его доме, но все уже легли спать. Фон Кайпен налил себе коньяк, выключил все лампы и, окруженный бархатной темнотой, удобно устроился в плетеном кресле.

Он был доволен собой – все шло отлично. Даже те события, которые на первый взгляд выглядели трагическими, с более дальней дистанции оказались счастливым стечением обстоятельств.

Итак, что можно занести в актив? Он освободился от Эвелины. С тех пор как она уехала, никто больше не действует ему на нервы своими постоянными вопросами. Ему не надо давать никаких дурацких объяснений, и он может воспитывать своего сына так, как считает необходимым. Он, конечно, ее найдет, но с этим можно подождать. Дальше. Франц. Да, жаль мальчика, но этого следовало ожидать. Природа в большинстве случаев заботится о том, чтобы выживали лишь здоровые и сильные люди. Среди зверей то же самое. У больного или тяжело раненного зверя нет шансов. Печально, но смерть Франца была предопределена. Она естественна, а кроме того, пожалуй, правильна для братства и для великой цели его Мага.

Проблему с Денгельманом он практически решил. Строптивого епископа можно устранить в любое время, и никто не задаст ему вопрос, почему.

Все хорошо.

Фридрих отпил глоток коньяка и смаковал послевкусие благородного напитка. Он откинулся назад и посмотрел из-под крыши веранды на небо, на котором в эту ночь можно было видеть совсем немного звезд.

Внезапно фон Кайпен напрягся. Откуда-то со стороны донесся тихий шум. Это чьи-то шаги. Человек идет по площадке, посыпанной песком. Маг встал и сузившимися глазами вгляделся в темноту. Контуры фигуры обрисовались яснее – это Курт Шоллер. Адвокат подошел ближе и поднял правую руку на уровень плеча. И тут Фридрих понял, что он держит пистолет.

На секунду Фридриху показалось, что это дурная шутка. Шоллер находился совсем близко. И тут, как по заказу, из-за тучи появилась луна. Ну теперь хоть что-то видно. Некоторое время они смотрели друг на друга, затем Фридрих поднял бровь и спокойно спросил:

– Собрался на ночь глядя поупражняться в стрельбе, Курт? Мне эта идея не нравится. Ты можешь разбудить моих гостей. Мне не хотелось бы портить хорошее настроение, которое было у всех после собрания.

Для того чтобы рассмотреть выражение лица Шоллера, было все-таки темновато, но у Фридриха сложилось впечатление, что адвокат совсем не понял его слова.

– Я не собираюсь упражняться в стрельбе, – в этом голосе Фридрих едва признал голос Курта Шоллера. Он звучал монотонно, безжизненно. Так же равнодушно адвокат добавил: – Я пришел убить тебя.

Фридрих оторопел. Что случилось с Шоллером? Что его сподвигло на это? Может быть, сегодняшнее собрание?

Нет, бессмыслица. Сегодня вечером не произошло ничего такого, что могло бы вызвать у его адвоката внезапное помрачение рассудка. Кроме того, Фридрих вспомнил, что Шоллер в последнее время на все вопросы дает ему лишь односложные ответы: «Да», «Нет», «Не знаю»… Он посчитал, что у Курта плохое настроение, и не придал этому значения. Но с какого момента… Внезапно ему стало жарко. Эвелина! Причиной этому должна быть Эвелина. Но почему?

Потому что она оставила его, Фридриха? Или… Или потому, что она бросила Курта? Вполне может быть. Шоллер хочет убить его потому, что по какой-то причине считает, что он виноват в том, что Эвелина бросила его, Шоллера. Если это так, это означает, что его жена и Шоллер…

Вспыхнувший в нем гнев тотчас уступил место облегчению, потому что теперь он знал, что было причиной поведения Шоллера. Знать противника – значит, победить.

– Может быть, присядем? – дружелюбно предложил фон Кайпен.

Не дожидаясь ответа, он медленно опустился на верхнюю ступеньку лестницы. Рука Шоллера следовала за его движениями так, что оружие постоянно оставалось направленным на голову Мага.

Адвокат стоял, не произнося ни слова.

Фридрих так же дружелюбно кивнул, показывая, что понял ситуацию, и сказал:

– Ты собрался застрелить меня, Курт. А ты подумал, что будет после этого? Во-первых, ты всех перебудишь. Ты помнишь, сколько сейчас людей в доме? Тебя сразу схватят, и ты в любом случае умрешь. Но, наверное, ты это понимаешь, и тебе это безразлично. Во-вторых, после моей смерти полковник Вольф вскроет письмо, которое я ему передал не так давно. Там мое завещание и мои последние инструкции ему и его отряду. В письме есть такое указание: если я внезапно умру неестественной смертью, они должны найти и убить Эвелину. И уверяю тебя, она очень ненадолго переживет меня. Ты этого хочешь?

Рука Шоллера дрогнула. Так, он попал в точку. Голос Фридриха стал насмешливым:

– Ты прекрасно знаешь, что ребята Вольфа отыщут ее даже на дне морском. Вижу, что это тебе уже не так безразлично.

– Ты никогда ее не найдешь, – наконец разомкнул уста Шоллер. – Ты виноват в смерти своего сына. Ты не человек, ты чудовище. И сейчас за все ответишь.

Фридрих бросил быстрый взгляд в сторону, а затем снова посмотрел на своего адвоката. Все-таки фон Кайпен нервничал – много ли времени нужно, чтобы нажать на курок… Шоллер сделал еще один шаг к нему и теперь находился так близко, что мог упереться дулом пистолета в лоб Мага. Фридрих даже на расстоянии почувствовал холод металла.

Не двигаясь, он сказал:

– У меня есть еще один вопрос. Ты тогда задушил Геральда фон Зетлера подушкой?

Шоллер растерянно ответил:

– Нет, я его вообще не трогал. Он умер сам, а я просто решил воспользоваться ситуацией.

Фридрих даже кивнуть не мог – шевелиться было нельзя, ведь любое движение могло вызвать у Шоллера реакцию, и кто знает, какой она будет?

– Я так и думал. Я и тогда сомневался в твоей удали, но тем не менее взял тебя на службу. Я хотел дать тебе шанс, хотя ты и обманул меня. Вспомни, в каком ты тогда был положении. Теперь ты решил отблагодарить меня – собрался застрелить, да еще обвиняешь в том, что я убил собственного сына.

Фридрих глубоко вздохнул и дальше говорил уже не насмешливо:

– Все, что ты думаешь, неправильно, Курт. Во-первых, я не виноват в смерти Франца. Это был несчастный случай. Во-вторых, я знаю, что у тебя была связь с моей женой. В-третьих, я знал с самого начала, что ты не убивал фон Зетлера. В-четвертых, и это, вероятно, твоя самая большая ошибка, я знаю, что ты не в состоянии убить двух человек. Меня и Эвелину. Пожалуйста, убеди меня в обратном. Нажми на курок и убей нас.

Фридрих ясно увидел, что рука Шоллера задрожала.

В первый раз с тех пор, как он помнил себя, фон Кайпен ощутил страх. Маг знал, что его аргументы достигли цели, но Шоллер стоял совсем рядом и продолжал целиться в него. Что бы ни привело человека в подобное состояние, он безусловно может совершить спонтанный поступок.

Шоллер прошипел:

– Да, ты прав. Как бы я ни желал твоей смерти, я не могу убить человека. Однако то, что ты сказал, меняет дело. Я сделаю кое-что другое. Сейчас я уберу оружие и немного отойду в сторону. Ты медленно встанешь и спустишься ко мне. Мне нужно тебя изолировать на некоторое время. Я должен быть уверен, что смогу уехать отсюда и никто не кинется за мной в погоню тут же. Считай до трех и вставай.

Шоллер повел пистолетом в сторону, и в ту же секунду прогремел выстрел. Фридрих бросился на пол и откатился в сторону.

«Он все-таки выстрелил в меня», – подумал фон Кайпен, падая, и тут же закричал, зовя на помощь.

В доме послышался быстро приближающийся топот. Мага подхватили чьи-то руки, и озабоченный голос спросил:

– Господин фон Кайпен? Все в порядке?

И только сейчас он понял, что с ним ничего не случилось. Маг смотрел на человека, который наклонился над ним. Большие встревоженные глаза. Это были глаза не Курта Шоллера, а одного из охранников. Рядом с ним стоял один из его солдат.

– Да, все в порядке. Спасибо, – ответил Маг и легко, пружинисто поднялся.

Перед ним, рядом с лестницей, ведущей на веранду, лежал Курт Шоллер. Второй охранник склонился над ним и взял руку, чтобы нащупать пульс.

– Холодный. Видно, самопроизвольный выстрел. Прямо в сердце, – деловито сообщил он Фридриху.

«Свинья, – подумал руководитель братства симонитов, не отрывая взгляда от мертвого адвоката. – Из-за этого неврастеника я испытал страх и чуть было не лишился жизни. Он мог загубить нам все дело. Такой день испортил! В доме полно людей. Э, да теперь уже все равно».

Маг протянул руку и сказал, не глядя на охранника:

– Пистолет!

Тот тут же вложил в руку Фридриха поднятое с земли оружие. Маг направил его на мертвеца.

– Ты свинья, – сказал он громко, а затем выпустил весь магазин в неподвижное тело.

12 октября 1979 года, Кимберли

Герман поставил на стол чашку и посмотрел в окно. Его мысли сейчас были в прошлом. Он мысленно видел брата, который умолял отца остановиться и дать ему отдохнуть. Эта картина очень часто всплывала перед его глазами, и сейчас он слышал голос Франца.

Герман был рад тому, что он сейчас один. Фридрих фон Кайпен редко спал по утрам дольше, чем до семи часов. Когда его сын около восьми спускался вниз, отца чаще всего уже не было дома. Когда им изредка доводилось завтракать вместе, дело часто заканчивалось ссорой. Она начиналась, как правило, с какой-нибудь мелочи, и именно Герман гневно реагировал на безобидные замечания отца.

Сегодня его воспоминания прервал Ганс. Он сказал, что отец хочет поговорить с ним и просит зайти в кабинет.

Герман ответил, чуть выждав паузу:

– Скажи, что сейчас приду. Допью кофе, немного прогуляюсь и приду.

– Нет, Герман, отец велел прийти немедленно.

Герман решил не обострять ситуацию. Немедленно так немедленно. Интересно, что это будет – новая винтовка или лошадь?

Фридрих фон Кайпен встал из-за письменного стола, когда сын вошел в его кабинет. Он протянул руку:

– Сын, мои самые лучшие пожелания к твоему двадцать первому дню рождения.

Они обменялись рукопожатием, и Фридрих похлопал Германа по плечу. Серьезное выражение лица Мага было не совсем уместно в этой ситуации, но такие вещи он не понимал. Герман огляделся, ожидая увидеть новую винтовку с оптическим прицелом, но в кабинете отца оружия не было.

«Итак, это все же лошадь», – подумал он.

Когда отец торжественно поздравил его, у него мелькнула мысль, что в этом году должно быть что-то особенное. Ведь он стал совершеннолетним. Лицо Фридриха фон Кайпена заставило его в этом усомниться.

– Герман, сегодня особенный день, – начал он торжественно. – Мы празднуем твой двадцать первый день рождения. Детство кончилось, ты вступаешь во взрослую жизнь. Я решил, что с сегодняшнего дня ты будешь целенаправленно готовиться к своей будущей работе в братстве. Тебе пора активнее входить в руководство. Я введу тебя в совет, и ты будешь принимать участие во всех его заседаниях. Люди должны к тебе привыкнуть и научиться воспринимать тебя как моего преемника. В честь твоего дня рождения и одновременно в знак того, чтобы ты понял, как серьезны мои намерения, я решил посвятить тебя в одну из самых больших тайн братства. Пойдем, Герман!

Маг двинулся к двери, сохраняя все то же торжественное выражение лица. Удивленный Герман последовал за отцом. Они прошли по коридору, миновали кухню и спустились в подвал.

Детьми они часто играли в пустых комнатах громадного дома и в своих фантазиях переживали самые необыкновенные приключения. Он и… Он и Франц.

Слова!

Герман попытался отогнать воспоминания, нахлынувшие на него второй раз за это утро. Ему удалось совладать со своими чувствами, и он смотрел на спину идущего впереди отца почти равнодушно.

Подвал был огромный. Они сделали несколько поворотов, и наконец Фридрих остановился у стены. Перед ним стояла большая этажерка, на которой коротали свой век старые пыльные вещи. Такая же пыльная лампочка освещала все это весьма умеренно. Кругом громоздились картонные коробки, а рядом с ними лежали деревянные предметы, назначения которых Герман не знал. Паук сплел здесь свою искусную сеть вплоть до края этажерки. Фридрих бросил на сына многозначительный взгляд, а затем сильно надавил на край этажерки. И вдруг эта древняя мебель отодвинулась и открыла узкий проход.